Утешение

      В поместье Авериных Сергей, собравшись с силами, приехал сам, доверив графской прислуге лишь парковку. Фамильяр Анонимус уже встречал его у парадного входа, низко склонившийся в поклоне.       — Я не опоздал? — спросил Мончинский, когда Анонимус чинно выпрямился.       — Вазилис Аркадьевич с семьей уже ожидают, — голос фамильяра звучал как всегда холодно и степенно. — Однако Андрей Николаевич изволили задержаться, они прибудут с минуты на минуту.       Сергей кивнул и медленно проследовал за Анонимусом по длинным коридорам усадьбы. Они казались посеревшими и будто нежилыми — то ли из-за пасмурного неба за окном, то ли из-за накрытых белыми простынями зеркал. Мончинский внимательнее присмотрелся к диву, неспешно шагающему впереди. Насколько он помнил, Анонимус тянулся к Гермесу Аркадьевичу, особенно в последние годы, глубоко уважал его, и поэтому Сергею казалось, что фамильяр должен был изменить своему обычному хладнокровию и тоже погрузиться в траур. Но на спокойном пожилом лице ни единая линия не выдавала эмоций. Если Анонимус и горевал, то старательно прятал это.       В отличие от самих Авериных, в полном составе собравшихся в библиотеке. Глава семьи Вазилис Аркадьевич, угрюмо восседавший в глубоком старинном кресле, словно превратился в тень самого себя — в шевелюре прибавилось седины, лицо осунулось, внезапно обнажив каждую морщину. От графа шел сильный запах сигарет и перегара. Сергей замешкался, вдруг пожалев, что принял приглашение — вряд ли он сейчас был в числе людей, которых Вазилис Аркадьевич желал бы лицезреть, — но тот внезапно поднял глаза на гостя. Опухшие от слез и выпивки, они смотрели словно сквозь Сергея. Колдун увидел в них враждебность, не только к нему лично, а к любому, кто посмел бы вторгнуться в траурный покой семьи. Но несколько секунд спустя Вазилис Аркадьевич все же поднялся и протянул ему руку.       — Примите мои соболезнования, Ваше сиятельство.       — Не стоит, сынок. Ты и сам потерял друга... двоих друзей, — хмуро махнул рукой Аверин. Сергей почувствовал, как валун вины, давивший его душу последние пару месяцев, еще потяжелел, хоть и казалось, что больше некуда. Граф, однако, сумел справиться с раздражением.       — Не вини себя, Сергей Дмитриевич, — проговорил он уже спокойнее. На плечо колдуна опустилась широкая ладонь. — Мы благодарны, что ты приехал. Гера любил тебя.        Сергей кивнул и, освободившись от руки Вазилиса Аркадьевича, подошел засвидетельствовать почтение дамам. Любава сидела поотдаль матери и брата, рядом с зареванной Верой. Прически обеих собирали черные ленты. На мгновение Сергей замер, встретившись взглядом со своей несостоявшейся невестой, затем подошел и поцеловал протянутую руку, вновь выразив соболезнования.       Их с Любавой взаимный интерес угас так же быстро, как вспыхнул. О разрыве помолвки, несмотря на протесты Мончинского, девушка объявила сама: при всех достоинствах Сергея, молодая графиня рассчитывала на более спокойную жизнь и, чего греха таить, большее благополучие, чем ей мог дать государственный колдун. Расставание, несмотря на удивление родни, прошло спокойно, они с Любавой остались хорошими друзьями. Мончинский гадал, не поняла ли девушка, что в сердце колдуна ей вряд ли нашлось бы достаточно места.       А теперь там зияла пустота, подобно черной дыре затягивающая все существо Сергея. И она, и без того болезненная, словно разрасталась в этой погруженной в молчание комнате, где каждое слово казалось фальшивым, неискренним, неуместным. Мончинский ощутил острое желание развернуться и сбежать — от Авериных, от тишины, от самого себя. Только бежать в целом мире было не куда. И не к кому.       — Господа, благодарю за терпение и ожидание, — негромкий хриплый голос как ножом прорезал вязкую тишину, отвлекши Сергея от разрывавших его чувств. Напряжение несколько разрядилось, словно пришедший единственный был в праве здесь говорить.       В дверях, так же сопровождаемый Анонимусом, появился облаченный в деловой костюм старик с дипломатом в руках. Серебряная борода, короткая и густая, резко контрастировала с его желтым лицом, еще сильнее оттеняя его и тем придавая сморщенной старческой коже вид иссушенного пергамента. Сергей, глядя на вошедшего, абстолютно неуместно подумал о египетских мумиях.       — Не извольте беспокоиться, Андрей Николаевич, — Мария, взглянув на вновь застывшего в своем кресле супруга, сама поднялась, чтобы поприветствовать адвоката. — Ожидание не было долгим, мы лишь недавно собрались в полном составе.       — Мария Николаевна, — Андрей Николаевич легко пожал женскую ладонь, затем кивнул Вазилису Аркадьевичу. — Ваше сиятельство.       Наконец взгляд старика, удивительно острый под толстыми линзами старомодных очков, остановился на Сергее.       — А Вы, я полагаю, господин Мончинский, — старик протянул колдуну костлявую руку со вздымающимися над кожей синими венами. — Андрей Николаевич Полонский, старинный друг и доверенное лицо семьи Авериных. Честь имею.       — Взаимно, — Сергей ответил на рукопожатие, и старик-мумия направился к приготовленному для него месту за письменным столом, щелкая застежками на дипломате.       — Предлагаю приступить к делу, — объявил он, выудив тонкий запечатанный конверт. — Сперва я хотел бы выразить соболезнования всем присутствующим и сказать, что я скорблю вместе с вами. Я имел честь сотрудничать еще с Вашим, Вазилис Аркадьевич, батюшкой и знал Вас и Вашего брата еще детьми. Его сиятельство Гермес Аркадьевич был отважнейшим человеком и выдающимся колдуном. Оглашать его последнюю волю для меня такая же честь, как и трагедия.       Сделав небольшую паузу, Андрей Николаевич медленно и осторожно уселся за стол, взламывая печать.       — Здесь находится текст завещания, составленный и заверенный мною со слов покойного. С вашего позволения, я его зачитаю, — адвокат развернул лист дорогой плотной бумаги и, поправив очки, степенно и монотонно начал оглашать. — «Я, нижеподписавшийся граф Гермес Аркадьевич Аверин, будучи умом трезв и памятью здрав...»       Полонский все бубнил и бубнил. Гермес Аркадьевич не был бедным человеком, но Мончинский прекрасно понимал, что для семьи Вазилиса Аркадьевича все его состояние было каплей в море, и вся эта процедура — не более чем формальность. Большую часть сбережений граф оставил Вере, сильнее прочих детей Авериных стремившейся к независимости и этим так сильно напоминавшей самого Гермеса. Дом на Петроградке колдун предоставил в распоряжение брата. У Сергея промелькнула мысль, что вряд ли у Вазилиса Аркадьевича поднимется рука его продать.       Далее шло длинное перечисление более мелкого имущества. Мончинский слушал вполуха, ощущая свое присутствие здесь излишеством и даже кощунством. Официозность церемонии и монотонный голос адвоката вновь вернули ему прогорклое ощущение неправильности, театральности происходящего. Пустота — щемящая, безжалостная, черная, — снова росла, растекаясь из груди колдуна по этой страшной комнате, впитывая боль Авериных и вновь оседая внутри собственной — Сергея, — утратой и виной. Если бы все сложилось хоть чуть-чуть иначе. Если бы он не был таким мягкотелым, если бы был более разборчив в людях — и дивах, если бы успел хоть что-то...       К реальности Сергея вернул звук собственного имени и последовавшие за ним устремленные на колдуна взгляды.       — Что, простите? — неуклюже переспросил Мончинский.       Андрей Николаевич терпеливо посмотрел на него из-за своих огромных очков.       — Повторю последний пункт: «Моему доброму другу, господину Мончинскому Сергею Дмитриевичу завещаю орден святого Андрея Первозванного, за особые заслуги перед Отечеством дарованный мне великой милостью Его императорского величества, а также передаю сей наградой обоснованное и мною не реализованное право на создание фамильяра и передачу оного по наследству».       Пустота внутри обиженно зазвенела. А ведь сложись все немного иначе... Сергей немедленно укорил себя за подобные мысли, но если бы он остался жив, колдун был бы абсолютно постыдно благодарен другу за такую щедрость. Это значило бы всю жизнь быть рядом с ним, оберегать его, обеспечить его будущее... Сейчас смысла в праве на фамильяра, как и во всей жизни Мончинского, не осталось ни толики.       — Я благодарен Гермесу Аркадьевичу, — Мончинский вяло улыбнулся. — Но вынужден отказаться. Думаю, его награды должны оставаться в семье.       Андрей Николаевич медленно отложил лист с завещанием и взглянул на Сергея поверх стекол.       — Прошу Вас, не торопитесь с решением, — посоветовал он довольно деликатно, однако Сергей ощутил, как этим вежливым наставлением и пристальным взглядом старик уверенно давит на него. — Должен Вас уведомить, что к данному пункту Гермес Аркадьевич оставил... скажем так, устный комментарий. Пожелание, если позволите. Абсолютно ни к чему не обязывающее юридически, но, возможно, способное повлиять на Ваш выбор.       — Пожелание? — уточнил Сергей, впрочем, практически не испытывая интереса.       — Его сиятельству Гермесу Аркадьевичу принадлежал див первого класса пятого уровня, — объяснил адвокат. — В настоящее время он находится под опекой государства. Гермес Аркадьевич хотел бы, чтобы Вы позаботились о нем.       Пустота, давившая грудь, обрушилась на Сергея новым уколом совести. Мончинскому показалось, что его внутренности разом ухнули вниз.       Кузя!       Сергей не помнил, видел ли мальчишку на похоронах, но он был тогда настолько поглощен собственным горем, что мало что замечал вокруг. Как оказалось, семья Гермеса Аркадьевича пребывала в том же состоянии, и про Кузю просто-напросто... забыли? И он, Сергей, тоже даже не подумал о парнишке. К глазам подступили нелепые, детские слезы обиды на самого себя. Что же он за человек такой?..       Полонский молчал, выжидающе глядя на Сергея. Глаза этого человека-мумии прожигали, хотелось стряхнуть их с себя или хотя бы укрыться от них.       — Я... — голос Мончинского тут же дрогнул. А собственно, что он собирается сказать? Что он должен ответить?       — Сергей Дмитриевич, Вы согласны вступить в свою часть наследства? — все так же спокойно поторопил Андрей Николаевич.       Сергей почти физически почувствовал, как чернота в душе сгущается, как утрата, ненависть к себе и миру, напряжение этой чертовой церемонии смешиваются со странным отвращением к этому скрипучему голосу, к пронзающему взгляду, и медленно облачаются в закипающую злость на старика, готовую вот-вот накрыть колдуна с головой. Да как этот дед только может настолько трястись над какими-то паршивыми бумажками? Почему вообще спрашивает у Сергея такое? Разве эта мумия не понимает, что он, Сергей, не достоин? Это он бросил Кузю совсем одного. Это из-за него погиб Гермес Аркадьевич. Это из-за него погиб...       Сергей почти поддался накатившей истерике, когда в памяти возник привычно ледяной, но до боли любимый голос.       «Сергей Дмитриевич, Ваша злость ни к чему не приведет, Вы лишь потеряете бдительность. Это неприемлемо для колдуна. Соберитесь»       Мончинский практически ощутил, как прохладная, абсолютно живая, такая знакомая рука опустилась на поясницу, поддерживая и успокаивая. Да уж, он явно был бы им недоволен, пожурил бы, велел бы сконцентрироваться и принять решение с исключительно ясной головой...       Сергей медленно выдохнул.       — Это честь для меня, — наконец произнес он спокойно и уверенно. — Однако этот вопрос должен решить Вазилис Аркадьевич. Кузя должен был стать фамильяром его родственника, а значит, был бы связан в том числе с его семьей. Я не хочу красть у них дива.       Полонский уважительно кивнул и повернулся к графу.       — Ваше сиятельство, каково Ваше мнение?       Аверин, едва приподняв голову, сурово взглянул на адвоката из-под бровей. Сергей понял, что не только его сердит формализм в такой ситуации, но проговорить этот момент было необходимо для всех.       — Это желание Геры, — сухо подчеркнул граф. — Естественно, я не стану ему перечить.       — Отлично, — Полонский вновь обратился к Сергею. — Полагаю, теперь Вы согласны принять наследство?       — Да, — подтвердил Сергей, заталкивая разрывающие его чувства куда-то в дальний угол души. Сейчас в первую очередь нужно позаботиться о Кузе. Со всем остальным он разберется позднее.       — В таком случае, — продолжил адвокат, сворачивая документ и вновь вкладывая его в конверт. — Так как речь идет о передаче дива, Вам, Сергей Дмитриевич, позволяется вступить в наследство ранее остальных. Див, принадлежавший покойному Гермесу Аркадьевичу, находится в данный момент в Петербургском Управлении. Ваше сиятельство, — Полонский вновь обернулся к Аверину. — Не будете ли Вы любезны позволить Вашему фамильяру сопроводить господина Мончинского в Управление? Если возникнут вопросы касательно завещания, его слова будут иметь вес.       — Разумеется, — отозвался граф. — Анонимус к Вашим услугам.       — Замечательно, — Андрей Николаевич с усилием поднялся. — Сергей Дмитриевич, когда примерно Вы планируете забрать Вашего дива?       «Сколько еще Вы позволите ему страдать в одиночестве?»       Сергей очень постарался, чтобы в его голос не было вызова — в конце концов, не подросток же он, — но ответ все равно вышел довольно резким:       — Прямо сейчас.        Полонский, однако, остался невозмутим.       — В таком случае я немедленно свяжусь с Управлением и договорюсь, чтобы они подготовили ритуал, — старик вновь открыл дипломат, извлек новый документ и придвинул ближе стоящую на столе чернильницу с изящной перьевой ручкой. — Господа, если больше вопросов не осталось, предлагаю засим считать церемонию завершенной. Прошу Вас заверить свое согласие с ее результатами подписью в протоколе.       Первыми к адвокату подошли супруги Аверины. Сергей принял ручку из рук Марии, наспех вывел свою фамилию рядом с сухим угловатым пальцем Полонского и отошел, пропуская к столу Любаву. Его рукав осторожно потянули.       — Сережа, — нерешительно позвал Миша, хлюпая носом. В его глазах стояли слезы. — Кузя теперь Ваш, да?       Мончинский растерялся. По всем правилам так и было, но он не мог так обезличить Кузю, называя его «теперь своим», будто вещь.       — Я возьму его к себе, — наконец нашел он более мягкие слова. — Мы с ним будем дальше работать в Управлении.       Мишу ответ Сергея немного успокоил. Он в последний раз шмыгнул и посмотрел в глаза колдуну.       — А вы будете хорошо с ним обращаться?       — Конечно.       — А угощать зефирками?       — Обязательно.       — А привозить к нам в гости? Хотя бы по праздникам?       Сергей взглянул на Вазилиса Аркадьевича. Пару секунд они смотрели друг на друга, затем граф медленно кивнул.       — Конечно, Миша, — ответил Сергей, сам не до конца веря в свое обещание. — Я очень постараюсь.