Зеркало бесконечности

17 февраля 1948, Гётеборг, Швеция — Проснись и пой! — сказал Оскар, вырывая Лиама из сна. Он разлепил глаза, щурясь на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружевные занавески. Они точно закрывали на ночь шторы. — Вставай, любовь моя, — Оскар звучно чмокнул Лиама в щеку. Губы сами по себе растянулись в мягкой улыбке, — я приготовил тебе завтрак в постель. — По какому поводу? — прохрипел Лиам, приподнимаясь и протирая глаза ото сна. Оскар улыбнулся и поставил поднос с кофе и яичницей прямо на белоснежную простыню. — Разве мне нужен повод, чтобы порадовать тебя? Лиам хмыкнул и протянул руку, чтобы взять чашку. Черный кофе без сахара, как ему нравится, но вызывает отвращение у Оскара. — Это издевательство над кофе, — сетовал он, морщась. Первый глоток приятно разгорячил горло. Лиам прикрыл глаза, довольный. — Спасибо, — он приблизился к Оскару и с благодарностью поцеловал его в губы. Прошло чуть больше восьми лет с тех пор, как они впервые поцеловались. Лиаму сейчас было двадцать семь, а Натаниэлю уже пятьдесят восемь, у него все еще не было ни малейшего признака старения, в то время как у Оскара в уголках глаз и губ появились маленькие морщины, а на висках парочка седеющих волос. Три года назад они собрали вещи и уехали из Стрёмсунда, подгоняемые ненавистью местных. В какой-то момент весь городок узнал об их отношениях и об этом трубили из каждого угла. Оскар, зависимый от мнения общества, начал угасать, впал в депрессию и несколько раз упоминал о своем нежелании жить. Лиаму пришлось взять ситуацию в свои руки. Он много ругался с местными, — чаще всего это был Ноа — иногда ему отказывали в продаже продуктов и других необходимых вещей, вечные осуждающие взгляды, отвращение, ненависть просто потому что ты существуешь. Даже обросший толстой кожей и нечувствительный к мнению людей, Лиам не выдержал натиска со стороны общества, а потому было принято окончательное и бесповоротное решение уехать из Стрёмсунда в другой город. Выбор пал на Гётеборг, расположенный на западном побережье в устье реки Гёта-Эльв. Каналы в голландском стиле и теннисные бульвары сразу привлекли внимание Лиама, который обследовал город в первые дни. Оскар в это время оставался дома, распаковывал коробки и временно заделался затворником, отказываясь взаимодействовать с людьми. Дом в Стрёмсунде продали. Как такового спроса в маленьких городах на жилье не было, а потому это заняло немало времени. Когда нашелся покупатель, готовый переехать в ближайшее время, Лиам поехал в Гётеборг искать им другой дом, пока Оскар занимался упаковкой вещей и продажей. За годы, проведенные в Стрёмсунде, Лиам накопил достаточно денег, чтобы им хватило купить квартирку в Гётеборге. Это была светлая и просторная студия с одной комнатой в светлых тонах. На стенах гостиной и кухни висели совместные фотографии, коих накопилось немало за последние годы. Одна из них была особенно любимой у Лиама — на ней он и Оскар только заехали в эту квартиру, на полу стояли коробки, не было дивана и всякой мелочи, валяющейся на всевозможных поверхностях, Оскар обнимал Лиама за талию и широко улыбался, пока последний целовал его в щеку. Это был счастливый момент, знаменующий начало новой эпохи в их жизни. Все в жизни шло хорошо: конец войны, переезд, счастье с любимым человеком. Кто бы мог подумать, что Лиам, потерявший в какой-то момент все, обретет счастье, вновь влюбится и проживет с ним не один год? Где-то в душе разбитый и потерявший надежду Натаниэль радуется за другого себя. — Ты сегодня работаешь? — спросил Оскар, развалившись на кровати и раскинув руки. — Угу, — промычал Лиам, делая глоток кофе. Оскар вздохнул и перекатился на бок, подпирая голову рукой. — Жаль. Наши выходные так редко совпадают. Мне мало времени, проведенного с тобой. — Мы видимся каждое утро и каждый вечер, — фыркнул Лиам. — Ты не понимаешь. Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Что-то скукожилось в груди, вызывая неприятные ощущения. В этой фразе не было абсолютно ничего, что вызывало бы напряжение, однако Лиам почувствовал, как сковало тело. В последние несколько недель Оскар реагировал на разлуку с Лиамом странным образом — хмурился, злился, не хотел отпускать, каждый раз спрашивал где он был, почему задержался. Лиам отшучивался и переводил тему. Такой тотальный контроль был ему неприятен. — Я понимаю, — вздохнул Лиам, — но мне надо работать, чтобы нам было на что жить. — Во сколько ты придешь? — Не знаю, — пожал плечами Лиам, — около шести. — Но твой рабочий день заканчивается в пять, — нахмурился Оскар, — от работы до дома пятнадцать минут пешком. Лиам глубоко вдохнул, чувствуя раздражение. — Оскар, — серьезно начал он, — мы уже не раз об этом говорили. Мне не нравится твой контроль. Я не понимаю в чем проблема. Возможно, ты не доверяешь мне или сомневаешься в моей честности, но за все эти годы я ни разу не предал тебя, был тебе верен. Ты можешь быть уверен в том, что я никогда не посмотрю ни на кого другого, пока ты есть в моей жизни. В ответ я жду от тебя свободы, прошу не контролировать меня и не ограничивать в передвижениях, иначе нам придется прекратить отношения, потому что я не намерен терпеть такое отношение. Лиам закрыл глаза и выдохнул. Что ж, возможно, он перешел черту, возможно, поступил неправильно, прибегнув к шантажу, однако другого варианта у него не было. Как бы прискорбно это ни звучало, но в подобных отношениях он находиться не будет. Оскар смотрел на него широко распахнутыми влажными глазами. Во время речи Лиама он успел сесть, поэтому они были на одном уровне. — Ты несерьезно, — неверяще проговорил он, — Лиам, ты не можешь на полном серьезе утверждать, что бросишь меня из-за такой мелочи! — Могу, — спокойно сказал Лиам. Оскар всплеснул руками, задевая стоящую на подносе чашку, от чего она упала и кофе разлился на белых простынях. Никто не обратил внимание на эту неприятную деталь, ибо Лиам и Оскар сверлили друг друга взглядами: Лиам спокойным и серьезным, Оскар злым и неверящим. — Ты не уйдешь от меня, — тихо проговорил Оскар, словно это неопровержимая истина. — Прости? — Если надо, я запру тебя в этой квартире, но ты не уйдешь от меня. Мы слишком много пережили вместе, чтобы ты так просто смог отпустить и бросить. Брови Лиама поднялись до самых волос. Он не ослышался? — Приди в себя, Оскар, — теряя спокойствие, сказал сквозь зубы Лиам, — поговорим вечером. Он поднялся и вышел из комнаты, на ходу беря одежду. Сейчас Лиам не испытывал ни малейшего желания общаться и даже видеть Оскара. Подобное заявление перешло все границы, нарушило все нормы и устои их жизни. Все то время, что они провели вместе, их отношения были чем-то священным, нежным, недоступным для других. Лиам чувствовал себя безопасно и спокойно рядом с Оскаром, им было комфортно. Однако после переезда все изменилось. Поначалу они радовались новой жизни, новому месту. Лиам устроился на работу, Оскар был дома. Вечерами они разбирали вещи, читали книги или просто проводили время, наслаждаясь друг другом, утром вместе завтракали. У них была идиллия. В один день все изменилось. Оскар стал дёрганным, его что-то волновало. Лиам несколько раз пытался вывести его на разговор, чтобы он рассказал о том, что заставляет его чувствовать себя подобным образом. После нескольких попыток Оскар все же поделился своими страхами, что Лиам найдет себе кого-нибудь другого, что ему будет лучше без Оскара рядом, что переезд в большой город изменит их отношения. Тогда Нильссон убедил его в том, что ничто из перечисленного не сможет повлиять на их отношения. Оскар успокоился, но ненадолго. Прошло пару месяцев и паранойя вернулась. Однако в этот раз она переходила все грани разумного. Последний разговор тому подтверждение. Лиам умылся, переоделся в ванной и молча покинул квартиру. Дверь в комнату была приоткрыта, поэтому он увидел сидящего на кровати Оскара, смотрящего в пустоту. Лиаму не нравилось ссориться и видеть своего человека таким, но иначе свои мысли он бы не смог донести. Спокойные и хорошо подобранные слова не помогли, возможно, суровая и не отфильтрованная правда окажется действенней. 3 марта 1948, Гётеборг, Швеция

***

Дорогой друг, Надеюсь в скором будущем увидеть тебя. Получится ли приехать к нам в гости? Хлоя передает тебе огромный привет. На днях заезжал Кристиан. Он учится в медицинской академии. Говорит, что хочет пойти по моим стопам. Недавно он заинтересовался «Белой розой», собирает информацию. Не знаю для чего ему это, оно даже не связано с медициной. Как-то раз я спросил у него: «зачем ты занимаешься этим, сынок?». На что получил: «все люди, связанные с «Белой розой» были несправедливо наказаны. Я считаю правильным, чтобы хотя бы несколько людей знали и помнили их, чтобы их смерти были не случайными.» Порой я не понимаю, как я смог вырастить такого светлого и замечательного человека. Ему уже двадцать три, ты представляешь! Как быстро растут дети… Как твоя жизнь в большом городе? Как Оскар? Надеюсь в скором времени получить от тебя ответ. С наилучшими пожеланиями, Джеймс

***

— Где ты был? — с порога потребовал Оскар, стоило Лиаму только открыть дверь. — На работе, — медленно протянул он, снимая пальто. Лиам посмотрел на озлобленного Оскара, что чуть ли огнём не дышал от гнева. — Уже восемь вечера. — Да, я знаю, — спокойно сказал Лиам. — Твой рабочий день закончился несколько часов назад. Лиам вздохнул, успокаиваясь. Очень не хотелось начинать новую ссору, но ему буквально не оставляют выбора. После той ссоры они бурно помирились, однако несколько дней спустя у Оскара вновь случилось обострение, что повлекло за собой очередной конфликт. С тех пор это стала ежедневная практика. Нервы и терпение у Лиама не железные, сдерживать себя становится все труднее. Он стал больше курить, иногда после работы заходит в бар по пути, хотя раньше не испытывал любви к алкоголю, из-за чего и задерживается, приходя домой позже, что ведет за собой очередную ссору. Слава всем богам, что он может испытывать чувство опьянения. Раз стареть и умереть Лиам не может, то будет травить себя алкоголем и сигаретами. Хотя чего греха таить, он пробовал и что покрепче. Один его знакомый из бара предложил оценить опиум. С каких пор Лиам ступил на кривую дорожку? Как его жизнь превратилась в это? Алкоголь, сигареты, наркотики. Что дальше? Девушки, сомнительные заведения, странные компании? В общем и целом, Лиам осознанно или нет, но верно пытается загубить свою жизнь или в лучшем случае себя. Оскар более не вызывает в нем чувство окрыления и радости, он не чувствует себя счастливым рядом с этим человеком. То, что должно было быть началом новой жизни стало окончанием их счастья в прошлом. — Лиам! — потребовал ответа Оскар, когда Нильссон проигнорировал его и пошел мыть руки. Оскар засеменил за ним, упираясь рукой в дверь, мешая ее закрыть. — Ты даже не дашь мне спокойно сходить в туалет? — устало спросил Лиам, прекращая попытки создать себе уединение. — Я не уйду, пока ты не ответишь. — Прекращай, — чуть повысил голос Лиам, чувствуя, как раздражение, словно кот, скребется по венам. — Нет! — прошипел Оскар, надвигаясь на него, словно маньяк. Лиам бы увеличил расстояние между ними, если бы не был уверен в том, что справится со всем, что придумал его партнер. Оскар загнал Лиама в угол и уперся руками в стену позади, окружая и не давая выхода. Нильссон спокойно смотрел на него, не предпринимая попыток вырваться и увеличить расстояние между ними. Понятие личных границ в их отношениях почти стерлось — оба чувствовали себя достаточно комфортно, находясь близко друг к другу. — Где. Ты. Был? — с расстановкой повторил Оскар, приближаясь лицом к лицу Лиама так, что на щеке чувствовалось его теплое дыхание. Компрометирующее положение, не так ли? Должны ли так выглядеть возлюбленные? Лиам подозревает, что нет. — Не молчи, мать твою, — кричит Оскар, ударяя кулаком рядом с головой Лиама. — Отойди, — тихо попросил Нильссон, держась за последние крохи терпения. — Не отойду, пока не получу ответ. Лиам сжал челюсть. Что ж, терпение лопнуло. Он уперся ладонями в грудь Оскара и с силой толкнул, от чего тот сделал несколько шагов назад, увеличивая расстояние между ними и давая возможность выбраться из западни. — Иди к черту, Оскар! — прошипел Лиам, глядя в округлившиеся глаза мужчины, — я не заключенный, не раб и не твоя жена, чтобы ты допытывался до меня каждый день где и с кем я был. Не мои проблемы, что ты не доверяешь мне. Еще хоть один подобный инцидент и межу нами все будет кончено. Словно поставив точку в разговоре, Лиам развернулся на пятках и вышел из ванной комнаты, захлопывая за собой дверь. Кипя праведным гневом, Лиам не испытывал никакого желания проводить время в когда-то уютной и любимой квартире, что превратилась в клетку, в которой он чувствовал себя зверем в вольере, поэтому накинул легкое пальто и покинул квартиру, не оглядываясь. Хотелось уехать. Сменить имя, как он сделал в Германии, и покинуть страну, начать новую жизнь вдали от всего, что сейчас окружало его. Но будто что-то мешало ему, держало в этом городе, в этой стране и с этим именем. Сколько бы плохого не произошло за последнее время, раньше все было идеально. Лиаму нравилась его жизнь и внутри него это чувство воспротивилось мыслям о переезде. Однако сейчас ему нужно время. Подумать, что делать дальше, что будет правильно. Лиам вышел на улицу, вдыхая полной грудью морозный воздух. Он знает, куда пойдет. 4 марта 1948, Гётеборг, Швеция Лиам с трудом попал ключом в замочную скважину. Перед глазами все плыло, голова кружилась и была умиротворяюще пуста, руки слегка подрагивали, но он все же смог отворить дверь в квартиру. Чувствуя слабость в ногах, Лиам по стене скатился на пол и принялся снимать с себя одежду и ботинки. Он не помнил запер ли дверь, это было последним, что волновало затуманенный разум. Последний элемент одежды оказался на полу, и Лиам, держась за стену, поднялся на ноги. Кожа покрылась мурашками от слегка прохладного воздуха, а нижнее белье нисколько не спасало от холода. Хотелось упасть в мягкую кровать, завернуться в теплое одеяло и уснуть, уткнувшись лицом в подушку. В принципе план ему нравился, поэтому Лиам, шатаясь, побрел в комнату, где мирно спал Оскар, и свалился на матрас, кое-как укрываясь, и тут же погрузился в сон. Хотя бы на какое-то мгновение он почувствовал спокойствие.

***

Первым, что почувствовал Лиам, была головная боль. Настолько сильная, что казалось, будто череп вскрыли отверткой и иголкой тыкали в нервные окончания. Стоило ли мнимое спокойствие таких последствий? Солнечный луч, единственный говнюк, пробившийся сквозь шторы, будто насмехался над больной головой несчастного человека, светя точно в глаза. Лиам застонал и прикрыл лицо рукой. Никогда. Больше никогда в жизни он не доведет себя до такого состояния. Пусть его тело все еще молодо, но биологию не обманешь, а потому пятидесяти восьмилетний дед страдал от решений, принятых накануне. Собрав всю волю в кулак, Лиам поднялся, держась руками за голову. Судя по всему, время перевалило за полдень, а это значит, что он проспал работу и стоит ждать последствий своей опрометчивости. Лиам только надеялся, что его не уволят. Он зарекомендовал себя прилежным работником, никогда не прогуливающим, не отпрашивающимся и выполняющим свою работу на высший балл. Поднять свое тяжелое тело стоило огромных усилий, но нет ничего невозможного. Лиам, шатаясь, побрел в ванную комнату, дабы привести себя хотя бы в какой-то порядок. Душ действительно обладал лечебными свойствами. Обернув талию полотенцем, Лиам почистил зубы, побрил подбородок, оставляя усы, с которыми сроднился за последние года, и вышел. Далее по плану — крепкий кофе. Полчаса и несколько кружек кофе спустя Лиам почувствовал себя достаточно живым, чтобы переодеться и выйти в магазин. У них закончилось молоко и нужно прикупить что-нибудь к ужину, раз уж у него случился незапланированный выходной. Лиам оделся, поправил шляпу, натер ботинки и был готов выйти. Он дернул ручку двери. Заперто. Лиам нахмурился. Обычно, когда кто-то из них уходил из дома раньше, то захлопывал дверь. Снаружи ее не открыть, но изнутри достаточно всего лишь прокрутить ручку. — Ладно, — пробормотал себе под нос Лиам, — наверное, Оскар решил закрыть дверь на ключ. Лиам принялся рыскать по карманам, ящикам, полочкам в поисках своих ключей. Он даже заглянул в те места, где априори их не может быть. Всё-таки ночью он был немного не в себе и мог закинуть связку в любое место. Однако ключей не было нигде. Лиам подошел к двери и еще раз дернул ручку. Ничего. В груди поднималась волна гнева. Этого же просто не может быть, да? Оскар не мог запереть его в квартире. Не мог же? Лиам рассмеялся. Громко, надрывно, хватаясь за живот и сгибаясь по полам. Что ж, видимо, это тот самый толчок, которого ему не хватало. Он выпрямился, продолжая посмеиваться, снял верхнюю одежду и расположился на диване в гостиной. Лиам уже знал, что делать дальше.

***

Пару часов спустя наконец-то послышался звук открываемого замка. Лиам медленно поднялся с дивана и пошел в коридор, останавливаясь под аркой, опираясь на нее плечом и складывая руки на груди. Его поза выглядела обманчиво расслабленной. Открылась дверь, за которой показалась фигура Оскара. Гнев, что ненадолго поутих, вновь разгорелся, стоило увидеть мужчину. Как забавно перевернулась жизнь — раньше вид Оскара заставлял бурлить в груди счастье, а сейчас лишь злоба поднималась из самого нутра, словно цунами поглощая и затапливая все вокруг. — Привет, — спокойно сказал Лиам. Оскар вскинул голову и несколько секунд напряженно вглядывался в его лицо, — как работа? — Хорошо, — протянул Оскар, все еще выглядя настороженно, — как прошел твой день? — Замечательно, — Лиам опустил руки и оторвался от стены, приближаясь к Оскару на шаг, — проснулся с ужасной головной болью, хотел сходить в магазин, но вот незадача! Я не смог выйти из квартиры и найти свои ключи. Ты случаем не натыкался на них? — Они у меня. — Почему они у тебя, Оскар? — тихо, угрожающе тихо спросил Лиам, приближаясь еще на шаг. — Потому что я их забрал, — спокойно ответил мужчина, словно и не видел проблемы, не понимал. — Тебе нужно было отдохнуть дома. Я позаботился, чтобы ты отлежался. Мы не первый год живем вместе и я знаю твои привычки, ты не можешь долго сидеть на одном месте. — И ты подумал, что это хорошая идея — запереть меня дома, забрать ключи и лишить возможности выйти? Оскар пожал плечами, очевидно не ощущая себя виноватым. Лиам не мог осознать тот факт, что его мужчина действительно не видит проблемы в происходящем. Что доброта, искренность и справедливость, которые и нравились Лиаму больше всего, исчезли, оставляя после себя лишь сильную паранойю. Или же все дело в другом? Недоверие Оскара возникло на пустом месте, оно как болезнь поглотило их отношения, окрашивая яркие будни темными красками. Что же сподвигло его на ревность? Лиам никогда не давал повода сомневаться в его искренности, он был честен и верен всем, с кем когда-либо был близок. — Я делал это для тебя, — ответил Оскар после паузы. — Для меня?! — задохнулся Лиам возмущением, — для меня? Нет, ты делаешь это для себя, Оскар! Знаешь что? С меня хватит. Я уже говорил это тебе и не лгал. Между нами все кончено. Оставайся здесь, я перееду. Лиам развернулся в сторону спальни. Он не будет брать много вещей. Только то, что необходимо на первое время. У него до сих пор хранится контакт человека, способного предоставить ему документы. Он свяжется с ним, отвалит за это круглую сумму и уедет в другую страну, где начнет новую жизнь. Больше никаких отношений. Как бы красиво они ни начинались, всегда конец один. Ничто не вечно. — Что?! — крикнул Оскар, — о чем ты говоришь? Лиам! Но он не слушал. Поскорее собрать вещи и уйти оттуда — вот, что волновало Лиама в этот момент. Он уже дал слишком много шансов. Если человек не изменился после первого, не изменится и в последующие. Лиам ворвался в комнату, достал сумку и начал скидывать в нее одежду, не обращая внимания его ли она и что конкретно он берет. В голове набатом звенело: «уходиуходиуходи». — Ты не можешь! Лиам!!! Он застегнул замок и водрузил сумку на плечо, поворачиваясь к истерящему Оскару. Тот выглядел сумасшедшим — взъерошенные волосы, дикие глаза, трясущиеся руки. Удивительно, но это зрелище нисколько не трогало. — Пропусти меня, — потребовал Лиам, подходя к Оскару, что загородил собой дверной проем. — Лиам, подумай! Что на тебя нашло?! — Уйди с дороги, Оскар. Не заставляй меня делать тебе больно, — предупреждающе сказал Лиам. Его терпение давно лопнуло. Малейшее колебание и случится взрыв, сравнимый с извержением вулкана. — Нет, — Оскар засмеялся и вытащил из-за спины пушку. Лиам против воли отпрянул. Оскар выглядел, как сумасшедший маньяк. — Если ты уйдешь, я убью себя, — и подносит пушку к виску, снимая курок. — Ты в своем уме? Опусти пистолет, Оскар. Не будь идиотом. Был ли это блеф? Лиам не знал. Он уже не был уверен в том, что понимает Оскара, знает его. Единственное, что Лиам знал наверняка — он не поведется на манипуляцию, не останется. Решение принято. Окончательно и бесповоротно. Возможно, если бы он знал, чем закончится эта история, поступил бы иначе, но прошлое не воротишь и сослагательное наклонение в жизни никому еще не помогало. Лиам оттолкнул Оскара с прохода, не обращая внимания на заряженный пистолет в руках мужчины, и, не оборачиваясь, направился к выходу. Он сделал лишь два шага, когда в спину донеслось твердое: — Если ты сейчас уйдёшь, я выстрелю. Лиам замер. Он медленно повернул голову, глядя на Оскара из-за плеча, коротко и холодно произнёс: — Стреляй. Он был уверен, что Оскар блефовал. Но с другой стороны… может, пуля всё-таки убьет его? Может, это будет наилучшим окончанием его долгой жизни? У него никого не осталось, а единственный человек, который вызывал в душе трепет, сошел с ума от ревности и теперь направляет пистолет. Не на Лиама, нет. На себя. Лиам нахмурился. Он ожидал, что дуло будет направлено на него, но оказалось, что он недооценил степень сумасшествия Оскара. Последнее, что Лиам увидел, была кривая горькая улыбка, а затем прогремел выстрел. Оглушающе громкий, от которого в ушах появился звон. В воздухе оседал порох, пока тело Оскара мертвым грузом свалилось на пол. Лиам не мог дышать. Он чувствовал на лице капли теплой крови. Перед глазами все расплывалось, словно он попал в сон и вот-вот проснется. Но разве сон может быть настолько реалистичным? Разве во сне можно почувствовать запах пороха? Лиам перевел затуманенный взгляд на стену напротив. На ней яркими пятнами стекали капли крови вперемешку с мозгами. Совместные фотографии, как и вся их жизнь, окрасились кровью. Зрелище было омерзительным, до тошноты мерзким. Лиам сжал зубы, чтобы не опорожнить желудок, и посмотрел на раскинувшееся тело Оскара. Его когда-то яркие и живые глаза помутнели и смотрели четко перед собой, на виске зияла дыра от пули, пистолет валялся рядом с рукой. Все это было неправильно. Такого не должно было произойти. Они должны жить, но вдали друг от друга, найти счастье, но уже с другими людьми. Это неправильно. Лиам опустился на колени, продолжая смотреть в мертвые глаза Оскара. Он дрожащими руками закрыл его веки. Не было сил смотреть на них, на это лицо, которое в последний раз горько ему улыбалось. Это было последнее, что сделал Оскар в своей жизни. Лиам был последним, что он видел. Последнее, что заставило его чувствовать. Перед тем, как выстрелить в свою голову. Перед тем, как так запросто расстаться с жизнью. Перед тем, как… Лиам испустил дрожащий выдох. Разве это не его вина? Разве последним, что он сказал Оскару, было не безразличное «стреляй»? Почему он не предвидел такой исход? Почему допустил смерть человека? Почему решил уйти и оставить Оскара в этой квартире, которая навсегда омрачена и залита кровью? Лиам вдавил пальцы в веки. На что он надеялся? Стереть воспоминания? Развидеть эту картину, что теперь будет сниться ему в кошмарах? Нет. Он не виноват в том, что случилось. У Оскара была своя голова на плечах. Он сам уже принял решение, еще до того, как выстрелить. Он знал, что Лиам не останется. Знал, а потому решил, что умрет вместе с их отношениями. Разве не драматично? Хотелось смеяться, плакать и злиться. Лиам не знал на какой эмоции остановиться. Жизнь забавная штука, разве нет? Натаниэль потерял семью на войне, Лиам потерял единственного человека, который заставил его чувствовать спустя столько лет. Кем бы он ни был дальше, больше никогда не позволит произойти подобному. Раз его судьба терять близких — он просто не будет ни с кем сближаться. Лиам погладил Оскара по руке, поднялся, снял со стен совместные фотографии, когда они ещё были счастливы вместе и вышел за дверь, оставляя в этой квартире все, в том числе и свое имя. 15 апреля 1948, Мюнхен, Германия Леон Блумхаген вновь ступил на знакомые немецкие земли. После войны это место изменилось. Оно больше не казалось таким ярким и радостным, люди меньше улыбались, некоторые разрушения до сих пор не починили. Но он здесь не для любования. Месяц назад, когда Оскар убил себя, Лиам отправился в Стокгольм, где встретился с контактом, который сделал ему новые документы за круглую сумму. Лиам Нильссон погиб в результате нападения, а Леон Блумхаген родился и вырос в Германии, никогда не покидал пределы родной страны и всю жизнь провел в маленькой деревушке близ Мюнхена. Однако в возрасте двадцати двух лет решил переехать в большой город и попытать счастья в нем. Он выучился и работает журналистом. По официальным данным. На самом же деле Леон здесь для того, чтобы найти Джеймса. Из писем, которые он получал, Леон знает, что адрес друга остался прежним, а потому дорогу до дома найти было несложно. Он поднялся на нужный этаж и постучал в дверь. Спустя несколько секунд послышались шаги, а затем дверь отворилась, являя взору повзрослевшую копию Джеймса и Хлои. По подсчетам Кристиану Айдингеру должно быть около двадцати трех лет. Парень оказался высок и крепко сложен, его светло-карие глаза смотрели с подозрением. — Здравствуйте, вы к кому? — спросил Кристиан. — Добрый день, мне нужен твой отец. Он дома? Кристиан нахмурился и сжал дверь рукой. — По какому вопросу? — Мы старые друзья, — спокойно ответил Леон, глядя на непонятливое лицо Кристиана. — Вы слишком молоды для его друзей. Сколько вам? Двадцать? — фыркнул Крис и скрестил руки на груди, — хотя, признаться, ваше лицо кажется мне знакомым. Леон не сомневался, что когда-нибудь Кристиан узнает его. Как ни крути, они видели друг друга часто на протяжении нескольких лет. Только сейчас не хотелось вести диалог о ностальгии и вопросах почему же он выглядит так молодо, поэтому Леон коротко и ясно дал понять, что не настроен на светские беседы. — Где твой отец, Кристиан? Парень напрягся и уже не выглядел расслабленно. Его брови нахмурились, губы поджались. Он окинул Леона прищуренными глазами и коротко выдал: — Он умер. Месяц назад его и маму сбили недалеко от дома. Леон непроизвольно сделал шаг назад. Снова. Его снова преследует смерть. Каждая его личность начинается или заканчивается смертью кого-то близкого. Разве это не ирония судьбы? Умирают все, кроме него самого. Жизнь просто смеется ему в лицо и подкидывает очередную свинью. Леон глубоко вдохнул и взял себя в руки. Не время для самобичевания, он подумает обо всем позже. Сейчас у него другая проблема. Леон приехал в Германию, потому что был уверен, что тут его ждали, что вместе с Джеймсом они продолжат расследование его молодости, найдут ответы, которые не получилось в 30-е годы. Его цель нахождения в Мюнхене оказалась под угрозой, у него нет запасного плана. Почему он такой недальновидный? — Откуда вы знаете мое имя? — прервал молчание Кристиан. Леон поднял на него глаза. Неожиданно на лицо младшего Айдингера стало больно смотреть, его сходство с родителями мешало дышать, словно ребра сдавили легкие, перекрывая им доступ к кислороду. Он развернулся и ушел, игнорируя выкрик Кристиана. 17 апреля 1948, Мюнхен, Германия Леон сидел на летней террасе в кафе, находящееся недалеко от того, где они познакомились с Джеймсом. Он пил кофе и читал свежую газету, чтобы быть в курсе событий, происходящих в городе и стране в целом. Из последних новостей: было сокращено движение пассажирских поездов и транспортов американских, английских и французских войск, СССР потребовал, чтобы все поезда, идущие в Берлин из западных зон, подвергались досмотру. Леон захлопнул газету. Ему не было дела до экономики и политики, он не планировал лезть с головой в омут проблем между странами. Леон протянул руку, чтобы кинуть газету на стол, когда напротив него кто-то опустился на стул. Это оказался Кристиан Айдингер, одетый в светлый костюм, но с мрачным лицом. Леон вопросительно поднял бровь, молча задавая вопрос: «Какого черта тебе от меня надо?» — Как такое возможно? — потребовал Кристиан. Леон нахмурился. Он еще не научился читать мысли, стоит быть конкретнее, если хочешь, чтобы человек тебя понял. Однако он этого не сказал, а продолжил молча буравить взглядом Кристиана. — Я помню вас, Натаниэль. Леон втянул носом воздух. Слышать это имя спустя столько лет казалось возвращением в прошлое, домой, где тебе всегда рады, где тебя ждут. Никто не называл его Натаниэлем уже десять лет. — Вы с моим отцом были хорошими друзьями, — тем временем продолжал говорить Кристиан, — я помню вас. Последние годы папа часто упоминал ваше имя в разговорах, говорил, что скучает по вашим разговорам, писал вам письма, радовался, когда ему приходили конверты от Лиама Нильссона. Подозреваю, это ваше нынешнее имя? Иногда мама тоже вспоминала вас, вы ей нравились. Она говорила, что вы единственный, кто неплохо влияет на отца. Многие годы в моей жизни упоминалось ваше имя, а потом вы пришли к нам домой, сказали, что дружили с моими родителями, хотя выглядели на мой возраст. Вы показались мне знакомым — нечасто в жизни встретишь человека с такой запоминающейся внешностью. Поначалу я не мог вспомнить откуда знаю вас, но потом увидел фотографию, сделанную двадцать пятого декабря тысяча девятьсот тридцатого года, где запечатлены мои родители, я и вы, их старый друг. Что странно, так это тот факт, что вы нисколько не изменились с того времени, хотя по моим подсчетам сейчас вам должно быть около пятидесяти лет. — Пятьдесят восемь, — на автомате поправил Леон. Кристиан завис на мгновенье, уставившись круглыми глазами на Леона. Айдингер несколько раз моргнул, а затем всплеснул руками, чуть не расплескав кофе. — Как такое возможно?! — кричал Кристиан. — Тише! — прошипел Леон, приближаясь к парню и понижая голос, — я без понятия. Мы с твоим отцом изучали этот феномен, но не нашли никаких ответов. Я был бы очень признателен, если бы ты сохранил это в тайне. — Я могу помочь! — оживился Кристиан спустя несколько секунд молчания, — я неплохо разбираюсь в медицине. Леон покачал головой. Нет, он не хотел втягивать в это сына Джеймса. Не то чтобы он ему не доверял, нет. Дело в том, что расследование дела Натаниэля Веснински было единственным, что осталось живым и незаконченным с тех пор, как… — Нет, — вздохнул Леон, проводя руками по уставшему лицу. — Ладно. Раз вы не хотите получить мою помощь, что, кстати говоря, глупо, потому что я много понимаю в науке, могу предположить вам записи отца. Он вел дневник и хранил его у себя в столе в ящике с замком и никого не подпускал к своим записям. Подозреваю, что там была собрана вся информация про вас. Во всяком случае, ему уже нет дела до того, что я буду шариться в его вещах. Леон поднял покрасневшие глаза на молодого паренька с виду его возраста, но он только начинал свою жизнь, у него все впереди: карьера, семья, успех. В то время, как Натаниэль потерял все. Какой у него план? Что он будет делать дальше? Эта жизнь забрала у него слишком много. Боже, он даже не может состариться. Какая ирония! — Хорошо, — согласился Леон. Это была действительно отличная идея. Он был бы дураком, если бы отказался от подобного предложения. — Супер! — засветился Кристиан, — пойдемте ко мне домой прямо сейчас! Кстати, как я могу вас называть? Лиам? Натаниэль? — Сейчас меня зовут Леон Блумхаген, — ответил он, поднимаясь со стула и допивая остатки кофе. — Что ж, будем знакомы! Мое имя вы знаете. Может, перейдем на «ты»? — бодро болтал Кристиан, пока они шли вдоль домов по узким улочкам. — Можно, — бесцветно ответил Леон. Кристиан очень напоминал ему Джеймса — тот был таким же общительным и громким, душой компании. Любое место освещалось при появлении в нем старшего Айдингера. Оставшуюся дорогу до дома Кристиан без умолку болтал, рассказывая о своих буднях в университете, друзьях и даже девушке, которая ему нравилась. Леон не знал восхищаться ли наивностью и доверчивостью молодого парня или осуждать. Был ли он таким в свои двадцать? Нет. Натаниэль был неловким и слегка замкнутым. Его с самого детства готовили к службе, что сделало его безразличным к обычным мирским проблемам и жестким. У него были друзья среди сослуживцев, но общение с ними ограничивалось только стенами военной базы. Самым близким и лучшим его другом была и остается Вислава. Девушка, знакомство с которой было спланировано их родителями, девушка, что покорила сердце юнца с первого взгляда, девушка, что дала ему все, но с которой не получилось прожить долгую и счастливую жизнь. Девушка, что родила ему сына, которого он даже не увидел, которого убили немецкие солдаты. И посмотрите, где он сейчас. Общается с коренным немцем, сыном своего второго лучшего друга, ходит по земле людей, которые лишили его всего. Как иногда бывает жестока судьба, не правда ли? — Чай? — предложил Кристиан, пропуская Леона в квартиру. — Не нужно, спасибо. Просто отдай мне записи Джеймса и я уйду. Кристиан странно посмотрел на Леона, но промолчал, направляясь в кабинет отца. Леон тем временем осматривался в квартире, где когда-то проводил каждый праздник, куда приходил в гости, где ему были рады и всегда ждали. Здесь мало что изменилось, разве что появились новые фотографии на стене, запечатлевшие взросление Кристиана, старый диван сменился на новый и современный, повсюду были разбросаны мелкие вещи, на кофейном столике стояла полная пепельница, а рядом с ней какие-то документы и пустой стакан из-под виски. Комната пропахла табаком и утратой. Может ли оптимизм Кристиана быть его защитной реакцией? В конце концов прошло мало времени с тех пор, как Джеймс и Хлоя погибли. — Могу ли я побыть немного дерзким и попросить разрешения прочесть записи отца? — тихо спросил Кристиан. Леон обернулся на вышедшего парня, держащего в руках кожаную записную книжку Джеймса, потрескавшуюся от времени и частого использования, — папа никогда не разрешал мне рыться в его вещах. Даже после его смерти я соблюдал это правило. Однако эти записи принадлежат не только ему, но и тебе. Леон взглянул на Кристиана другими глазами. Сейчас он видел страдающего от скорби сына. Мальчика, что просил Натаниэля нарисовать его из-за своей запоминающейся внешности. Ребенка, которого не допускали ко взрослым делам и который по-прежнему соблюдал эти правила. Человека, что не до конца отпустил и осознал свою потерю. Сейчас как никогда раньше Леон понимает чувства Кристиана, ведь сам прошел через смерти близких. — Однажды я в одночасье потерял смысл жизни, — начал Леон, привлекая внимание Кристиана с книги на себя. Он смотрел перед собой пустым взглядом, явно мысленно находясь не здесь и не сейчас, — у меня была жена. Я безмерно любил ее, никогда не встречал настолько светлого и доброго человека. Мы поженились, а после меня забрали на фронт. Это был 1914 год. Отец с детства готовил меня стать солдатом, так что я следовал своему долгу. Пошел на войну, когда моя беременная жена и мама ждали нас с отцом в Варшаве. Мы обменивались письмами. Я писал любимой, сидя в окопе, пока над головой свистели пули. Затем немцы оккупировали Варшаву, наводили там свои порядки, расстреливали неугодных. Видимо, моя семья чем-то им не угодила и их убили за два дня до моего приезда домой. Прошло уже тридцать три года. Мне по-прежнему больно вспоминать о них, но я сроднился с пустотой внутри. Я говорю это к тому, что время не лечит, как бы грустно это ни звучало. Ты всегда будешь скорбеть. Единственное, что мы можем сделать для них, — продолжать жить дальше. Кристиан смотрел на Леона со слезами на глазах. В одночасье он превратился в того пятилетнего мальчика, с которым они познакомились много лет назад. — Я хочу продолжить дело отца и помочь тебе узнать почему ты не стареешь, — уверенно проговорил младший Айдингер. Что ж, если таково желание скорбящего сына, то кто Леон такой, чтобы отказывать ему в этом? — Хорошо. Приступим прямо сейчас.