Everything will be okay

Если кто спросит, есть ли у Саймона Райли комплексы, какие-то внутренние загоны и проблемы, то он даже отвечать не станет. Просто смирит спросившего взглядом столь убийственным, что у того отпадет всякое желание ещё раз рот свой открывать. Жизнь, как говорится, была человеку намного дороже праздного любопытства.  И он, будем же честны, с тобой тоже так легко обо всем этом не говорил. Не делал того, стоило тебе начать так называемый “серьезный разговор”, желая как-то помочь. Мужчина открывался резко, словно неожиданный выстрел, а после тут же отшатывался, будто от запаха собственной гари, увеличивая между вами дистанцию. Гоуст всякий раз не мог избавиться от слишком явного чувства совершаемой ошибки: то самое мерзкое, тяжёлое ощущение в районе солнечного сплетения, из-за которого становилось невыносимо даже дышать. О каком-то существовании речи и вовсе не шло, ведь даже голова в такие минуты отказывала нормально работать, сфокусировавшись на одной-единственной идее, от которой тошнило: он портит тебе жизнь.  Калечит.  Своим нахождением в ней.  Своим ядовитым присутствием. Изломанный и переломанный, с омерзительным прошлым, которое он тащил за собой, словно колодку, и, скорей всего, будущим, которое сулило лишь усиление и так цветущего, словно мухоморы под гнилым деревом, ПТСР. И он, чёрт возьми, был ходячей миной замедленного действия, каким-то образом оказавшейся на твоём пути. Это откровенно ужасало. А факт, что он до сих пор был рядом, вовсе медленно убивал. Его мерзкое, гнилое до самого основания, тело должно было быть как можно дальше. В неком идеале - три метра под землей, где и полагалось.  И нет, суицидальных наклонностей у него не было. Он просто четко осознавал место, в котором однажды окажется: в Аду.  Дай бог еще в гробу, а не в ближайшем болоте. Он ведь любил тебя. А значит, единственным по-настоящему верным поступком было бы убраться к чертям собачьим, пока он окончательно не превратил твою жизнь в такое же выжженное дерьмо, каким была его собственная и… — Саймон, милый, — твой голос похож на спасательный круг, брошенный утопающему. Он заставляет мужчину вздрогнуть всем телом, открыть наконец-то зажмуренные до этого из-за слишком сильного стыда глаза, и света, исходящего от лампы, стоящей на прикроватной тумбочке, оказывается слишком много. Происходящее сейчас - пытка. Он перед тобой гол не только буквально, но еще и, блять, фигурально. И первый пункт - ерунда, норма и база. Его тело - всего лишь инструмент для убийств с кучей шрамов, на которые откровенно плевать. Его смущает второе. Тот факт, что последние жалкие крохи контроля, за которые он цеплялся, как утопающий за соломинку на этом блядском свете, были добровольно отданы в твои руки.  Это слишком непривычно. Настолько ново, что скованные руки дергаются непроизвольно. Нужно было сдерживать себя, ведь эти ебанные наручники с искусственным розовым мехом были не настолько прочными. Разорвать цепь - как палец обоссать, а вместе с ней и изголовье кровати. Важным было отметить, что было сделано это по его же идиотской воле. Вы шли к этому медленно, и каждый шаг отзывался в нем дикой болью: сводило кишки, выло само естество, ныл каждый гребанный шрам, будто предупреждая: «Остановись. Не оскверняй её. Ты — ошибка природы, у которой нет права на это».  Она просит о доверии только сейчас, затем, осознав, что оно с собой тянет, будет лишь жалеть. Это естественное развитие событий, столь же очевидный порядок вещей, как смена времен года.  — А теперь посмотри на меня. — И Райли слушается, словно выдрессированная тобой псина. Он в целом испытывал какой-то поистине щенячий восторг, стоило вам оказаться рядом, пускай на лице, ни в одном из движений мимических мышц, это и не отображалось практически никогда. С надетой маской - особенно. Но сейчас той, черт возьми, не было, и каждая его гребанная эмоция - как на ладони. Страх, смущение, откровенное непонимание, что вообще делать, говорить. Он в такой позиции - впервые, ебанная неизведанная территория. Но происходящее - не задание, отчего и устав негде взять, вместе с ним отсутствует под рукой тактика отступления. Только он, ты и его ебанное самоуничижение, сжирающее изнутри. — Умница.  Но тебя удовлетворить достаточно легко, получить желаемую и сладкую похвалу - тем более, ведь Саймону до тошноты, до ощущения желчи на корне языка нужно слышать о том, что он справляется, делает хотя бы что-то в этой своей жизни правильно. Что он не настолько конченный еблан, чтобы проебаться в сексе.  Глаза - первое, что ты вообще заметила в Райли. Они были карими, цвета древесной коры, сияющие под лучами солнца. Те слишком сильно выделялись на фоне чёрного угла, белые же ресницы вовсе делали чужой образ таким… расколотым, что невольно вгоняло в ступор.  Слишком нежно те выглядели, контрастируя с этой маской, которая выглядела даже забавно. Словно этот мужчина не избавился от синдрома пятиклассника, вот и таскался с этими рисунками на своих перчатках и балаклаве.  Смех, пускай и в голове, длился правда не особо долго.  Кольцо из пальцев мучительно медленно скользит от самой головки вниз, и Саймон вновь дергается, непривычный к такому темпу. Хватка сильная, сжимающая ствол так пиздецки идеально, что хочется толкнуться, ускориться. Ты давишь прямо под головкой ровно так, как нужно, и это - чересчур для и так воспаленного происходящим сознания. Лишает рассудка. Заставляет дырявую крышу течь лишь сильнее.  Вот только ладонь, мягко лежащая на бедре, дергаться не позволяет. Не потому что как-то давит, вовсе нет. Ты берешь страшного призрака не жестокостью и грубостью, граничащей с тем, когда нормальные люди уже коньки отбрасывают, - а мужчина ведь правда мог выдержать многое, то было уже множество раз на практике проверено, - а этой блядской нежностью, которую он ведь, по сути, и не заслуживал никак.  Ты в легкой ласке скользишь от колена выше, обводишь тазовую косточку, посылая по телу мерзкие мурашки из-за едва ощутимой щекотки.  Саймон Райли боялся её разве что в гребанные три, после - никогда. Ты же заставила его, судя по всему, откатиться во времени. Дегра-нахуй-дировать. Потому что он уже на грани. Всего из-за нескольких фрикций, этих поцелуев на животе, рядом с дорожкой волос, уходящей вниз. И того, как ты заставляла его внутренне метаться, управляла каждым вздохом, не позволяя взгляда от себя отвести.  Заставляла буквально лицезреть собственную слабость в твоем лице.  Свою погибель, на чьих губах сейчас - легкая улыбка, ради лицезрения которой мужчина весь мир в крови утопить был готов.  План на сегодня был весьма простым: связывание и дрочка с использованием игрушек. И всё бы хорошо, вот только тем, кого к кровати прицепили, был сам Саймон. Такой вариант, конечно, тоже был… чудесным, просто…  Слов подобрать на этот счет у Райли не выходит, ведь эмоции внутри как во время обсуждения, так и сейчас были слишком смешанные и двоякие. Мужчина попросту не умел их раскладывать по полочкам, когда они достигали подобных оборотов.  — Знаешь, я безумно люблю тебя и то, какой ты умный, но… — ты чуть меняешь свое положение, и Саймон едва ли не хнычет из-за того, что более не ощущает твоих прикосновений на своем члене. Этот подавленный звук находит отражение в изломе светлых бровей, в том, как дёрнулись его бёдра, а затем - скованные наручниками руки. — Сейчас тебе нужно перестать так много думать, Сай. Ты опять накручиваешь себя, да?  То, как хорошо ты его читала, пугало тоже. Никто не умел, даже члены команды, с которыми он провел несчетное количество миссий, времени как на базе, так и за её пределами, а у тебя это удавалось.  Ты замечала всё то, что он сам либо не знал, либо же предпочитал игнорировать настолько сильно, что оно забылось вовсе.  Стыднее и вместе с тем страшнее всего было признавать, что подобное Райли нравилось. Оно заставляло нечто внутри переворачиваться, а затем разливаться незнакомым, невиданным ранее, до встречи с тобой, теплом.  К счастью, ты видела и это, отчего вслух ни о чем говорить не требовалось. Протянув руку, ты перекладываешь вибро-яйцо поближе вместе с бутылкой смазки, а затем, схватив чужие бедра и выпрямив собственные ноги, резко так подтягиваешь мужчину к себе. Его задница - чертовски высоко, в следующий миг под поясницей оказывается уже подушка. Блядский свет… Такое заставляет покраснеть даже чертового призрака. Кончики ушей весьма ощутимо жжет, будто бы те несколько минут подряд активно дёргали. Ну, или же кипятком обдали.  От того, насколько открытой, уязвимой была данная поза становилось дурно. А еще от того, что именно ты… видела его таким. Невольное ощущение неправильности происходящего заставляло всё внутри сжиматься, возбуждение - уходить куда подальше, ведь сейчас единственным желанием Райли было попросить остановиться, сбежать, залезть в самый дальний угол, а затем провести в нем остаток вечера и ночи. Стыдно-стыдно-стыдно. До красных пятен, отвратительным узором расползающихся до самой шее, а затем - до плеч. До сжатых зубов так сильно, что желваки на щеках играть начинают. И до напряжения в теле столь отчётливого, что и так каменный Гоуст становится вовсе несгибаемым. Он просто замирает, колени его чуть сводятся вместе, и ты то позволяешь. Даешь шанс закрыться, спрятаться, прекрасно осознавая, что недавние действия были слишком резкими. Блять… Тебе нужно было предупредить, дать какой-то знак…  Ошибки в отношениях - нормально, главное - вовремя те замечать. — Сай, все хорошо, — поэтому ты подаешь голос, твои пальцы скользят нежной, едва ощутимой лаской по бедру. Райли в целом - сплошные мышцы, недвижимая и жёсткая скала, испещренная сколами то там, то здесь. Сейчас же каждый из таких виднеется лишь отчётливее. — Я смотрю лишь на тебя, твое лицо. И не опущу взгляд без позволения, обещаю. Каждый вбитый в тело инстинкт кричит о том, что доверять нельзя. В целом никому, кроме, пожалуй, Прайса, тот был исключением из множества правил Саймона. Однако сердце, эта молчаливая ранее единица, орет об обратном настолько громко, что отдается даже в ушах. Поэтому и сам мужчина не может кинуть то в какой-нибудь игнор. Да и в целом… даже без этих воплей - не смог бы.  Не с тобой. Ведь теперь ты тоже входила в этот прокаженный список ебучих “исключений из железобетонных правил”. — Хочешь, мы остановимся? — и это была опция, функция стоп, сколь бы далеко при этом вы не зашли.  А Райли… не понимает. Он мечется между желанием получить от тебя новую ласку, кончить, но при этом столь сильного возбуждения уже и не чувствует.  Лишь стыд за себя, свою неспособность отдаться моменту и удушающее желание забраться в самую дальнюю нору.  Ты эту эмоцию улавливаешь, поэтому, прикусив нижнюю губу, отстраняешься. Тебе требуется несколько секунд на то, чтобы снять с чужих рук наручники, а затем, скинув с кровати секс-игрушки, баночку смазки, улечься рядом. Грудью к чужой спине. Твои губы - на взмокшей от пота шее, нос проезжается по влажным волоскам на затылке.  — Хорошо, все в порядке, — продолжает срываться шепот с твоих губ, на который у Саймона нет ответа. Он в целом не был многословным кадром, в постели - тем более. Всякая фигня про грязные разговоры - совершенно не его. Поэтому ты брала эту часть на себя, каждый комплимент и фразу о том, каким чудесным, потрясающим мужчина был. — Ты умница, чудесно справился. Не думай о том, что у нас сразу этого не вышло, ладно? Так бывает, это нормально. И словам вторят твои руки. Одна - прямо по груди, она обводит соски, каждый из шрамов, оставшихся после пулевых, ножевых ранений. Тело Гоуста - история, но у Саймона она отражалась в карих глазах, в этом страхе, идеально запрятанном на самой глубине зрачков. Другая же так рано не останавливалась, она скользила до самого низа, чтобы по итогу вновь обхватить успевший чуть опасть член. Это заставляет мужчину вздрогнуть, низко и тихо застонать, вжимаясь в тебя сильнее.  — Ты умница, Сай. Всегда. — продолжаешь ты, уже куда быстрее скользя ладонью по всей длине, смыкая пальцы крепче ближе к головке. Райли нравился резкий, рваный темп, такой, за каким он не мог уследить. Поэтому ты старалась делать ровно так же: то ускоряться, то наоборот замедляться, не размениваясь сейчас на прикосновения особо нежные. Конечно, такое Саймону нравилось в том числе, но вместе с тем и грубость, не пересекающая границ. Он бы выдержал, но ведь суть была совершенно не в том, чтобы заставлять стискивать зубы из-за боли настоящей. Ей не было места в ваших отношениях, в спальне, где мужчина кое-как, откровенно боясь и сомневаясь, передавал тебе контроль - тем более.  Теперь, чтобы дойти до разрядки, Саймону требуется больше времени. Больше слов похвалы, поцелуев и зубов, сжимающихся на бледной коже, ведь солнечного света та, скрываемая под множеством слоев чёрной одежды, практически не видела.  Ты обводишь языком каждую из меток, каждый оставленный засос, ведь Райли все равно был в недельном крайне заслуженном отпуске. Следовательно, здесь можно было не сдерживаться. И с каждой прошедшей секундой, каждым движением руки-губ чужие стоны становилось слегка громче. Саймон в целом не был громким. Казалось, он до встречи с тобой и стонать то не умел особо, в целом какие-то звуки издавать, ведь ваш первый раз был до смерти неловким и непонятным. Тот… занимался сексом ранее, разве мог не? Просто, судя по всему, совершенно иначе, как-то более механически?  — Кончишь для меня, Сай? — ты прикусываешь мочку уха, слыша в ответ на вопрос мычание. Долгое, низкое, а следом - толчок бедрами, Райли прогибается в пояснице, бедра его мелко дрожат. — Скажи, ну же. Сложнее всего было приучить мужчину к разговорам. Тому, что нужно высказываться, говорить о чувствах: когда больно, неприятно, либо же своих желаниях. Если контроль он уже был готов передавать, то тут все было немного иначе.  Саймон дергается, качает сначала головой, совершенно не желая рта открывать, ведь язык ощущался разбухшим, крайне непослушным и каким-то… отдельным от тела? Не его часть, вовсе, сука, нет. Скорее тем, что не желало повиноваться, отчего единственное, на что был способен Гоуст первые пару мгновений - невнятные звуки-стоны. Казалось, еще немного - жалкие всхлипы, ведь, блять, этот вечер - одна сплошная моральная перегрузка, капитуляция для всевозможных систем.  — Да, б-блять, да… — в итоге кое-как хрипит он, откидывая голову назад, прямо на твое плечо. Глаза - абсолютно шальные и в той же степени больные, ведь весь внутренний мир разрывался. Больно и вместе с тем так до одурения хорошо, словно даже сладко. А сладкое Саймон ведь не слишком любил. — Только не останавливайся, с-сука, не надо.  Ты киваешь, прижимаешься губами к щеке, скользишь так ниже, пока пальцы лишь крепче обхватывают член возлюбленного. Ровно так, как надо. Иде-нахуй-ально, заставляя дрожать, откровенно плыть из-за этой ласки.  Кончает Райли, несмотря на все издаваемые ранее звуки, тихо. Он прикусывает нижнюю губу буквально до чертовой крови, изливаясь в твой кулак, пока ты сама едва сдерживаешься от того, чтобы не обхватить чужой подбородок, заставить посмотреть на себя. Саймон не страдал от всеми принятой и традиционной версии селфхарма. Ну, знаете, той самой, где лезвие скользит по запястьям и далее по списку. Нет, этот мужчина просто предпочитал загонять себя: на тренировках, во время заданий. Он делал все по-максимуму с той отмашкой, что не доводил тело до грани, когда это становилось опасно.  Не для него, на себя мужчине было до мерзкого плевать. Для других. Ведь от него зависели жизни бойцов в команде, они все - одно целое, связанные, поэтому нужно было держать себя в форме. Но он никогда не отказывался от чересчур горячего душа. Настолько, что до боли. Не чурался и недостаточно теплой одеждой, ободрать пальцы, сломать на тех для отвлечения ногти, ведь руки все равно постоянно в тактических перчатках. Никто не заметит. Кроме тебя. У вас впереди был долгий путь.