Утешение

      В голове мелькнула и тут же унеслась прочь нелепая мысль о том, как Сергей благодарен судьбе, что он не див, и как в то же время жалеет об этом. Див бы прибыл на помощь намного быстрее, просто-напросто вылетев в окно и не тратя время на лабиринт проходных комнат и пестрых стен, коим теперь представлялась колдуну усадьба барона. С другой стороны, вряд ли Сергей обладал бы высоким уровнем, и без подпитки колдуна неосязаемая сокрушительная сила, накрывшая превратившееся в поле битвы поместье, очень скоро не оставила бы от него и следа.       Битву Мончинский не видел, но отчетливо ощущал — тело, скручиваемое ломотой и давлением, буквально умоляло принять горизонтальное положение и затаиться. Собственная колдовская сила устроила бунт, нарывая огненным гнойником и стремясь изнутри разорвать хозяина на части. Оставалось лишь жалеть мимоходом несчастную Стрелку, в тщетной попытке скрыться от напора чужой энергии вновь спрятавшуюся под одеждой колдуна. Нужно было сообразить, как вывести в эту огромную барокамеру и без того ослабевшего от пыток и чар подвала Кузю — почти осязаемое поле энергии и ярости обещало выжать из мальчишки последние силы. Пожалуй, без особого для себя вреда сражение двух легендарных демонов смог бы вынести только див уровня Владимира.       Либо — хотя бы, — Феофана. Поэтому Сергей совсем не удивился, когда последний вырос в коридоре прямо перед ним.       Див с вызовом уставился колдуну в глаза. Мончинскому показалось, что в этом дерзком взгляде секундным проблеском мелькнуло что-то, что можно было принять за сожаление, однако это чувство быстро улетучилось. Отступив на шаг, Сергей заставил себя отринуть неуместные сейчас сантименты.Подстрекаемая гневом сила, наконец, унялась и повиновалась, с усилием вернувшись в границы жил и требуя немедленного боя.       — Просить тебя убраться бесполезно, верно?       — Боюсь, что так, — кивнул с усмешкой Феофан, не отводя взгляд. — Увы, я не могу позволить Вам покинуть дом. Приказ Его Благородия.       — Я не сомневался, — Мончинский усмехнулся. Огненный кровоток силы ощутимо подался к предплечьям и дальше — к пальцам. — Теперь, значит, ничего личного?       — Отнюдь. Защищайтесь, Сергей Дмитриевич.       Щит вырос перед Сергеем и выбил, приняв удар, воздух из груди за долю секунды до того, как спина, затылок и правый локоть с громким стуком ударились о коридорную стену. Игнорируя боль в пострадавшем суставе, колдун выпрямил руку и ловко выпустил из-под ослабленной защиты пару огненных колец, не надеясь попасть — лишь отпугнуть дива и дать себе пространство для маневра. Две плоских лапы с длинными когтями оцарапали щит и исчезли, с потолка, куда с шипением и ворохом красных искр врезалось оружие Сергея, в плотном, землисто пахнущем глиной облаке упал кусок штукатурки. В замкнутом и узком помещении это было плохо — Феофан тут же скрылся в пыли, и только чудом Сергей сумел просчитать его положение и успеть закрыться от острых зубов, отшатнувшись назад и бросившись прочь.       Убежать далеко не случилось — Феофан, оттолкнувшись от стены и приземлившись на четыре лапы, преградил путь колдуну и молнией бросился на него. Длинный и быстрый, как у хамелеона, язык выстрелил, целясь Мончинскому в щиколотку. Сергей среагировал мгновенно, выставив щит и прыгая в сторону, но тут же, не сдержавшись, истошно завопил. Ногу словно опалил оголенный провод, и от щиколотки вверх к колену ее свела судорога острейшей боли, будто в нее впился сразу рой разъяренных ос. Значит, див все же успел ужалить соперника мимолетным касанием, и этого хватило, чтобы ядовитые наросты впрыснули жалящие гарпуны в кожу и мышцы Сергея, не спасла даже плотная шерстяная ткань рабочего костюма.       С шипением, на вдохе унимая дрожь в губах, Сергей упрямо уперся на поврежденную ногу. Кузя — светлый, любимый, замечательный Кузя, известный и единственный среди них юный знаток субтропических морей, — как-то раз воодушевленно объяснял в компании Аверина, Мончинского и Владимира свою теорию касательно природы способностей Феофана, сравнивая его язык с жутким щупальцем португальского кораблика. Однако это было не совсем резонно — яд дива имел похожую механику, однако он не был столь сильным, его токсичный эффект, к счастью, оказывался скорее накопительным. Однократное касание слишком серьезного вреда организму не наносило, только боль. И пусть не моментальное, но довольно длительное онемение задетой конечности. Это было уже хуже — Феофан нарастающей хромотой колдуна не пременит воспользоваться.       Руку со щитом Сергей выбросил не задумываясь, вес собственного тела и туши Феофана лег в ногу, как Мончинскому казалось, уже основательно теряющую чувствительность. Однако импульс воскресил действие яда, его пламя вновь огненной стрелой пронеслось по телу снизу вверх, обволакивая юркими ростками-щупальцами мысли и инстинкты. Сергею почудилось, будто от болевого удара он даже на долю секунды забылся. Что это Феофан, Модест и птица Рок привиделись ему в воспаленном воображении, а на самом деле сейчас он, как обычно, задорно скачет со щитом по тренировочному залу, ведя с озорничающим Кузей понарошный бой.       Кузя.       Осознание пробило морок одновременно с новым толчком в щит когтистой лапы и мельканием ядовитой ленты языка. Мальчишка-фамильяр, неожиданным и нежеланным подарком судьбы свалившейся в руки Сергея, стал не просто его другом и возлюбленным. Дыхание сражающегося колдуна сдавила накатившая среди камней усталости, боли и адреналина волна теплой нежности. Кузя был его талисманом. Его улыбчивым и наглым ангелом-хранителем. Его ключом ко всему на свете.       План созрел молниеносно. Извернувшись и выбрав момент, Мончинский выбросил в стороны вереницу мелких колец, тут же наполнивших пространство искрами, грохотом, пылью и гарью. Пока рассерженно рычащий Феофан оказался отрезан от соперника хаотичными вспышками обжигающих его шкуру искр, Сергей быстро, насколько позволяла ужаленная нога, устремился к лестнице.       Барон Чернозеров оказался безумцем, но идиотом он не был. Ломая приоритет Феофана и подчиняя его своей воле, артефактор наверняка отдавал себе отчет, чем может быть чревата привязка сильного дива ко столь слабому колдуну. Фамильяр, судя по всему, довольно много времени уделял охоте на Мончинского, а потому озаботиться собственной безопасностью Модест должен был сам, как минимум, в тех частях особняка, где он был уязвимее всего — в собственной спальне, в ванной и, с учетом его психопатичной сентиментальности, — рядом с «милыми сердцу» местами. Самый расхожий способ подобной страховки был отлично знаком любому практикующему колдуну, а уж Сергею, проведшему множество вечеров за тренировками с Кузей — особенно.       Наконец настигшую Мончинского атаку немощная нога не выдержала — с лестницы Сергей скатился кубарем, едва успев сменить положение щита и только благодаря тому не переломав кости. Феофан широкими рывками преодолевал пролет, уворачиваясь от летящих в него колец. Удлиннившийся тем самым путь дал колдуну немного времени, чтобы встать на одно — здоровое, — колено и подняться, вновь предусмотрительно скрывшись за щитом. Похоже, Феофан считал, что загоняет жертву — в более открытом пространстве первого этажа увернуться от его стремительных атак будет затруднительно. Мончинскому это было на руку. До знакомой двустворчатой двери оставалось всего пара метров.       Давай же, иди за мной.       Очередной бросок. Сергей, встречая его, припал на больную ногу, нарочно сильно подаваясь назад и заваливаясь на двери спиной, падая на пол столовой. Кольца раскрывшимся веером метнулись в коридор сквозь отворившийся портал, создавая короткую заминку, за которую колдун отполз спиной вперед глубже в комнату. В тело врезалась фигуристая ножка стола, опираясь на которую, Мончинский довольно быстро встал. Удар когтей Феофана по щиту вдавил Сергея в мебель, процарапал длинную полосу и по инерции соскользнул. Мончинский отшатнулся в противоположную сторону. Чертов стол составлял значительную помеху и без того скованным движениям колдуна, пространство играло против него, поэтому зону баронской «страховки» следовало найти быстро.       Кольца, едва задев дива, врезались в высокий буфет, с отворившихся полок которого с веселым перезвоном посыпалась, рассыпаясь в дребезги, посуда. Феофан бросился вперед, запрыгнув на стол и попытавшись задеть уже руки Мончинского языком. Скатерть под его когтистыми лапами поехала, создавая незначительное неудобство. Сергей продолжал отступать, в его спину своими тоскливыми черными очами смотрела Светлана Чернозерова. Как помнил Сергей, именно это место в комнате открывало зрителю тайное крыло турецкой чародейки, значит, любование картиной должно было происходить здесь. Права на ошибку не было — одно неверное движение, один недочет в сноровке, в тактике, в трактовке больных предпочтений Модеста, и Сергей своими же стараниями окажется в безвыходной ловушке.       Дождавшись, когда озверевший Феофан по-новой ринется вперед, Мончинский выставил щит и сгруппировался, в последний, решающий раз готовясь задать своему телу нужную траекторию. Удар отбросил колдуна назад, почти к самой стене с портретом. лишившаяся пробитого щита ладонь уперлась в холодный камень. Феофан, вынужденный приземлиться на лапы там, где только что стоял Сергей, победно завопил и рванул, кладцая зубами, в сторонузагнанной в угол добычи.       По мускулам дива прошел импульс прыжка, но движения так и не состоялось. Пасть Феофана изумленно и беззвучно разинулась, и мгновение спустя полуразрушенную столовую наполнил истошный звериный вопль.       Сергей медленно выдохнул, успокаиваясь, и сделал пару шагов навстречу обезвреженному диву, подволакивая за собой онемевшую ногу. Утерев рукавом с лица пыль, пот и копоть, Мончинский почти равнодушно поднял взгляд на потолок. Прямо над обездвиженным дивом среди вычурного ансамбля псевдо-лепнины, ренессансных святых и и массивных облаков различались великолепно замаскированные, но безошионо определяемые опытным глазом золотые линии Алатыря.              ***       Змеи замкового рисунка медленно и покорно расплели свой замысловатый клуб, едва почуяв рядом камень с кровью барона. Стрелка, и без того настрадавшаяся от страха во время стычки с Феофаном и от удушающего фона битвы Александра и баронского фамильяра, запищала в ответ на обрушившийся поток отталкивающих чар, но укрытия своего не покинула. Мончинский не возражал — плотнее прижав к себе бесенка, он, опираясь на косяк и с осторожностью втаскивая через порожек безжизненную ногу, шагнул внутрь.       — Кузя?        Ответом колдуну было тихое, испуганное позвякивание цепи. Медленно проводя рукой вдоль стены, на которую опирался, колдун, наконец, на ощупь нашел выключатель. Реакцией на заливший застенок тусклый свет из угла подвала раздалось предупреждающее, настороженное рычание. Рассеянный от непривычки к сумеркам взгляд Сергея выцепил в электрическом полумраке истощенную мальчишечью фигуру, зло ощетинившуюся тонким, осунувшимся лицом. Сердце резкой ударной волной ударом затопила паническая, свинцовая тяжесть.       — Кузя! — Мончинский суетливо подался вперед на одной ноге, неуклюже заваливаясь и едва не падая со ступеней. Пытки, похоже, закончились совсем недавно, и обессилевшее тело не успело затянуть даже небольшие увечья. И теперь озверевший от боли мальчишка Сергея не узнавал. Задергавшись в серебряных кандалах, сковавших шею и беспалые руки, Кузя угрожающе зашипел. Подгнивающие, грязные пустые кровоточины на месте длинных пальцев не оставляли сомнений в том, кто именно отыгрался на мальчишке за недавнее унижение на плацу.       Ярость, смешавшись с ядовитым отчаянием, кипела и клокотала внутри, подстрекаемая хлестким осознанием собственного малодушия. Плененного Феофана он оставил в Алатыре, естественно, целого и невредимого, в то время как тот какой-то час назад собственными руками раздирал его мальчика на куски. Разгоравшийся по всему телу мстительный огонь требовал, кричал о том, что гаденыша надо было как минимум спалить заживо кольцами, медленно, жестоко, разрезая током пламенем суставы и сухожилия, возвращая ему каждую кузину слезу, каждую нахальную, идиотскую провокацию, каждое мгновение на этом свете без Владимира. Огонь вырывался из бездны в груди, выжигая вокруг нее все более-менее живое — теперь бездна дышала им, жила им, разрастаясь в геену огненную, алчно разверзшуюся для барона и его проклятых дивов. И среди пылающей глубины, среди отчаянного удушья жажды мести языки ее пламени внезапно сложились в черты проклятого лисьего, бледного, полувосточного лица.       Сатана нам с Вами не страшен, Сергей — мы он и есть, поделенный надвое.       Болезненное рычание Кузи вернуло Сергея в реальность. Бросившись к возлюбленному, Сергей резко одернул себя, остановшись на полпути и чуть не застонав. Только сейчас пришло осознание, что ключей от удерживавших Кузю серебряных кандалов у него не было.       Пустошь, твою ж...       Судрожно окинув взглядом подвал, Мончинский остановил внимание на столе. Многие из небрежно сваленных на нем пыточных инструментов были густо покрыты алой, еще не засохшей кузиной кровью. Преодолев отвращение и вновь вздымающуюся ненависть, Сергей, хромая, направился прямо к ним. Для эмоций было не время — сейчас он был нужен Кузе, из которого каждое лишнее мгновение в чертовом подвале вытягивало новую порцию жизни. Протянув руку, Мончинский с непрязнью толкнул серебряную гору — часть адских приспособлений с лязгом обрушилась на холодный пол. В ворохе оставшихся на поверхности стола длинных рукоядок, клещей и зубастых ножей пальцы Сергея наконец нащупали что-то длинное и очень тонкое. Вытащив находку на свет лампочки, колдун увидел у себя в руке блестящую серебряную иглу с круглым набалдашником — точно такую же, какой когда-то князь Кантемиров, воткнув диву за ухо, мучил Владимира.       Мальчишка, заметив приближение колдуна и почуяв серебро в его руке, протестующе забился, захлебываясь рычанием и устрашающим воем. Мончинский скрепя сердце спрятал иглу в рукав и осторожно показал диву раскрытые ладони.       — Кузя, это я, Сергей. Твой колдун Сергей!       Помутненое сознание мальчишки, казалось, еще больше взъярилось в ответ на увещевание. Цепи заходились царапавшим душу лязгом, удушенное ошейником рычание стало хриплым и прерывистым. Навстречу рукам Мончинского защелкали длинные звериные клыки.       — Кузя, — Мончинский вздохнул и, чувствуя себя последней сволочью, по капле вложил в голос силу. — Успокойся. Сядь смирно, сейчас же.       Див, осоловело захлопав покрытыми пятнами лопнувших сосудов разноцветными глазами, невидяще уставился перед собой. Мончинский с трудом унял нервную, взвинченную дрожь — с тех пор, как Кузю привязали к нему, он приказывал ему всего дважды, в самых экстренных ситуациях, когда диву требовался дополнительный контроль. И сейчас, сковав его, бессознательного, своей волей, Сергей ощущал себя предавшим его доверие, хоть это и было необходимо. Неторопливо и осторожно приблизившись, Сергей протянул обе ладони и мягко, от затылка вверх, массирующими движениями начал поглаживать волосы Кузи.       — Тише, солнце мое, хороший мой. Все будет хорошо, это я, мы теперь вместе. Я больше тебя никуда не отпущу. Только потерпи совсем чуть-чуть.       Кузя, спрятав клыки, сонно прикрыл глаза, в которых медленно, но верно с проблесками проясняющегося под лаской разума начинало расцветать узнавание. Сведеные предчувствием боли мышцы под пальцами Сергея понемногу расслаблялись, доверяя, и колдун аккуратно склонил мальчишкину голову вбок, отыскивая отверстие замка. Оно обнаружилось почти сразу. Не переставая шептать и гладить дива одной рукой, Мончинский медленно погрузил острие иглы в щель и, нащупав короткую стенку, плавно наклонил отмычку на долю миллиметра. Ошейник со звоном свалился, и Сергей тут же переместил нежные движения на обожженую шею.       Вид изуродованных рук Кузи вновь наполнил нутро Сергея жгучим отчаянием. И тем болезненнее стали для колдуна прикосновения к грязно-бурым разновеликим обрубкам, когда он осознал, что именно сейчас может лишь немного унять мучившую его фамильяра боль, но не исцелить его. Поить Кузю из открытого пореза было бы небезопасно — не пришедший в себя див мог мгновенно сожрать влюбленного хозяина. Сергея это не пугало — он был готов отдать мальчишке всего себя, до последней капли, и в иных обстоятельствах не раздумывая так и поступил бы — так же, как в день нападения Распутина он без заминки вспорол вену для умирающего Владимира. Но рядом с Владимиром тогда находились Аверин, Кузя и целое подразделение безупречно обученных государственных колдунов, кто мог бы после гибели Сергея обеспечить безопасность и покой дива, кто мог бы о нем позаботиться. Сейчас принести себя в жертву мальчишке означало бросить его одного в треклятом поместье, в самом эпицентре битвы сильнейших дивов. Этого Сергей допустить не мог, поэтому лишь мягко поцеловал, пачкая губы в крови и гное, кузины ладони и начертил на них знаки. Див к тому времени, похоже, окончательно пришел в себя, хоть и не проронил ни слова, и, поднявшись на ноги, с готовностью подставил хромающему Сергею плечо.       Мончинский всерьез опасался за состояние Кузи, когда тот покинет подвал, однако страхи его, к счастью, оказались напрасными. Сила Александра по-прежнему давила, но уже перестала яростно бить ключом, сокрушая все вокруг. Высокая и тонкая химера победно замерла на заднем дворе усадьбы, встречая выбравшихся из подвала колдуна и дива долгим взглядом множества переливающихся стекляных глаз. Острые членистые ноги плотно прижимали к земле бьющуюся на последнем издыхании гигантскую птицу, лишенную крыльев и лап.       Кузя остановился, подняв на Императора Пустоши хмурый, неподвижный взгляд. Александр не придал значения дерзкому поведению — блестящие глаза так же неотрывно остановились на измученном младшем, бледное лицо с жутковатым сочетанием черт насекомого и человека напоминало гипсовую посмертную маску. Оба дива не двигались с места довольно долго, и Мончинский догадался, что между ними ведется мысленный разговор — похоже, весьма непростой и обстоятельный. Но только он собрался открыть рот, чтобы вопросом или благодарностью нарушить воцарившуюся в поместье тишину, как химера, кивнув чему-то, отступила, и Кузя осторожно, но решительно отстранил колдуна от себя. Рядом с Сергеем взметнулся пушистый серый вихрь, и птица, едва приоткрыв желтый глаз, исчезла в пасти огромного кота.       — Кузя!       В два нетвердых, колченогих шага Сергей оказался возле своего дива и упал на снег рядом с ним. Див преображался медленно, демонические черты растворялись и постепенно сокращались в размере, являя взгляду худое кошачье тело — уже абсолютно целое, но беспомощно свернувшееся в комок от оглушающей боли. Связь пробудилась резким выстрелом, раскрывая Сергея и Кузю друг для друга, и Мончинский, сжавшись, отчетливо ощутил, как каждую клеточку кузиного существа выворачивает наизнанку.       — Кузя! Чего ты ждешь?! — закричал Мончинский, схватив кота на руки и приполнимая лопоухую морду в надежде поймать зрительный контакт. — Почему не сбрасываешь?       Кузя сдавленно мявкнул. Сожранный Калистрат раздирал его изнутри, его безбрежная сила боролась за владение новым телом, в которое она была помещена. Голову разрывало, как Сергей догадался, от непосильного для юного дива груза тысячелетних воспоминаний — собственных Калистрата и приобретенных им с личинами. Однако избавляться от них Кузя отчего-то не спешил.       — Кузя!       Див сильнее сморщился от крика, с трудом разлепил один глаз и, сурово взглянув на колдуна, решительно помотал головой, сбрасывая с морды его руку. Серая губа болезненно подергивалась, обнажая клыки и коричневую десну в углу пасти. Шум, боль и поток чужой силы становились практиески невыносимыми. Стиснув зубы, Сергей начал набирать силу для нового приказа, но Кузя, собрав силы, выпутался из его рук и упал обратно в снег, а сам Мончинский оказался отброшен от своего фамильяра мощным потоком энергии прежде, чем произнес хоть слово.       Александр исполинской башней навис над младшим дивом, одна из его передних лап опасно взмылась над ним. Мгновение — и острое ее окончание пронзило крохотный по сравнению с ней бок кота, вырвав из его горла жалостливый вопль. Из разинутой в крике пасти потекла красная, вздымающаяся пена.       — Кузя! — ошеломленный Мончинский постарался вскочить, но безуспешно — сила лишь яростнее придавила его к земле, заставив сквозь бессильные слезы отчаяния наблюдать за тем, как окровавленная хитиновая лапа медленно покидает тело Кузи, как зубастый человекообразный рот приближается к раскорчеванной изъятием ране и впивается в нее. Очередное истошное мяуканье медленно, обессиленно растворилось, снижаясь в болезненные стоны, а затем — и вовсе в хриплое, тяжелое дыхание, с каждой секундой становящееся все более тихим. Кузя страдал, терпел адскую боль, чужую силу и чужые зубы в своем теле, однако он уже не умирал, и его не сожрали. Сергея, безотрывно следящего за этой жуткой и завораживающей сценой, внезапно осенило. Александр вовсе не пытался Кузю поглотить — медленным потоком выпивая его кровь, Император Пустоши великодушно принимал в свое тело излишки силы Калистрата, растворяющей мальчишку изнутри.       Наконец, див в зубах химеры задышал ровно и размеренно, голова его безвольно опустилась на снег. Свинцовое одеяло силы, удерживающее Мончинского на расстоянии, исчезло. Рывком поднявшись, Сергей подполз к мальчишке, волоча безжизненную ногу, и с тревогой вгляделся в смежившую веки кошачью морду.       — Кузя!       — Не переживайте напрасно, господин Мончинский. Он просто спит.       Неожиданный звук низкого чужого голоса заставил Сергея нервно вздрогнуть. Александр, опустившись рядом, с абсолютным спокойствием оглядел обмякшего кота в руках Мончинского.       — Что это, Пустошь, сейчас было?! — напрочь забыв о разнице в силе и положении, Мончинский гневно воззрился на Александра.       — Ничего столь выдающегося, как Вам, возможно, казалось, — див отстраненно равнодушно пожал плечами. — Я лишь помог воплотить в жизнь небольшой каприз старого друга. Если желаете конкретно — поделился с ним своей добычей, а затем, пока он не свихнулся от излишков ее воспоминаний, помог от них избавиться.       — Гермес Аркадьевич рассказывал, что память Григора он сбросил сам, — непонимающе пролепетал Сергей, облизывая покрытые сухой коркой губы. — Почему сейчас не смог?       — Не хотел. Память Григора его мало интересовала, и тогда он просто стер ее подчистую, оставив себе лишь ту часть силы, что мог воспринять теперь же, — Александр запнулся. — В памяти этого дива он искал что-то. Он сказал, это важно для него. И для Вас.       — Что?        — Думаю, Кузя сам ответит Вам на этот вопрос, как придет в себя. Я, увы, не в праве разглашать чужие секреты, — Император Пустоши загадочно улыбнулся. Крепкие руки осторожно остранили ладони Сергея, все еще вцепившиеся в полосатое тельце, и приняли его вес, предлагая забрать. — Не переживайте, господин Мончинский, я сам о нем позабочусь и не причиню вреда. А тем временем, не осталось ли у Вас неразрешенных дел в этом поместье?       Мончинский нехотя, с недоверием передал Кузю под опеку Александра. Кот повел носом в направлении родного колдуна, однако и не подумал просыпаться. Огладив на последок торчащее ухо, Сергей медленно поднялся на ноги и сурово взглянул на злосчастный особняк, от перенесенных сражений потерявший былой шик и теперь отмеченный скорбной печатью разрушения. Пожалуй, один незакрытый гештальт здесь все же остался, и разобраться с ним стоило безотлагательно — он бы очень хотел, наконец, ответить владельцу этого чертова поместья на когда-то заданный им странный, обескураживающий вопрос.