love is lonely

if we could go back to the moment we first met

would things have been a little different, how would it have been?

кажется, это уже превращается в традицию. вечер пятницы, бар в паре кварталов от дома, пять шотов текилы и иногда виски, медленная прогулка под музыку по ночному городу и утро с чугунной головой, зато без навязчивых мыслей. мыслей об одном из друзей в их небольшой компании, мыслей, которые преследуют хёка уже несколько месяцев и не дают отдышаться, ударяя точно под дых и выбивая из лёгких воздух, мыслей, в которых их вполне дружеские отношения заходят далеко за рамки этой самой дружбы. и вроде бы хёк давно уже не мальчишка, мог бы спокойно держать свои чувства под контролем и не ударяться в крайности, мог бы проходить мимо бара по дороге домой с остановки, но что-то всё равно тянет его к двери заведения, а бармен, которому он исповедался в пьяном бреду, улыбается приветливо и сочувственно, спрашивая: «тебе как обычно?», и бонхёк обречённо кивает, бросая ответную усталую улыбку, пока садится за барную стойку. джэвон (хёк прочитал имя бармена на бейджике в тот самый день, когда решился излить ему душу) никогда не вынуждает рассказывать, но по лицу его видно, что ему интересно узнать, случилось ли что-то, поэтому бонхёк уже после первой рюмки начинает жаловаться, и ему всегда становится от этого легче, пока хоть кто-то готов слушать и не осуждать, а молчаливое сочувствующее участие джэвона создаёт самую доверительную атмосферу. и так происходит каждый раз. каждую пятницу после восьми вечера. но не в тот злополучный день. бонхёк понял, что день его не удался, ещё утром, когда какая-то шустрая, но неуклюжая стажёрка на бегу задела локтем стакан с кофе в его руке, и только наличие футболки в сумке спасло его от нахождения на рабочем месте в испорченном свитере. вот только неофициальный вид футболки и «нелепые и бессмысленные отговорки» не устроили его шефа и стоили ему лишнего часа работы перед выходными, да и кондиционер, под которым стоит его стол, неделю назад сломался и работал только в одном режиме, и хёк весь оставшийся рабочий день молил всех богов, чтобы его не продуло, потому что оплачиваемый больничный перед отпуском он ни за что не получит, а аренду надо платить, да и просто жить на что-то тоже. в этот вечер хёк вошёл в бар с твёрдым намерением уйти из него через час после максимум пары рюмок чего-нибудь крепкого, но не слишком дающего в голову. джэвон улыбнулся ему, в своей обычной манере слегка наклонив голову на бок, и уже потянулся за привычной бутылкой текилы, но хёк жестом остановил его и устало взгромоздился на высокий барный стул. — я сегодня ненадолго. работа затрахала. налей чего-нибудь хорошего, но чтобы я не умер от головной боли. — ох, договорились. я тут держу одну штуку как раз для таких случаев — очень хороший виски с мёдом и ванилью, — джэвон на миг наклонился, ныряя вниз за стойку и выуживая оттуда почти полную красивую бутылку из матового стекла, — дорого, конечно, но один раз можно, тем более в целях профилактики. а с чего вдруг ты испугался головной боли? — давай, — улыбнувшись уголками губ, кивнул хёк, — да под кондёром сидел в футболке, боюсь, что градусы будут и без алкоголя, а у меня даже от самой маленькой температуры бошка трещит так, что проще её о стенку расшибить. — кошмар, как ты так умудрился то? джэвон подвинул к хёку стакан и облокотился на стойку, приготовившись слушать, но узнать о проблемах хёка на работе в тот день ему было не суждено. бонхёк начал поворачивать голову, чтобы размять затёкшую к вечеру шею, и вдруг так резко развернулся полубоком в другую сторону, что чуть не опрокинул свой стакан. джэвон удивлённо поднял брови, а хёк сделал страшные глаза и одними губами прошептал: — он здесь. джэвон с привычным напускным безразличием оглядел бар, будто бы просто в поиске новых клиентов, и увидел, что один из столиков поодаль занят двумя парнями, в более высоком и громком из которых он безошибочно узнал того самого, хотя видел его лицо лишь однажды на фотографии, когда пьяный бонхёк в очередной раз под конец своего визита улёгся на стойку и с тяжким вздохом уткнулся в экран телефона, на котором был новый пост объекта его воздыхания. — вот чёрт, я даже не видел, как он пришёл. видимо, уходил на склад… ну, может, он тебя не заметит даже? они довольно давно тут сидят, скоро уйдут, наверное. бонхёк вздохнул и как-то хрипло и сдавленно ответил: — заметит. без вариантов. я в его футболке, — и, предупреждая закономерный вопрос, пояснил, — он поделился, когда мы у него сидели, и кто-то мою рубашку кетчупом испоганил. я обещал постирать и вернуть, засунул в рюкзак и забыл, а сегодня вот снова пригодилась. джэвон сочувственно покивал и вновь бросил взгляд на парней за дальним столиком. они уже собирались уходить, о чём бармен сразу сообщил бонхёку, но времени подготовиться к встрече всё равно не было, потому что буквально через минуту за спиной хёка раздалось: — о, хёк! я тебя и не заметил. тебе, что, настолько понравилась моя футболка? мог бы сразу сказать, я бы отдал, мне не жалко. ладно, джун, бывай, ещё увидимся, я тут ещё поторчу. а что это ты пьёшь? блин, неплохо! а можно мне такое же, дядя бармен! ох, прошу прощения, ты, наверное, ещё не дядя, ничего, что я на ты? джэвон сразу понял, о чём говорил хёк, когда рассказывал о тэрэ как о ходячем стихийном бедствии. он выпаливал триста слов в секунду как настоящий пулемёт, а между делом умудрился дружески хлопнуть бонхёка по плечу, махнуть на прощание покидающему бар знакомому, сесть на соседний стул, крутануться на нём на все 360 градусов, отобрать у хёка едва начатый стакан, отхлебнуть из него и вернуть на место, а затем уставиться на джэвона. бармен не нашёлся, что ответить на эту тираду, и лишь сдержанно улыбнулся, поворачиваясь за бутылкой. зато хёку от него достался взгляд полный беспокойства и сочувствия. было ясно, что для него сейчас не лучший момент для такого идиотского времяпровождения, но выбора, кажется, не было. тэрэ шутил, громко смеялся, всё порывался вскочить и побежать на полупустой танцпол, тормошил хёка и донимал джэвона бессмысленными вопросами. когда он, наконец, сгинул на танцполе, куда сразу потянулся остальной народ, хёк вздохнул с облегчением и горечью, укладывая голову на сложенные на барной стойке руки. — кажется, я становлюсь мазохистом. мне давно уже пора прекратить пить и уйти домой, но я всё ещё здесь. у джэвона на лице отражались смешанные чувства. — если тебе станет легче, я могу делать тебе безалкогольное. или сбегай сейчас, я придумаю что-нибудь. — я не хочу убегать, хотя в то же время очень хочу. наверное, вся эта хрень, которую я к нему чувствую, совершенно нездоровая. вот он сейчас губит моё здоровье, достал уже своими глупыми выходками и вообще, разве можно так по-идиотски танцевать? — хёк махнул рукой в сторону танцпола, где тэрэ вытворял чёрт знает что, но танцем это можно было бы назвать лишь с очень большой натяжкой, — а я сижу, смотрю на это всё, слушаю его и думаю, что он пиздец красивый, хоть и раздражает. и пиздец хочу его поцеловать, чтобы он наконец заткнулся. джэвон печально усмехается. — пожалуй, с тебя сегодня правда хватит. будешь ждать его? — знаешь, ты прав. пойду домой, если повезёт, и не словлю простуду, мы завтра с ребятами собираемся, как раз схожу и немного развеюсь. в трезвом состоянии я себя хотя бы контролирую, а не как сейчас. хёк наскоро расплатился и вышел из бара в свежесть пасмурной ночи. он выпил не только больше, чем собирался, но и гораздо больше, чем привык пить, да и засиделся, поэтому о неспешной прогулке не могло быть и речи. пока он вбивал в приложение адрес бара, медленно списывая его с таблички, перед его плывущим взглядом выросла знакомая фигура. — эй, хёк! ты куда? — домой. — всё нормально? бармен сказал, ты заболел. давай я тебя провожу. вот за что бонхёк ненавидел тэрэ, так это за его мгновенно включающийся режим заботы. в такие моменты хотелось убежать и спрятаться в самый тёмный угол, чтобы не поддаваться искушению и не подкармливать призрачные предположения о взаимности чувств. но после такого количества алкоголя в мыслях был сплошной туман, голова давно отключилась, а остатки здравого смысла подняли белый флаг и добровольно сдались, побросав оружие. поэтому вместо того, чтобы твёрдо отказать тэрэ, бонхёк задремал на его плече на заднем сидении такси, едва подавив желание уткнуться носом ему в шею. но сдерживать себя с каждой секундой становилось всё сложнее, а тэрэ не был согласен оставлять хёка одного даже в его собственном дворе и сам взял его за руку, сжав так сильно, что хёк зашипел от боли. всё это было слишком. и тэрэ был слишком. наверное, он как нельзя лучше подходил под определение этого слова. скорее всего, поэтому хёк не смог устоять перед искушением. тэрэ слишком по-хозяйски зашёл в его квартиру, слишком долго отказывался уходить, слишком близко стоял, пытаясь ладонью определить, насколько у хёка горячий лоб. и хёк сдался. впился в губы напротив, словно заблудившийся в пустыне путник, с жадностью припадающий к ручью оазиса. но оазис оказался миражом, а на губах остался лишь горячий песок. спустя несколько остервенелых поцелуев, оставшихся без ответа, хёк ощутил довольно сильное давление чужих ладоней на своих плечах и отступил на шаг, уже сожалея о своём опрометчивом поступке. в блестящих глазах тэрэ он увидел непонимание. — хёк, может, не стоит? — а что тебя не устраивает? если не хочешь, не надо, тогда свали и не морочь мне голову. но вместо того, чтобы уйти, тэрэ лишь сильнее вцепился в плечи бонхёка. — эй, хёк, почему ты так себя ведёшь? в прошлый раз ты сбежал, сейчас тоже пытаешься сбежать. от чего? хёка словно током прошибло. в прошлый раз… тогда они тоже были пьяны, и хёк тоже полез к тэрэ, но не встретил сопротивления. кажется, ещё дня три после того вечера у хёка саднили губы. утром на его сообщение тэрэ ответил, что вообще ничего из произошедшего не запомнил, был слишком пьяный. а хёк хорошо запомнил. до самых мелких деталей. и надеялся, что это можно повторить, раз они снова пьяные. но расчёт оказался неверным. — а какого чёрта ты соврал, что ничего не помнишь? — я не врал. вспомнил позже, но не хотел тебя нервировать. я ответил, теперь ты отвечай. от чего ты сбегаешь? хёк устало отвёл взгляд и едва слышно сказал: — от чувств к тебе. доволен? а теперь съеби, умоляю, прекрати лезть ко мне в душу. только вытолкав ошеломлённого, и потому не сопротивляющегося тэрэ за дверь и запершись изнутри, бонхёк позволил себе выдохнуть и впервые за эти несколько месяцев расплакался. *** разумеется, хёк не пошёл на встречу с друзьями ни на следующий день, сославшись на простуду, ни через неделю и через две, выдумав подходящие оправдания. в таком подвешенном состоянии, в каком сейчас находились их с тэрэ отношения, хёку совсем не хотелось его видеть, а тем более притворяться, что ничего не произошло. он даже думал рассказать кому-нибудь из друзей о произошедшем, но почти сразу отбросил эти мысли. ынчан, как лучший друг тэрэ, сразу отметался, ханбин смог бы максимум предложить сделать вид, что они в отношениях, а ыйун и хёнсоб мало того, что всегда шли комплектом, так ещё и редко оказывались достаточно молчаливы, чтобы сохранить чужие тайны. поэтому история этого эпического провала хёка досталась лишь джэвону за очередным шотом текилы. — знаешь, я тебе даже отчасти завидую, — задумчиво проговорил джэвон, забирая у бонхёка пустой стакан и доливая в него остатки текилы из бутылки для себя после секундного замешательства, — по крайней мере, у тебя есть шанс остаться с ним рядом. у меня такого, к сожалению, не было. хотя он до сих пор носит под чехлом нашу общую фотографию. — он не знает? — взгляд хёка стал сочувственным и понимающим. — нет, — джэвон отрицательно покачал головой, — и не узнает. он сейчас ждёт мужа из армии. и пару лет назад они переехали в другой город. его муж не был против нашего общения, но я видел, как он напрягается, когда видит нас вместе. так что мне пришлось свести общение на нет. — у меня тоже вполне может быть так. никто не застрахован. — вряд ли. тэрэ знает о твоих чувствах, но всё это время пытался с тобой связаться. значит ему не всё равно. хёк опустил голову, поймав взглядом вновь загоревшийся экран телефона, где было бесчисленное количество пропущенных и непрочитанных от тэрэ. как бы сложно всё не было между ними сейчас, он оставался собой. молча принять что-то, что его не устраивает, явно было выше его сил, и он продолжал пытаться достучаться до бонхёка, хотя ответа ещё ни разу не дождался. это было так на него похоже. на них обоих. пальцы непроизвольно сжали край стойки, а на губе проступила капелька крови. хёк даже не заметил, когда так сильно закусил губу, и не почувствовал боли, пока не ощутил на языке солоноватый привкус железа. джэвон вдруг выхватил у хёка из-под носа телефон и начал что-то быстро печатать. — эй, ты охренел что ли? — нууу, наверное, да, — джэвон с виноватой улыбкой вернул чужой телефон на место, — но мне просто уже невыносимо смотреть на то, как ты бездействуешь. он тянется к тебе. почему ты так старательно его отталкиваешь? хёк ничего не ответил, судорожно открывая диалог с тэрэ. последнее сообщение было отправлено с его аккаунта и содержало предложение встретиться на следующий день. он поднял гневный взгляд на джэвона. — первые пару месяцев он тоже мне писал и звонил. сначала я сливался, потом перестал отвечать. и через какое-то время он прекратил звонить, — в голосе джэвона была такая ощутимая горечь, что хёка пробрало до мурашек и он сразу перестал злиться, — я не хочу, чтобы ты оказался на моём месте. знаешь, ведь… это очень больно. гораздо больнее, чем игнорировать, пока до тебя пытаются дотянуться. наверное, только эти последние слова, сказанные тогда джэвоном, и его едва заметно задрожавший подбородок заставили хёка не отменять встречу и даже прийти на неё на следующий день, хотя голова у него ещё не совсем отошла от очередного алкогольного террора напополам со слезами во сне. интересно, на что он вообще надеялся? тэрэ не появился ни через полчаса, ни через час, ни через три. больше хёк ждать не стал и вернулся домой, разбитый и опустошённый. ему казалось, что всё это было подстроено, что весь мир сговорился против него и всё это какой-то коварный план по уничтожению одной конкретной личности — ку бонхёка. и план этот словно пришёл в действие, когда уже ближе к двум часам ночи на его телефоне спустя более чем 24 часа молчания раздался звонок, и хёк узнал рингтон даже сквозь подступившую дрёму. тэрэ явно был выпивший, он то бормотал что-то так тихо, что это больше походило на шелест книжных страниц, то начинал громко и со смехом рассказывать странные истории, и из этих путанных разговоров хёк смог только понять, что тэрэ где-то рядом со своим домом, но потерялся в соседних дворах, которые, вообще-то, должен бы знать как свои пять пальцев, раз живёт там уже несколько лет. глупо было срываться к нему вот так запросто от одного пьяного звонка, но хёк сорвался. и бегал по окрестным дворам, пока не нашёл его, одиноко сидящего на скамейке у чужого незнакомого подъезда, устремившего взгляд себе под ноги. увидев хёка, тэрэ улыбнулся одновременно так радушно и печально, что у хёка колени задрожали от такой гремучей смеси эмоций на чужом лице. он тогда совсем не думал, не хотел догадываться, в чём причина этой внутренней бури тэрэ. было достаточно и того, что он сорвался к нему посреди ночи и ещё полчаса почти волок его на себе к его дому. видимо, даже холодный ночной ветер не выветрил из тэрэ весь алкоголь до конца, потому что когда они остановились у его подъезда, он, вопреки попыткам бонхёка снять со своего плеча его руку, развернулся, обнял хёка второй рукой и уткнулся носом ему в шею, прижавшись так, словно испугался чего-то. — тэрэ, прекрати, а, — в голосе хёка помимо недовольства звучал испуг, — мы пришли, поднимайся домой и ложись спать, время ночь, мне тоже домой пора. — оставайся, — едва слышно, но различимо пробормотал тэрэ, обжигая дыханием чужую чувствительную кожу у ключиц, — оставайся у меня. — кончай нести бред, ты давно уже протрезвел, — чем сердитее становился тон бонхёка, тем сильнее в нём проступал страх, — слезь с меня и иди домой. хёк попытался снять с себя тэрэ, но тот лишь сильнее прижался и вдруг начал целовать хёка в шею. это было настолько слишком, что вполне походило на его обычное поведение, но терпение хёка не было безграничным. одним сильным рывком он освободился от чужих рук, сделал шаг назад и со злостью уставился на тэрэ. — да что ты, блять, творишь? какого чёрта ты себе позволяешь? — хёк почти кричал, вылаивал слова. тэрэ выглядел сбитым с толку. — но ведь и ты меня целовал. разве это не одно и то же? — конечно не одно и то же, — хёк уже не повышал голос, но смотрел всё ещё фурией. — а что изменилось? — тэрэ беспомощно сжал в ладонях воздух и тут же расслабил пальцы. — все изменилось. тогда мы были пьяные, об этом можно было бы просто забыть и всё. — а сейчас? –а сейчас мы трезвые. и ты знаешь о моих чувствах. не думаешь, что это как-то пиздец хреново с твоей стороны? думаешь, мне не будет больно? — взгляд у хёка был пронзительный, а говорил он с таким презрением и одновременно с такой горечью, что тэрэ сразу понял — он перегнул палку. — блять… блять, хёк, прости. я вообще не знаю, чем думал, — тэрэ виновато посмотрел на хёка и провёл ладонями по лицу, слово сдирая с него паутину этого странного наваждения. хёк понял, что самое время поставить точку. — слушай, тогда сейчас я хочу сразу всё обсудить, чтобы потом у нас не было никаких идиотских игр в молчанку как в детском саду и, тем более, такого, что ты учудил. мои чувства к тебе совершенно нездоровые, поэтому если сейчас, когда ты уже обо всём знаешь, кто-то из нас переступит черту, будет пиздец больно нам обоим. думая, что ты причинишь боль только мне, ты ошибаешься. уж устроить нам одинаковые котлы в аду я сумею, и да, я угрожаю. мне всё это не нужно. я не жду особого ко мне отношения, но и делать вид, что ничего не случилось, тоже не буду. ребятам о моих чувствах ты, надеюсь, ещё не разболтал? — отрицательное мотание головой, — вот и хорошо, пусть и дальше не знают. давай просто общаться, как друзья, просто не такие близкие, как были до всего этого. думаю, это устроит нас обоих. получив слабый утвердительный кивок, хёк коротко и довольно холодно попрощался и вышел из двора, так и не узнав, что ему тэрэ хотел ответить на самом деле. и что согласился на условия хёка он только потому что видел — тот не настроен на диалог. ни объяснить, ни доказать сейчас ничего бы не получилось. и тэрэ сдался. хотя чувствовал, что не должен был. ведь на встречу он не пришёл, потому что с самого начала знал, чем закончится их разговор. и пил он в тот вечер с очень конкретной причиной — сбежать от собственной путаницы в голове, спрятаться от противоречивых чувств и утопить в стакане странное, непривычное, но такое внезапно сильное желание, чтобы хёк оказался с ним рядом. *** казалось, что они хотели как лучше, но как-то так получилось, что с момента их разговора всё покатилось по наклонной вниз. хёку вроде бы стало легче: он высказался, привёл ситуацию в порядок и расслабился. теперь он спокойно посещал все дружеские сборища, легко и свободно улыбался, шутил и снова стал похож на прежнего себя — спокойного, но язвительного, яркого и улыбчивого, но рассудительного и приземлённого. близкие были рады возвращению такого бонхёка, да и он сам, судя по всему, чувствовал себя в разы лучше и свободнее, чем когда влачил на своих плечах груз неозвученных чувств. вот только почему-то, если хёку стало проще, то для тэрэ всё обернулось гораздо сложнее. смена поведения в присутствии хёка для него, конечно, была неизбежна, но он не ожидал, что будет так сильно реагировать на всё это. тэрэ оставался собой, его по-прежнему было много, друзья продолжали вздыхать и многократно просить его заткнуться хоть на минуту, но всё это прекращалось, как только хёк появлялся в радиусе двух метров от тэрэ. всё навязчивое и всеобъемлющее присутствие тэрэ сразу сжималось до размеров одного его тела и становилось едва ощутимым. странно было быть так близко к хёку, но ощущать, что на самом деле между ними километры пропасти, дна которой не видно даже при помощи каких-либо увеличительных приборов. и хуже всего было непреодолимое намерение построить через эту пропасть мост, которое оставалось неосуществимым, потому что в глазах хёка, когда он иногда по случайности поворачивался к тэрэ, сквозили лишь горечь и бесконечная усталость. он устал от своих чувств, устал вынужденно находиться с тэрэ рядом и вечно избегать неловких ситуаций. а тэрэ скучал по нему, даже находясь рядом. осознание приходило к тэрэ постепенно, вслед за всё более сильными всплесками эмоций. сначала он просто раздражался, ловя на себе мимолётный равнодушный взгляд, потом уже по-настоящему злился, хотя продолжал себя сдерживать. хотелось запустить в бонхёка подушкой, закричать: «какого чёрта ты смотришь на меня как на пустое место?! я знаю, что это неправда, знаю, что тебе не всё равно, так почему?!», может, даже схватить его за плечи, заставить ответить, глядя в глаза, но тэрэ не мог позволить себе так сделать, даже окажись они наедине. к тому моменту он уже понял, что всё то время, что они с хёком ещё продолжали общаться без барьеров, он медленно, но верно шёл по тропинке, на которой многолетняя близкая дружба, больше похожая на отношение к члену семьи, незаметно превращается в мягкую, но сильную влюблённость, основанную на глубокой привязанности и доверии к человеку, и внезапно прекратившееся общение лишь заставило его ускорить шаг. теперь редкие тоскливые взгляды хёка, которые тэрэ раньше не замечал, стали его взглядами, а желание заботиться о нём проявлялось с утроенной силой, но и это приходилось в себе подавлять, чтобы не нарушать невидимых границ, которые хёк вокруг себя выстроил. ынчан довольно скоро заметил все эти изменения в друге и припёр его к стенке с вопросом: «какого чёрта между вами случилось и почему я ничего не знаю?», на что тэрэ смог лишь плечами пожать, ответив, что это не его тайна. но ынчан был очень настойчив и выбил таки из тэрэ смущённое бормотание, смысл которого сводился к тому, что ему, вроде как, нравится хёк, но он ещё не очень в этом уверен. но предложение помочь ему с этим он так запротестовал, что ынчану пришлось смириться и просто наблюдать со стороны за этими двумя. и наблюдения его не слишком обрадовали. но попытки поговорить с хёком тоже успехом не увенчались, да и тэрэ после этого волком на него смотрел, поэтому через некоторое время он всё же сдался. конец всем этим недоговорённостям пришёл внезапно. ребята уже давно собирались выкроить время на поездку за город на пару дней в выходные, а тут ыйуну на работе повезло с заказом, и он смог за полцены снять приличный дом на ближайшие праздники. организовывал всё хёнсоб, поэтому отказы и отговорки от поездки не принимались ни в каком виде. сделали послабление только ханбину, который должен был вернуться в город на ночь в первый день по работе, так что не приехать на этот общий сбор ни у тэрэ, ни у бонхёка не было решительно никакой возможности, хотя они всё же попробовали сопротивляться, впрочем, довольно вяло, потому что знали — с хёнсобом это бесполезно. поначалу не только им, но и остальным было не слишком весело, но уже по пути в пригород атмосфера разрядилась — все вдруг осознали, что их давняя затея, наконец, осуществляется, и их ждут два выходных дня в хорошей компании, и общее настроение тут же поднялось минимум на пару делений спектра. наверное, именно из-за изменившейся обстановки по приезде тэрэ не сразу понял, что поменялось и в нём тоже. он сидел рядом с хёком на диване, и хёк продолжал старательно делать вид, что тэрэ не существует, но почему-то тэрэ больше это не злило. и больше не хотелось ничего предпринимать, хотелось просто быть рядом, вдыхать один и тот же воздух и чувствовать, как иногда случайно их плечи задевают друг друга. тэрэ боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть это внезапно наступившее затишье между ними. помимо дивана в гостиной были свободные кресла, но хёк не пытался пересесть, продолжая болтать с ханбином о каких-то пустяках, и тэрэ воспринимал это как хороший знак и ловил момент такого редкого спокойствия. ему мешал только пристальный взгляд ынчана, но на него легко было не обращать внимания, потому что тэрэ всё ещё приходилось говорить с ыйуном, а распылиться сразу на трёх человек особенно в такой близости от хёка он просто не мог. возможно, именно такое начало вечера и привело к тому, что случилось ночью и утром следующего дня. *** хёка разбудило чьё-то прикосновение. открыв глаза и слегка мотнув головой, чтобы ненадолго прогнать сон, он прислушался к своим ощущениям и понял, что сзади него спит кто-то ещё, уткнувшись в его шею и приобняв за талию. сначала хёк решил, что это ханбин, для которого подобная тактильность во сне была нормой, но он быстро вспомнил, что ханбин ещё при нём уехал на работу. приглядевшись к руке на своей талии, хёк вздрогнул от внезапного осознания. на запястье довольно смуглой руки висела цепочка с небольшой подвеской клевером. это был браслет тэрэ. подарок его отца на окончание школы, с которым он никогда не расставался. тэрэ часто говорил хёку, что этот браслет — его талисман удачи. ошибки быть не могло — каким-то образом с хёком в кровати оказался именно он. мысли панически метались по черепной коробке. разве тэрэ не должен был спать в комнате с ынчаном? перед распределением комнат бонхёк отзывал ыйуна и умолял его проследить за тем, чтобы тэрэ не попал к нему в комнату, и ыйун обещал, что не пустит к нему тэрэ. не мог же он решить, что им лучше поговорить наедине, не выяснив, в чём именно дело? хёк предпринял попытку отстраниться, но чужая ладонь на его животе не дала ему сдвинуться ни на миллиметр. вдруг тэрэ прижался к хёку ещё сильнее и начал бормотать ему в затылок что-то малопонятное. от него явственно пахло спиртом, хотя в присутствии хёка ни он, ни остальные не напивались, да у них и не было большого количества алкоголя — всего по паре банок пива на каждого, не считая ханбина. хёк затаил дыхание. он боялся пошевелиться, окольцованный чужой сильной рукой. на смену бессвязному бормотанию вдруг пришли короткие фразы, которые можно было разобрать. — хён… хёк-хён… если бы ситуация позволяла, бонхёк бы не смог сдержать ухмылку. тэрэ даже не пытался общаться с ним уважительно, как и со всеми остальными, хотя был младшим в их компании, и такое обращение хёк от него никогда не слышал. от этих мыслей его отвлекло чёткое осознание: тэрэ позвал его во сне. или не во сне? не успев задуматься, хёк вскочил с кровати и замер, уставившись на тэрэ. он всё-таки спал и не проснулся, но сразу как-то сгорбился, а пальцы его сжали простыню в том месте, где только что лежал бонхёк. — хён… не уходи… хёк-хён… созерцать это зрелище не было никаких моральных сил. хёк выскочил из дома как был, босиком, штанах и футболке, схватив с вешалки куртку ынчана. в её кармане обнаружилась зажигалка и даже пачка сигарет, в которой, правда, была только одна измятая сигарета и явно не той марки, что упаковка, но хёку было уже всё равно. он закурил и сел на крыльцо, кутаясь в чужую огромную куртку. руки дрожали, но совсем не от холода, голова отказывалась переваривать произошедшее. через полчаса он снова проснулся от прикосновения, на этот раз осторожного и только к плечу. он умудрился задремать, сидя на крыльце с недокуренной сигаретой в руках, но это событие оставило его совершенно равнодушным. ыйун осторожно сел рядом и машинально поправил на хёке куртку. — холодно же, зачем сидишь тут столько времени? хёк лишь неопределённо пожал плечами, куртка снова сползла. сигарета обожгла ему пальцы, и хёк, чертыхнувшись, бросил её на тропинку, и зачарованно смотрел, как она тлела маленьким угольком. — извини, что за тэрэ недоглядел. он где-то отрыл вино, нахлестался и носился по дому как ненормальный, а потом отрубился на диване. я решил, что он там и останется или доползёт до соседней двери в их с ынчаном комнату. — забей. я сам разберусь. ыйун вздохнул, поняв, что разговор зашёл в тупик, поставил у ног хёка тапки, поднялся и ушёл в дом. на пороге он столкнулся с тэрэ, помятым и заспанным, но даже в кроссовках и куртке. в руках у него ыйун заметил джинсовку бонхёка, но ничего не сказал и прошёл мимо. чувствовалось, что этим двоим сейчас требуется время. выйдя на крыльцо, тэрэ увидел закутанного в куртку ынчана хёка и знакомую зажигалку на ступеньке рядом. он осторожно сел туда же, где только что сидел ыйун, и протянул хёку его джинсовку. тот помедлил, но взял одежду, стараясь избежать тактильного контакта. боялся, что их пробьёт током. — прости, я не хотел— — знаю. ты никогда ничего не хочешь. просто делаешь. — ты злишься? я что-то сделал во сне? я, бывает, говорю во сне, прости, я сказал что-то обидное? хёк посмотрел куда-то перед собой и криво усмехнулся. — хёном меня назвал. считается за оскорбление? тэрэ густо покраснел и опустил голову. а потом придвинулся к хёку вплотную, поправил на его коленях джинсовку и, едва касаясь, убрал волосы с его лица. хёк сидел неподвижно, как статуя, но каждая клетка его тела была в напряжении. тэрэ не видел — чувствовал это, но не мог противиться своим порывам. хёк был прав, он не привык молча желать чего-то. ему проще сразу делать. поэтому он осторожно умостил свою голову на плечо бонхёка и прикрыл глаза, расслабляясь и больше не пытаясь готовиться ко всем последствиям сразу. у них всё слишком сложно и молчаливо, но даже это не мешает тэрэ чувствовать себя спокойно рядом с хёком. так, словно вернулся в родительский дом спустя несколько лет отсутствия. но та часть тэрэ, что всегда отвечала за заботу о близких, не позволила ему оставаться на улице с хёком слишком долго. - пойдём в дом. холодно. и хёк легко послушался, хотя не собирался потакать чужому мнению. сам для себя он это объяснял тем, что и правда замёрз, но на самом деле чужая забота была ему в равной степени ненавистна и жизненно необходима. тэрэ поднялся со ступенек только после хёка и пошёл за ним следом. в прихожей он бережно снял куртку с чужих плеч и забрал из рук джинсовку. хёк надеялся выиграть время, поэтому не сопротивлялся, но сразу же улизнул в выделенную ему комнату, пока тэрэ возвращал одежду на место и снимал кроссовки. вот только дверь в комнату хёка не закрывалась на ключ, а достоверно притворяться спящим он не умел, да и не успел бы так быстро уснуть, о чём тэрэ прекрасно знал. поэтому звук открывшейся и вновь закрывшейся двери комнаты означали для хёка неизбежность предстоящего им разговора. тэрэ сел на край кровати и осторожно коснулся чужого плеча, укутанного в одеяло. - хёк... - мне холодно. и я хочу спать, - хёк предпринял последнюю попытку отделаться от тэрэ, но безуспешно. - пожалуйста, давай поговорим. я не уверен, что потом решусь на такой разговор. хёк вздыхает и садится на кровати, разворачиваясь к тэрэ. то, что он замечает в чужом взгляде, заставляет его сразу выпрямиться и прогнать начавшую накатывать на него сонливость. так пронзительно тэрэ не смотрел на него ещё никогда. — хён… мне без тебя плохо. — я же не избегаю тебя. — ты всё время делаешь вид, что меня нет. и я уже сам почти верю этому. — когда ты стал таким пессимистом? — я им не стал. просто когда ты так меня игноришь… больно вообще-то. — тебе-то с чего вдруг больно? — а тебе было бы нормально? — не знаю. пауза затянулась, но заполнить её было нечем. тэрэ смотрел вниз на простыни, а хёк на него. — ты… ты мне нравишься. взгляд хёка стал серьёзным. тэрэ решился поднять голову и столкнулся с чем-то очень тёмным в глубине чужих глаз. — тэрэ, у нас всё равно ничего не выйдет. всё равно всё это — болезнь. и наши чувства тоже. ничего хорошего из этого не получится. — почему ты так легко сдаёшься? здоровых отношений без ссор и скандалов не бывает. мы же можем просто попробовать, не заходить слишком далеко. — мы уже зашли слишком далеко, тэрэ. у нас уже нет пути назад. тэрэ ощутил, как его сердце больно сжимается от страшного предчувствия. ему снова стало трудно дышать. — хёк, мне без тебя плохо, — он беспомощно повторялся. — это не смертельно. мы оба выдержим. и выкарабкаемся. — но хёк… разве… разве нам нельзя просто быть вместе? — знаешь, тэрэ… без тебя мне холодно, но с тобой я только сильнее замерзаю. сказанная хёком фраза выбила у тэрэ из лёгких весь воздух. он встал и закашлялся, пытаясь прийти в себя, и всматривался в чужое лицо напротив, надеясь найти в его выражении ответы на свои ещё не до конца сформулированные, но очень важные вопросы. — я научусь согревать. я готов научиться, да я стану твои личным солнцем или какая там самая горячая из известных звёзд сейчас? я стану ей для тебя, если будет нужно, только чтобы ты остался рядом. я не хочу, чтобы ты уходил. — так ты и сказал во сне. «не уходи». — и повторю ещё много раз. чтобы ты мне поверил. поверил, что я серьёзно всё это. — я… верю. но это ничего не меняет. — почему? — потому что мои и твои чувства совсем разные. сильнее, чем сделать тебя счастливым, я хочу сделать тебя несчастным. мне хочется, чтобы ты на своей шкуре ощутил, как хреново было мне всё это время. и как мне хреново сейчас. и мне всегда будет мало, даже если я тебя на всю жизнь травмирую, потому что я слишком субъективен. ты этого хочешь? рядом со мной тебе только хуже будет. тэрэ поражённо смотрел на хёка, тоже успевшего встать с кровати и оказаться рядом с ним. кажется, они впервые настолько искренне говорили друг с другом. и хёк действительно был честен. тэрэ даже почувствовал себя неловко от того, как сильно хёк обнажил перед ним сейчас свою душу, каким беззащитным он был перед ним, даже несмотря на все его угрозы. и тэрэ не был уверен, что смог бы не только защитить сейчас хёка от окружающих, но и себя от него. — и что… что тогда нам делать? — ничего? я не вижу смысла даже пытаться. конец заранее очевиден. а рациональная часть моего мозга говорит мне, что ты не заслуживаешь этого. я хреновый человек, тэрэ. я тебя не заслуживаю. — но– — никаких «но» быть не может. и никаких «мы». хёк упрямо смотрел в пол, сжав ладони в кулаки. видно было, как тяжело даётся ему эта твёрдость сейчас, как ему больше всего на свете хочется просто расплакаться от бессилия, но он держался, и даже голос его не дрожал. — хёк… почему всё так? это из-за меня? то, что ты чувствуешь. — я не знаю. но я сам виноват. может, не стоило так долго отбиваться от своих чувств к тебе. наверное, я слишком долго врал сам себе, что ты не больше, чем друг. пару лет примерно. возможно это и было моей главной ошибкой. а, может, всё с самого начала было так. но ты тут точно ни при чём. ты был собой. а я не был. точнее, я тоже был собой, и это меня и подвело. до этого момента тэрэ ещё как-то держался, но на последних словах хёка он заметил, как задрожал чужой подбородок, и больше не смог оставаться на месте. он сделал шаг навстречу бонхёку и обнял его за плечи, прижав к себе и не оставив шанса освободиться от своих объятий. после пары безуспешных попыток из них выбраться хёк сдался и обмяк в чужих руках. его голова опустилась на плечо тэрэ, он тяжело вздохнул и закрыл глаза, прислушиваясь к биению чужого сердца. — и почему я так долго отрицал свои чувства к тебе… — сказал он спустя пару минут молчания, — с тобой… так хорошо. и спокойно. почему всё сложилось так? а потом он заплакал. его пальцы сжали ткань футболки тэрэ, а лицом он вновь уткнулся в его плечо. тэрэ мягко поглаживал хёка по спине, пока сердце его сжималось от постепенного осознания — это конец. конец без начала. он осторожно приподнял лицо хёка за подбородок, положил ладони на его щёки и мягко стёр с них пару слезинок, вглядываясь в его глаза. боль потери и сожаление в чужом взгляде не оставили от жалкой тени надежды тэрэ ничего. что-то внутри тэрэ надломилось от этого взгляда. и он понимал, что этот надлом уже никогда не станет целым вновь. он потянулся к хёку и накрыл его губы своими, чувствуя, как по чужому лицу продолжают течь слёзы, и ощущая их солёный привкус на своём языке. но даже сейчас, когда они стали друг к другу ближе, чем когда-либо, каждый из них чувствовал, что расстояние между ними становится больше с каждой секундой, и этот процесс уже не получится обратить вспять. — прости… прости. я не сделаю тебя счастливым. даже если очень захочу. — теперь я знаю, что ты любил меня. мне… сейчас мне достаточно этого. — мне жаль, что моя любовь стала монстром. — не извиняйся больше. не нужно. я не виню тебя. просто береги себя, ладно? — но я ведь мог просто сразу признать, что ты мне нравишься… и сейчас всё было бы совсем по-другому– — это уже не важно. и ты ни в чём не виноват. просто знай, что даже сейчас, когда ты всё это мне рассказал, я всё равно… всё равно люблю тебя. это не изменилось. и ты заслуживаешь этого. быть любимым. хёк прижался к тэрэ, в последний раз упрямо прошептав: «прости», потом отступил на шаг и заглянул ему в глаза. секунда, когда их взгляды встретились, показалась им обоим вечностью. это было прощание без слов, которых они бы не нашли. прощание, которое им обоим невыносимо, но в то же время необходимо как воздух. а потом тэрэ остался в комнате один. ещё до того, как за хёком тихо закрылась входная дверь.