Я забуду тебя уже завтра

Черный дрозд поёт даже, когда его об этом не просят. Даже когда его просят остановиться. Каждый раз одно и то же: он прилетает, поёт и через некоторое время улетает, оставляя призрачную надежду, что тот больше не вернётся. «Найди себе своих друзей» «Пожалуйста, не пой рядом со мной» «Не гнездись рядом, построй свой собственный дом где-нибудь ещё.» Но ведь это всего лишь птица, не так ли? Птичке глубоко фиолетово на чьи-то просьбы, она всего лишь делает то, что должна. Она несёт время и память, которые безумно важно сохранить, но от напоминания о которых хочется оглохнуть и не мочь слышать уже вообще ничего. В тёмном дворе, когда закат уже окрасил небо в тёмно-бордовые оттенки, лавочка была занята. Обычно она пустовала днями на пролёт, но в этот раз что-то изменилось. Там, где когда-то были шаги, голоса, присутствие, теперь лишь тишина, будто сама природа старается не нарушать одиночества. Птичка показалась издалека, немудрено было её заметить, учитывая, что над этим двором птиц обычно вообще не наблюдалось, кроме этой. Каждый раз, каждый день рано или поздно она бы сюда прилетела. Летя в тени умирающего дня, черный дрозд приземляется на ветке старого дерева, неподалеку от окна. Минутку погодя, он уже перелетел на старый вбитый в землю колышек около скамейки. Впервые он подлетел настолько близко. Он не спрашивает разрешения, не обращает внимания на взгляд, который его встречает, каким бы измученным, уставшим и разбитым он ни был. Дрозд просто как всегда начинает петь. Сначала тихо, осторожно, словно проверяя, услышит ли его кто-то. Но с каждым новым вздохом его песни все громче, и вдруг кажется, что мир вокруг начинает быть пропитан этим звуком, как будто в нём больше нет места для ничего другого. Закрыв уши, ничего не поменялось, звук не стал ни на йоту тише. В какой-то момент появилось резкое желание ткнуть себе в ухо чем-то острым, лишь бы не слышать этого пения опять. Хотя с другой стороны, было четкое понимание, что даже будучи глухим – умрёт каждый звук, кроме песни дрозда. Его пение ощущалось как тяжелый дождь, каждый звук – огромная капля, которая сама по себе больно не сделает, но заметно ударит, а если этих капель станет слишком много – вопрос «когда станет больно?» приобретет риторический смысл. Его песни всегда о чём-то напоминают, всегда к чему-то возвращают, как старое письмо, которое давно уже не ждали, и о котором все успели благополучно забыть, а оно всё равно пришло. Каждая нота — это кусочек чего-то ушедшего, чего уже нет и вероятно никогда уже не будет. Он поет неумолимо и безжалостно, и кажется, что каждый его звук пробивает в сердце очередную брешь, так будто оно уже не может больше выдержать. Он поет, как будто ничего не случилось, как будто время не ушло, как будто всё было так же, как прежде. Дрозда слушают, потому что нельзя его не слушать. Никто не просил этого, просили только тишины. Просили, чтобы забыть, чтобы не возвращаться к тому, что было. Но дрозд не уходит. Он не спрашивает, не извиняется. Он поет снова и снова, не думая о том, что несёт его голос: радость или горе. Эта птица просто поет, потому что ей нужно петь. Глаза закрываются, но песня всё равно проникает внутрь, становится сначала частью мыслей, а затем и смыслом всего существования. Песню невозможно остановить, пока дрозд сам не улетит. Она останется. Всё останется. Как и прежде. Вот-вот птица улетит и столь желанный покой будет обретен, хотя бы ненадолго. А вдруг он не вернется. Но дрозд снова и снова будет возвращаться. И, может быть, когда-нибудь этот звук станет привычным, и в нем уже не будет боли. Но сейчас лишь песня, при звуке которой встраивается лабиринт собственных воспоминаний из темнейших уголков подсознания. Лабиринт, откуда нельзя выбраться, пока дрозд рядом. И вот снова, как всегда, он улетает. Песня затихает, а вместе с ней исчезает и ощущение того, что было. И остаётся только пустота, которая, как и прежде, кажется бескрайней. - Как думаешь, он всё ещё помнит? - Конечно, помнит - Ну тебя-то понятно, тут никаких сомнений. А вот… меня? - Думаю, что тоже, может быть не так часто вспоминает, но на подкорке своего подсознания он хранит всё, это и делает нас живыми, не так ли? - А делает ли? - Пока мы остаёмся в памяти, мы остаёмся в мире. В том или ином виде. Пройдёт ещё немало лет, прежде чем мы исчезнем навсегда. - А если мы исчезнем быстрее, чем ты предполагаешь? - Посмотрим, пока тяжело сказать. - Но если мы пропадём – что тогда? Чем заканчивается всё? - Хорошим. - Ты бываешь излишне позитивным. - Потому что мы об этом узнаем не скоро, он не забудет. Эта чёрная птичка хорошо делает свою работу, пусть ему и кажется, что она несёт горе, она несёт светлую и добрую память. - А… она прилетала до? - Да, прилетала, но не пела так настойчиво, да и держалась не так близко. Не переживай, о тебе помнили до, помнят сейчас и будут помнить после. Мы не можем избежать боли и воспоминаний. Мы можем только научиться принимать их как часть своего существования. То, что вернется, не обязательно должно разрушить нас. Это может быть даже путь к пониманию себя, к тому, чтобы научиться жить с тем, что нам приносит боль, а не пытаться избавиться от этого. Боль может быть тем, что открывает нам глаза на новые горизонты, на новые способы быть с собой и с миром. Ты замечал одну интересную деталь? - Это какую же? - Каждый раз он умоляет птицу перестать петь, хоть и понимает, что дрозд его не послушает. - И что это нам даёт? - Он, возможно, пытается найти тишину, чтобы вновь понять себя. Мы часто ищем тишины, но не всегда понимаем, что она требует от нас гораздо больше, чем просто отказ от внешних шумов. Она требует способности принять собственные чувства и переживания, какими болезненными они бы ни были. Молчание или тишина — это не просто отсутствие звуков. - А что же тогда? - Это огромный труд над процессом внутреннего. В его процессе мы начинаем понимать, что нам мешает двигаться вперёд. Иногда то, что мы называем тишиной, — это не тишина, а чистый холст для отношений с нашими мыслями и эмоциями. Такая тишина может длиться много-много лет, ведь не всегда понятно сходу, как же жить дальше? - Но тогда роль дрозда сводится к нулю, разве нет? - Не совсем. Смотри – дрозд прилетает, он просит его улететь и не возвращаться, а он каждый раз встречает его снова. Нам не всегда удаётся контролировать то, что происходит в жизни будь то утрата, боль или воспоминания. Так и этого дрозда – он не может взять под контроль, хочет он того или нет – птичка вернётся. - Получается, что он обречен на это пение? - Это как посмотреть. Мы можем научиться прощать и принимать обстоятельство и нечто неизбежное, даже если это сложно. В какой-то момент приходит осознание, что от неприятных событий можно не только бежать прочь сломя голову, но ещё и найти в них уроки, которые помогут расти и менять отношение к жизни. Та же птичка, ты ведь заметил, что она причиняет ему много боли. Но этот самый дрозд, приносящий ужасные страдания может стать учителем, который научит его прощению и принятию. Всё это весьма циклично. Рано или поздно он осознает всё полностью, я уверен. Он всегда был смышлёным, если не самым умным человеком, которого я когда-либо знал. - Это правда. Он умён, рано или поздно обо всём узнает и всё поймёт. Скажи, а каково тебе видеть его таким? - Каким «таким»? - Пустым. Сломанным. Хотелось бы тебе, чтобы в тот день всё сложилось иначе? Чтобы ты остался? - Конечно, хотелось бы, а тебе разве нет? - Не знаю, я уже и не помню всего и не знаю, как пошло бы всё дальше. - Я открою тебе секрет – жизнь чудесная вещь, и какой бы трудной она порой ни была – отказываться от этого подарка – глупость. - Возможно ты и прав. - И всё же сейчас он заблудился. Последние слова повисли между ними. Голоса стихли. Они не исчезли, просто настал момент смотреть молча. Песня дрозда закончилась, унеся с собой ритм, который был не слышен обычному уху. Но для тех, кто знал, что искать, след от неё оставался в воздухе - едва заметный, похожий на послевкусие чего-то давно ушедшего. Пространство вокруг будто стало мягче, тоньше. Время - более вязким. Там, в другом слое реальности, он сидел на старой лавочке возле колышка. Вроде бы так обыденно, будто просто вышел покурить, опустив плечи. Но ведь он не курил. Он смог что-то услышать. Он что-то почувствовал. Не прямо — но достаточно, чтобы на короткое мгновение его дыхание стало глубже, глаза — чуть влажнее. - Он что-то чувствует. Ответа не последовало. За окном был вечер. По ветке пробежал легкий ветер, и одно-единственное чёрное перо оторвалось, полетело вниз и, пролетев сквозь границу двух реальностей, упало на другую сторону лавочки, ту что была дальше от колышка. Он заметил его не сразу. Только когда повернулся, словно по чьей-то подсказке. Перо было почти невесомым, будто оно не принадлежало ни одной живой птице. Он взял его в руку, повертел, прислушался к тишине. И впервые за долгое время не испугался. Страха не было – ни внутри, ни снаружи. Где-то вне его слуха, в том же месте, где ещё только что звучали голоса, в стороне, куда улетел дрозд разговор внезапно возобновился: - Он готов. - Не думаю. Пока что нет. Но впервые он не отвернулся. - Значит совсем скоро.

Берген, Норвегия, 2014

Эмиль сидел в своем дворе, в ожидании, пока его друг закончит с домашними делами и даст о себе знать. Ему было девять - ещё не подросток, но уже и не такой уж и маленький ребенок. Он носил футболку с динозавром, всегда слегка застиранную, и летом бегал босиком по плитке во дворе, где трава была колючей, а червяки уже давно стали частью ландшафта. Его друг жил недалеко по соседству, через один дом от него. Каждый летний день они проводили вместе, даже не договариваясь о встрече, они и без договоренностей знали, что они встретятся у одного из них во дворе, изредка дома. Зачем сидеть в четырех стенах, когда на улице такая прекрасная погода? Их постоянным летним развлечением было строить шалаши, которые они гордо называли «самые уютные домики». Тем вечером они строили очередное сооружение, которое должно было стать их тайным укрытием. Место они выбрали сразу – небольшое пространство между одним из старых деревьев и невысоким металлическим забором. Как полагается, каркас был целиком построен из веток, сверху – плед. Великолепная импровизированная крыша, жаль только, что дождя выдержать она не была способна. Сбоку лежала перевёрнутая коробка от микроволновки, которую родители Эмиля недавно купили. Предназначение этой коробки, казалось, было неизвестно даже им самим, но это и не было так важно. Важно было, что это их место, их «укрытие», то, куда можно прийти в любой момент и не остаться одному.  Со стороны, конечно, это были лишь детские забавы, значения которым взрослые никогда особо не придавали, однако для самих мальчишек это было нечто настоящее и сокровенное и далеко не игрушечное. - Та-а-а-а-к, ну вот и дом готов! - Стой-стой-стой! Мы же совсем забыли про окно, чтобы было всё видно. - Да, ты прав, сейчас что-нибудь придумаем. Им было весело вместе всегда. Даже, когда у одного что-то не ладилось в его повседневной детской жизни – второй всегда был готов оказать любую поддержку и развеселить своего друга. Это была настоящая дружба. Когда их жилище было полностью готово они начали что-то рассказывать, от чего пространство залилось громким смехом, тогда Эмиль резко приложил свой палец к губам: - Тише! Нас же услышат, а это наша секретная база. Тогда уровень громкости голосов опустился до шепота, а на смену смеху пришли истории и самые разнообразные темы для общения. Под вечер говорить уже не хотелось, впрочем как и возвращаться домой. Хотелось просто сидеть рядом и молчать. Такое молчание почему-то казалось оберегом от всех бед. Потом кто-то сказал: - Это же останется навсегда? Всё это? Моментального ответа не последовало. А уже через пару дней плед унесло ветром. Коробку кто-то успел раздавил, а ветки успели поломаться. Больше они туда не возвращались. Вдвоём они туда бы уже никогда не вернулись. Но один из них помнил всё это до самого конца. Я знал его ещё тогда. И знал, что мир умеет быть несправедливым… Насколько? Безгранично. Это осознание постигло меня еще очень давно, когда я сам был, что называется, метр с кепкой. Я никогда не имел широкого круга друзей и не тяготел к его обретению. Соответственно, и быть популярным в кругу моих сверстников мне не приходилось. Да и плевать я хотел на всё это. Реальный мир? Скукотища жуткая. То ли дело другой – выдуманный. На листах своего очередного альбома, или как модно его было называть в кругу рисующих ребят скетчбука, всегда можно было создать альтернативную реальность, в которую можно было сбежать, если настоящая по той или иной причине надоела. Причем если один выдуманный мир наскучил – перелистни страницу и начни создавать новый. Каждый раз, каждый лист – нечто совершенно новое, в отличие от обыденного серого мира, где каждый день одно и то же. О чём это я?.. Ах, ну да – несправедливость этой самой жизни. Жизнь прекрасна, безусловно, и я бы никогда не отказался от неё. Наглотаться таблеток? надышаться газом? Повеситься? Что за бред, ну зачем оно надо? Даже если повседневность – беспросветный тлен – всегда есть куда убежать. Вселенная литературы, искусства, кино и всего подобного иногда способны заменить весь физический мир. Как я уже успел заметить, кругом общения богат я не был. У меня был друг, с которым мы общались чуть ли не с самого детства. Я не помню, с какого возраста мы дружили, может лет с шести или семи, где-то так. И мне всегда казалось, что так будет всегда – мы с ним против всего мира, ну, как вам известно, дети весьма наивны, с чего бы мне быть исключением? Хотя обычно пути друзей расходятся из-за переезда, перевода в другую школу или нарастания разности интересов по мере взросления, в моём случае всё куда печальнее. Мой лучший и единственный друг умер, едва ли ему исполнилось девять лет. Вот так. Всего девять лет. Он не успел пожить. И я не успел помочь. Самое обидное, что я и не смог бы, как минимум в силу возраста, а как максимум – потому что меня не было рядом. На похоронах я испытал весь спектр негативных эмоций, я плакал и умолял мать и отца увести меня оттуда. В ответ я получил лишь: «мы не можем сейчас уйти, надо попрощаться с…» и прочие высказывания. Я не хотел с ним прощаться, ведь если я с ним прощаюсь – его больше не будет, никогда. Да и видеть тело своего друга в гробу девятилетнему ребенку… то ещё испытание. Такой мир меня совсем не устраивал. Мне не рассказали, почему он умер, как бы я ни просил того. Вероятно, оно было к лучшему, чего греха таить. С того момента я начал замыкаться в себе, как можно дружить с человеком, если он может вот так просто – уйти. Нет, я не виню своего друга, безусловно, умирать он не хотел, но такую утрату мне едва ли удалось пережить. Спустя некоторое время, когда мне было уже десять, мне пришлось познакомиться с другим мальчиком. Он подсел ко мне на лавочке, пока я мирно сидел и рисовал. Мне не очень хотелось заводить с ним разговор, друзей я себе не искал, больше не искал. Фобия, что все мои знакомые вот так запросто могут покинуть в любой момент разрослась во мне до непостижимых уму размеров. Однако, каким-то образом, он смог меня разговорить. Это был мой второй лучший друг, и его тоже уже нет с нами. Иногда, когда в саду по утрам я слышал чёрную птицу, мне казалось, что это он. Просто пришёл напомнить. Вот такая вот замечательная жизнь.