love is lonely

<…> хёк прижался к тэрэ, в последний раз упрямо прошептав: «прости», потом отступил на шаг и заглянул ему в глаза. секунда, когда их взгляды встретились, показалась им обоим вечностью. это было прощание без слов, которых они бы не нашли. прощание, которое им обоим невыносимо, но в то же время необходимо как воздух. хёк развернулся сделал несколько торопливых шагов к двери. по щеке его предательски потекла одна единственная слеза и он на ходу потянулся ладонью к лицу, чтобы её смахнуть, когда вдруг ощутил, что чужие руки крепко обхватывают его сзади. — тэрэ, прекрати, — хёк отчаянно сопротивлялся. он уже был готов уйти, отпустить свои чувства и этот внезапный поступок тэрэ совсем не вписывался в его безрадостную, но вполне его устраивающую картину будущего. — тэрэ, отпусти меня. — нет. я передумал. я не хочу тебя отпускать. слова тэрэ прозвучали в тишине комнаты неожиданно громко, хотя говорил он едва слышно, а голос его дрожал. хёк так опешил от внезапного признания, что обмяк в чужих руках, вопреки слабости голоса тэрэ держащих довольно крепко, и через несколько томительных секунд тихо выдохнул. слёзы потекли по его щекам, больше ничем не сдерживаемые, а сердце сжалось от противного чувства неправильности всего происходящего. но хёк уже сдался. любые его слова и действия больше не будут иметь смысла. он может устроить истерику, начать драться, сыпать оскорблениями или устроить игру в молчанку, но всё это уже не изменит ничего. он сделал выбор. он остался. и сделал это так запросто, что ему самому стало от себя невыносимо. — я буду рядом, хёк. я не могу оставить тебя одного. я ведь тебя люблю. тэрэ мягко развернул больше не сопротивляющегося хёка к себе лицом и снова обнял, прижавшись к нему и мягко поглаживая по спине и голове. футболка его промокла от слёз на плече, куда хёк почти сразу уткнулся, а ладонь мягко зарывалась в чужие волосы. — ты идиот, тэрэ. что ты собираешься делать со всем этим? как мы выберемся? — я найду выход. мы его найдём. хёк осторожно положил слабые руки тэрэ на талию и почувствовал, как ликующе застучало чужое сердце. щёки тэрэ покраснели, уголки его губ помимо воли приподнялись. его радость была очевидна, хотя он и старался скрыть её, чтобы не нарушать интимность ситуации. хёк тихо вздохнул, понимая, как же безнадёжно он вляпался в чувства к этому своенравному и взбалмошному парнишке, которому вот именно сейчас взбрело в голову нарушить все его планы и, не раздумывая, схватить хёка, не дать ему уйти, отобрать ножницы, чьи лезвия уже были готовы перерезать последнюю нить, связывавшую их двоих. тэрэ действительно был серьёзен, это теперь стало совершенно очевидно, и хёка это открытие по-настоящему удивило. до этого момента он не был склонен верить тому, что тэрэ вообще хоть к чему-то в этой жизни может относиться серьёзно, да и слова никогда не были для хёка показателем искренности. но всё, что тэрэ делал в эту ночь и утро, сознательно и неосознанно, лишь подтверждало его намерения. кажется, всё это время хёк его недооценивал, запершись в темнице собственных иллюзий и додумок. и от этого осознания его сожаление вдруг отхлынуло от него, как волна легко укатывается обратно в море, оставив пену на прибрежном песке. хёк поднял, наконец, глаза на тэрэ, вгляделся в его лицо, ощутил, как что-то внутри с грохотом свалилось с его сердца, и выдохнул с робким облегчением. а потом поцеловал тэрэ. короткий поцелуй, ещё один взгляд глаза в глаза, нежное прикосновение ладони к щеке, новый поцелуй, ещё один и ещё… хёк сдавался всё быстрее, позволял себе идти на поводу своих чувств, не пытался больше осмысливать каждый свой жест. тэрэ же зеркалил его действия, но что-то в нём ощущалось не так. Даже когда они уже оказались на кровати без футболок и тэрэ навис над хёком, ощущение чего-то странного в его поведении никуда не делось. он прикасался к хёку предельно нежно, почти как к хрустальному, целовал всё и везде, чувствовалось, как этот его порыв окутал его целиком, словно наваждение. когда хёк вновь смог поймать его взгляд, то сквозь пелену этих чувств он увидел в глазах тэрэ страх. и этот страх словно устроил короткое замыкание в каком-то из полупроводников его разума. он поднялся и сел, вынудив тэрэ сделать то же самое, снова всмотрелся в глаза напротив, а потом вдруг разрыдался. — хёк, что такое? вопрос утонул в коротких всхлипах, пока тэрэ вновь прижимал хёка к себе и гладил по волосам, пытаясь успокоить. теперь его тревога стала почти осязаемой, зазвенела в воздухе на границе слышимости, и тэрэ было не до того, чтобы с ней бороться. — чего… чего ты боишься, тэрэ? …меня? голос был хёка едва различим, но слова въелись под кожу, врезались в мышцы когтями и не собирались отпускать. тэрэ слегка отстранился, чтобы заглянуть хёку в лицо, и почти пожалел об этом, когда увидел сокрушительное отчаяние в чужих глазах. сердце непроизвольно сжалось от чужой боли, мысли панически заметались. — я боюсь, что ты уйдёшь. и я не смогу тебя удержать, — мягкий тон его голоса словно тоже гладил хёка по волосам второй, фантомной ладонью, — но тебя я не боюсь. хёк смотрел на тэрэ и продолжал убеждаться в том, что всё-таки ещё очень многого о нём не знал. точнее, забыл, когда начал рисовать в сознании его новый образ. и теперь ему предстояло вспомнить всё то, что он задвинул в дальний угол чертога памяти. и полюбить. а в том, что полюбит, хёк уже не сомневался. — тебе нужно отдохнуть. ложись поспи, ладно? — а ты? не ври, что выспался, у тебя ведь и голова до сих пор болит с похмелья. дурень. — ну… — тэрэ стушевался, взгляд опустил, но всё же признался тихим голосом, — а если ты уйдёшь? — я не сбегу. я хочу тебе верить. поэтому я останусь. с тобой. не только сейчас. вообще.