Guns & choices

      Это начинает походить на своего рода цирк. Только роль шатра играет дорого обставленный кабинет чужого особняка и артист здесь всего один. Впрочем как и зритель. Не этого ожидал Галлахер ещё час назад, приперевшись сюда на так называемые переговоры. У Сандея, у его дражайшего, наипрекраснейшего, порой абсолютно невыносимого Сандея оказался туз в рукаве, можно сказать, целая блядская колода таковых. А дальше: прилив адреналина, ощущение захлопнувшегося капкана, азарт попыток выскользнуть из этой западни и брошенное в шутку "ну хочешь на колени встану?". Дошутился, мать твою. Благо, ковёр здесь не самый жёсткий. Что дальше? Это уже зависит от случая. Лучше держать рот на замке, пока из него ещё чего не вырвалось.       – Ты в самом деле думал, что можешь заявиться сюда и ставить мне какие-то условия? Пришёл, увидел, победил? Это был твой мыслительный процесс? Если он у тебя существует, как явление.       Сандей сидит в своём кресле, закинув ногу на ногу, как хренов аристократ, на кожаном подлокотнике лежит начищенный до блеска "кольт". Нестареющая классика, вкус у этого засранца отменный, надо отдать должное. Второй пистолет прижат к полу подошвой такого же начищенного ботинка, вот только ещё минут десять назад это оружие принадлежало Галлахеру.       – Я люблю полагаться на импровизацию. Обычно срабатывает.       – Да, я вижу.       Сколько надменности и чувства собственного превосходства умещается в одном человеке. А ведь так сразу и не скажешь, что этот сдержанный педантичный формалист может быть такой язвой, стоит только повод дать. Играет невозмутимость, но ёрзает на месте так, будто всю жизнь ждал лишь этого момента. А глаза то как искрятся, аж не по себе становится. Но и оторваться от зрелища нереально.       – Давай будем взрослыми людьми и просто сделаем вид, что меня здесь не было. Зачем нам эти проблемы, правда?       Сандей вскидывает бровь вверх и усмехается с наигранным удивлением. Реакция, которая явно не сулит ничего хорошего.       – Какая замечательная идея, Галлахер, я ведь совсем не занимался этим последние полгода, с тех пор как ты появился на горизонте. Давай я снова закрою глаза на очередную твою выходку, как я сразу об этом не подумал!?       Чёрт, он разозлён не на шутку, стоило ожидать такой исход событий, но все намёки и предупреждения были успешно проигнорированы. И сейчас надо как-то выкручиваться, сделать выгодное предложение, задобрить лестью в конце то концов, но изо рта вырывается совсем не то, что нужно.       – Ты тоже заноза в заднице, знаешь ли.       Сандей встаёт с кресла, резким пинком откидывает чужой пистолет в дальний угол комнаты, параллельно хватает свой и быстрыми шагами сокращает дистанцию. Дыхание застревает в горле, когда лоб внезапно целует дуло огнестрела.       – Я могу убить тебя прямо здесь и сейчас. И половина моих проблем уйдёт в могилу вместе с тобой. Звучит заманчиво, не находишь?       Сердце заходится в грудной клетке, как пойманный дикий зверь. Во рту ужасно сухо, пока по вискам медленно стекает пот. Голова неистово кружится, размывая всё пространство вокруг, оставляя чётким один лишь возвышающийся над ней силуэт.       – Ты не сможешь, – звучит предательски хрипло и почти вопросительно.       – Хочешь проверить?       – Давай без глупостей, моя смерть ничего не решит, только хуже сделает. Мы никогда не были врагами, зачем начинать?       – Ты вечно путаешься под ногами, ведёшь себя так, будто это всё игра. Мне это осточертело. Ты видел, сколько у меня компромата на тебя.       Галлахер прочёсывает глазами каждый миллиметр чужого лица, цепляется за каждый вздох. Ловит, как пальцы подрагивают, в страхе задеть курок, как взгляд пытается казаться холодным, но то и дело норовит выдать сомнение, как внутри Сандея что-то отчаянно колеблется и, если правильно надавить, это что-то вполне может взять верх.       Голова слегка склоняется на бок, губы расплываются во вкрадчивой улыбке. Галлахер собирает в себе всё, что осталось от самообладания и, кажется, идёт на Оскар.       – Сандей...       И каким-то чудом это срабатывает. В янтарных глазах мелькает смятение, брови сдвигаются к переносице.       – Ты не хочешь этого делать, я же вижу.       – Ты понятия не имеешь, чего я хочу, – в голос возвращаются нотки привычного холода.       – Расскажи мне. Думаю, мы сможем это организовать. И никто не пострадает, разве не здорово?       – Я хочу засунуть этот пистолет тебе в глотку, чтобы ты заткнулся навсегда.       Галлахер нервно сглатывает, постепенно осознавая всю карикатурность своего положения. Какова конечная цель этого перформанса? Припугнуть? Отыграться? Или же у всего происходящего есть менее очевидный, затаившийся между строк мотив?       Мысль проносится в голове всего на мгновение, но влечёт за собой необратимые последствия. Всё встаёт на свои места, этот нелепый спектакль внезапно обретает новый смысл. И именно в этот момент Галлахер наконец понимает, что всё это время вовсе не боялся смерти, а его учащённое сердцебиение и сбитое дыхание свидетельствуют совсем о другом. Ответ слетает с языка без лишних раздумий, вопреки насильно усыплённым здравому смыслу и инстинкту самосохранения.       – Можешь попытаться, если тебя это успокоит.       Сандей цепенеет на несколько секунд, прерывисто дышит и не сводит напряжённого пристального взгляда. Галлахер приподнимает голову, прикладывась губами к самому краю дула. Холодный металл быстро согревается горячим дыханием.       – Больной ублюдок.       В ответ вырывается ироничный смешок. Какой всё-таки дебильный способ умереть. Пресмыкаясь на радость высокомерному подонку. То, что выше упомянутый этим искренне наслаждается, сомнений нет, как бы тот сейчас не пытался это скрыть. Смотрит свысока и будто боится наконец что-то предпринять, стыдливый садист. Но у любого самообладания есть свои лимиты. Рука в тонкой кожанной перчатке бесцеремонно хватает за подбородок.       – Шире.       Объяснять дважды не требуется, челюсть приоткрывается чуть сильнее, затвор проезжается по нёбу. Во внешних уголках глаз невольно начинают собираться слёзы. Корпус скользит глубже и чуть ли не вибрирует от позорного, внезапно вырвавшегося из горла стона.       – Отвратительно, – кривится Сандей, наблюдая за происходящим.       Галлахеру уже откровенно плевать, как это выглядит со стороны. Всё, что он сейчас способен чувствовать – вкус металла на языке и тесноту в своих брюках. Неизвестно, что произойдёт, когда он покинет этот кабинет, если такая возможность вовсе предоставится. Теперь его жизнь, свобода и репутация целиком и полностью зависят лишь от одного человека и его непредсказуемых решений. И остаётся только развлекать его по полной, в отчаянной надежде заполучить хоть каплю чужой благосклонности. Галлахер не собирается врать себе и притворяться, что ему это претит. В данный момент он именно там, где хочет быть, а что будет потом – забота его завтрашнего.       – Достаточно, – раздаётся сверху, как гром среди ясного неба.       Галлахер пытается отдышаться, вытирает с подбородка слюну. Ощущение относительной безопасности теперь кажется чуждым, и какая-то наглухо отбитая часть его личности немедленно начинает скучать по этому.       – Встань.       Колени отвечают на смену положения ноющей болью, удержаться на ногах кажется сложнее, чем после бутылки крепкого виски.       – Кресло, – рука с пистолетом устремляется в сторону упомянутого предмета мебели, – Сядь.       Команды давно сведены к односложным изречениям, что позволяет затуманенному разуму легко их считывать. Галлахер не задаёт лишних вопросов, ведь ответы гораздо интереснее узнавать на практике. Кожаная обивка приминается под весом рухнувшего на неё тела. Сандей тут же оказывается неприлично близко, наматывает галстук на кулак и вклинивает колено между ног, провоцируя резкий рваный вздох. Его тут же ловят ртом, настойчиво пропихивая язык туда, где минуту назад побывал пистолет.       – Всё ещё хочешь от меня избавиться? – вопрос, на который Галлахер тратит свою короткую возможность отдышаться.       – Ты мне ещё пригодишься, – многообещающе шепчет Сандей.