Утешение

      Модест приторно дружелюбным взглядом окинул Мончинского, на лице которого застыли, смешавшись, изумление и ярость. Изящная рука, в приглашении протянутая колдуну, разочарованно опустилась.       — Вижу, Сергей, Вы мне не верите.       — А должен?        Барон понимающе усмехнулся.       — Признаю, друг мой, до сегодняшнего дня я не был по отношению к Вам в достаточной степени чистосердечен. Однако мне казалось, теперь у Вас появились причины несколько больше доверять моим словам.       — Да? И какие же?       — Во-первых, мое скромное откровение, — Чернозеров печально вздохнул. — Я, можно сказать, обнажил перед Вами душу, раскрыл Вам то, что уже два года тяготит мне сердце. Обыкновенно такие вещи, дорогой Сергей, подталкивают людей к сближению. Тем более тех, кто изувечен одинаковой природы горем.       Мончинский промолчал, до тупой боли стиснув зубы и невольно поведя желваками. Барон, конечно, заметил это, но как ни в чем не бывало продолжил рассуждать с легкой полуулыбкой на лисьем лице, словно бы ласково журя Сергея.       — Во-вторых, сейчас против Вашего, любезный мой, недоверия выступает обыкновенный здравый смысл. Подумайте, зачем мне лгать Вам сейчас? Вы на моей территории, Сергей. Один супротив двух моих дивов, каждому из которых под силу разбить Вас и в одиночку. Мне абсолютно ни к чему изобретать велосипед и плести козни, чтобы поступать с Вами таким образом, каким я пожелаю. Однако, — Модест оперся на резную спинку своего стула, словно раздумывая вернуться за стол. — Я не исключаю и такую возможность, что Вы вовсе не торопитесь свидеться со своим юным прелестником. В таком случае, мы с Вами могли бы...       — Ведите.       Чернозеров широко улыбнулся.       — Как жаль, как все-таки жаль, Сергей, что судьба поставила нас с Вами в такие прескверные обстоятельства. Ведь мы понимаем друг друга с полуслова, мы с Вами буквально созданы, чтобы быть близки! Друзья мои — друг мой, — прекрасен наш союз! Он, как душа, неразделим и вечен. А может быть, кто знает, он и имел бы шансы вырасти в нечто еще более прекрасное и приятное...       Мончинский рывком вскочил на ноги, отчего посуда на задетой им столешнице отозвалась коротким обиженным звоном. Калистрат оскалился, подавшись вперед, но Модест молча осадил его и мановением тонкой кисти повелел встать позади Сергея. Колдун, снова почувствовав затылком пронзающий насквозь взгляд желтых глаз, сжал кулаки. Барон же невозмутимо двинулся к дверям столовой, которые перед ним уже отворил Феофан, и Мончинскому ничего не оставалось, как последовать за ним.       Помещение, превращенное Чернозеровым в застенок, задумывалось при постройке поместья как обыкновенный продовольственный погреб. В него с заднего двора усадьбы вела уходящая под особняк двухстворчатая деревянная дверь. При приближении к ней Сергей ощутил, как кожа по всему телу осыпалась морозными мурашками, а виски сдавило от оглушающего фона заклинаний и буквально моря серебра. Чары, которыми был, точно вьюнком, оплетен подвал, одновременно походили и разительно отличались от тех, что Мончинский помнил с прошлой зимы, когда в первый и единственный раз для вскрытия Хранилища использовалась его кровь. Те заклинания, сплетенные виднейшими чародеями империи, давили и пугали даже наделенных силой людей, не говоря уже о дивах, однако при этом лишь охраняли вверенные им секреты и не причиняли намеренного вреда. Колдовство же, которым Чернозеров окружил свой тайник, казалось черным и ядовитым — оно медленно, как радиация, но ощутимо подтачивало силы и самообладание. Ослепленный местью барон, очевидно, помимо своих врагов не щадил ни своих дивов, ни самого себя.       Заперт подвал, как оказалось, был также похожим на Хранилище, но более простым заклинанием. Модест предусмотрительно не стал окроплять руны кровью. Сняв с шеи длинный тонкий шнурок, он приложил к рисунку на дверях камень-амулет странной формы — судя по напряженной реакции Феофана, созданный при огромном участии крови артефактора. Линии рун расползлись по углам, будто испуганные змеи, освобождая проход и позволив Феофану распахнуть створки, спускаясь вниз первым. Из открывшегося погреба потянуло затхлым запахом подгнивающего в зимней сырости дерева.       Черонозеров вальяжно шагнул в темноту следом за дивом.       — Будьте осторожны, дорогой мой, здесь ступеньки, — предупредил он насмешливо. — Феофан, скотина ты колченогая, долго еще господам ждать свет?        Див, однако, выполнять приказ не торопился. Лишь когда за спинами Сергея и неотрывно сопровождавшего его Калистрата захлопнулась дверь, на несколько нервных мгновений погрузив помещение в кромешную тьму, из-под низкого потолка с треском пролился блеклый свет электрической лампочки, слабо озарив деревянные стены, устланный темными бурыми пятнами пол и худое тело, свернувшееся в дальнем от выхода углу в беспомощный комок.       Время замерзло. Мончинскому показалось, будто он в Пустоши летит в огромный ледяной пролом. В груди растекся едкий, колючий холод, резко сковавший дыхание, сердце безвольным булыжником рухнуло куда-то вниз.       — Кузя!       Звякнула цепь. Див пошевелился, с трудом поднимаясь на локтях, и недоверчиво повернул на зов голову с взлохмаченной разноцветной шевелюрой, пряди которой ссохлись потемневшими кровавыми колтунами. Голубой глаз, поблуждав по погребу, остановился на Сергее, словно не сразу его узнав или не веря в его присутствие, и расширился то ли от удивления, то ли от страха. В душе Мончинского заскрипели, натянувшись до треска, последние нити самообладания, когда он заметил, что на месте второго, зеленого — того, которым Кузя любил смешливо, по-кошачьи прищуриваться, — с укором зияет пустой черный провал.       — А...ум Э...ей, — еле слышно промычал мальчишка, по его разбитым, обожженным серебром губам и подбородку потекла толстая струйка красной слюны. Сергей догадался, что язык диву тоже вырвали, как и несколько зубов. Кузя подался навстречу хозяину и, сморщившись от боли, обмяк, когда наручи и серебряный ошейник, обхвативший шею выше колдовского, двинулись и слезли с почерневшей, облезшей ошметками мертвой кожи, задевая здоровую плоть.       Сергей ринулся навстречу мальчишке, но его остановила крепкая жилистая рука с длинными черными когтями, с силой сдавившая плечо. Придвинувшись ближе, Калистрат предостерегающе зарокотал под ухо пленнику.       — Сволочи, — выдохнул Сергей.       Модест спокойно замер у небольшого стола, с интересом изучая сваленные на нем инструменты.       — Ну за что же Вы так грубо, любезный, — пожал плечами барон, будто великодушно отпускал обиду. — Я, например, считаю, что совершил благой поступок и проявил себя, как настоящий друг. Вы потеряли дива, я его для Вас нашел и придержал в собственном доме. Еще и оказал Вам услугу — сам продемонстрировал Вашему утратившему всяческие границы фамильяру последствия его действий. Ведь вся Ваша суровость, я полагаю, была безвозвратно пущена на беднягу Феофана. Однако, — Чернозеров развернулся, крутя пальцами обеих рук лезвие ритуального серебряного ножа. — Если Ваш славный мальчик тут издохнет, довольны не будем ни Вы, ни я, верно? Поэтому не позволите ли Вы, Сергей?       Калистрат сзади схватил Сергея за предплечье, заставляя протянуть руку артефактору. Тот аккуратно, почти заботливо закатал рукава пиджака и рубашки колдуна и с легким усилием провел острием вдоль его вены. Вишневый поток тут же пролился по оголенной коже, огибая еле заметные бугорки старых шрамов и собираясь в пару тонких ручейков, ронявших драгоценные капли на деревянный пол.       Кузя, озверев, рванулся на запах хозяйской крови, но задохнулся от ошейника и беспомощно забился на полу. Барон одобрительно кивнул, и фамильяр, не отпуская Сергея, шагнул в сторону мальчишки, наступив подошвой на ошейную цепь и заставляя Мончинского вытянуть раненую руку над лицом дива. Кузя запрокинул голову, широко раскрыв изувеченный рот, и принялся ловить медленно капающую из вены Сергея кровь. Она текла кощунственно, чертовски медленно, но через минуту мальчишка уже смотрел перед собой обоими глазами и отчаянно тянулся за каплями восстановившимся языком.       — Достаточно, — холодно заявил Модест, шагнув к Мончинскому и запечатав порез знаком. Сергей возмущенно дернулся.       — Еще! Позвольте дать ему еще!       — Всему свое время, друг мой, — назидательно изрек Чернозеров и коротким кивком позволил Калистрату отпустить пленника. Мончинский рухнул рядом с все еще бессильным дивом и осторожно, стараясь не потревожить незажившие травмы, прикоснулся к его рукам.       — Кузя!        Мальчишка поднял на него покрасневшие глаза, окаймленные крупными синяками, которые тусклый подвальный свет выкрашивал в черный. На остром юном лице по-прежнему цвело несколько желто-синюшных кровоподтеков.       — Простите, колдун Сергей, — всхлипнул Кузя. — Я был... Я полетел в Екатеринодар, к Савелию. Это Кандыба...       Объяснение мальчишки было прервано ударом ботинка, обрушившимся ему в лицо и повалившим дива на пол перед колдуном. Мончинский, в гневе вскочив, почти успел отпустить в сторону Калистрата череду огненных колец. Гнев застил глаза, и Сергею было наплевать, что вместе с подвалом, треклятым артефактором и двумя его дивами он рисковал спалить в пожаре себя и Кузю. Однако в последнюю секунду пальцы колдуна оплели, не позволяя натворить бед, знакомые липкие нити серебра.       — Забываешься, Калистрат, — пожурил Модест, но больше никак не выразил несогласия с избиением мальчишки. Лишь приблизился к Сергею вплотную и легким прикосновением, от которого тот брезгливо дернулся, отозвал свое оружие. — Кузя всего лишь винился хозяину в своем побеге и делился тем, как именно угодил в наш уютный подвал. Хороший мальчик, понял свою ошибку. Видите, Сергей, мое воспитание уже принесло определенные плоды.       Мончинский вернулся к Кузе, помогая ему подняться и стараясь придерживать, минимизируя боль, серебряные цепи. Душу разрывали, разрастаясь пышущей безжалостным жаром тьмой, боль за мальчишку и острая, удушающая злоба на барона.       — Что Вы от него хотите? — с шипением процедил колдун. — Вам нужен я, а не он! Меня на цепь сажайте!       — Ответ очевиден, мой дорогой Сергей. Именно от него я хочу Вас. Ваших эмоций, Вашей боли, — барон склонился в сторону Мончинского и Кузи, участливо заглядывая мальчишке в лицо. Див угрожающе зашипел. — За трапезой я, помнится, упоминал, что желал бы разделить с Вами мою скорбь по Алексею. Однако Кузьма, к сожалению или к счастью, не умер — он здесь, на Ваших глазах, живехонек. Но лишь потому, что терять его Вам теперь, увы, придется каждый божий день. Вы помните миф о Прометее и орле, Сергей? Вас с Вашим мальчиком ждет примерно то же самое, что несчастного титана, только одного — буквально, второго — иносказательно. Каждый день я буду с огромнейшим удовольствием общаться с Вашим юным зазнобой лично, и каждый вечер Вам будет дана возможность помочь ему избежать смерти. Не правда ли, чудесная метафора? Ваша любовь исцеляет его раны, но она же и держит в нашем мире, продлевая мучения.       Сергей с трудом сдерживал дрожь, ловя испуганный кузин взгляд и слабо сжимая в ладонях мальчишкины пальцы, переломы на которых срослись лишь частично, а вырванные ногти так и не восстановились. Гнев на барона настолько заполонил его, не находя выхода, что смешался, переставая ощущаться, с занывшей свежим ожогом бездной. Все, что осталось — искрящаяся, разъедающая нутро боль за Кузю и глухая ненависть к себе, неспособному ему помочь. Быть может, если Кузя станет демоном, если связь перестанет сковывать мальчишку, привязывая к крови хозяина, тогда он найдет лазейку и сможет сам...       Модест протянул ладонь и аккуратно стер пальцем со щеки Сергея еле заметную каплю запачкавшей его крови.       — И да, дорогой мой, — добавил он, проигнорировав брезгливость пленника. — Не считайте, пожалуйста, будто бы наложив на себя руки, Вы избавите мальчика от страданий. Отнюдь. Помнится, Феофану Вы как-то пообещали, что Пустошь станет ему мила, как райские кущи. Так вот, милейший, — барон перешел на громкий шепот. — Кузе в случае Ваших неосторожных действий Пустоши станет недостаточно. Он будет мечтать о смерти, причем о встрече с ней абсолютно любым способом, даже о пресловутом смертельном истязании. Стоит ли мне уточнять, что он ее не получит?       — Колдун Сергей, — Кузя, стиснув зубы, в ответ сжал ладонь Мончинского, будто желая поддержать, успокоить, заверить, что он выстоит. Однако колдун ощутил, как тело мальчишки бьет мелкая испуганная дрожь. Его светлого, как солнце, его смелого, бесстрашного Кузю. Сколько еще пыток этого изверга он сможет вынести, пока не сломается окончательно?..       — Ну вы посмотрите на эту картину. Обреченная, погибающая в застенках любовь. Вы, дорогой Сергей, вылитый Фиделио в темнице Флорестана. Однако, счастливые часов не наблюдают, а я, признаться, уже успел продрогнуть в этом чертовом подвале, — посетовал Чернозеров, показательно потерев ладони друг о друга. — Хорошего понемногу, друг мой. Вы знаете, с каким усердием я держу свои обещания. Завтра Вам предстоит новое свидание, и уж поверьте, я прослежу, чтобы никакие обстоятельства не сумели его отложить.       Калистрат вновь вырос за спиной Мончинского, в то время как к Кузе быстрым шагом двинулся Феофан, заставляя мальчишку отстраниться и вновь уползти в свой угол. Сергей торопливо и нежно в последний раз огладил ускользающую из его рук холодную ладонь.       — Я вытащу тебя, — шепнул колдун одними губами. Кузя поднял на него взгляд и осторожно улыбнулся одним уголком рта, слабо подбадривая. В том, что див на самом деле не поверил словам хозяина, Сергей почти не сомневался.               ***       Даже уже в спальне, ставшей ему тюрьмой, Сергей постарался максимально, насколько это было возможным, сохранить невозмутимо холодный рассудок. Разве что позволил себе разломать пару безвкусных безделушек, составлявших интерьер комнаты, и сбить кожу на костяшках о столб кровати. Когда вечером на пороге появился хмурый Калистрат с ужином, поднос вместе со всем содержимым был Мончинским демонстративно проигнорирован. Однако фамильяр будничным голосом почти дословно передал колдуну послание хозяина. В те дни, что Сергей решит оставаться без еды, Кузе тоже не получит должного количества хозяйской крови, отчего на следующий день страдания его, по-прежнему безысходные, удвоятся. Мончинскому пришлось, проклиная и дива, и хозяина и чудовищно давясь каждым куском, под пристальным взглядом птицы Рок проглотить все до крошки.       О сне не могло быть и речи. Пока Кузя там, в треклятом подвале, мучается от ран и серебра, каждую минуту, каждое мгновение он, Сергей, обязан тратить на то, чтобы найти выход. Самому ему дивов Чернозерова не победить. Кузя, даже если его удастся освободить от цепей, слишком слаб. Надо найти способ позвать на помощь, дать знать о своем местонахождении... кому? Ледневу? Любаве и Анонимусу? Меньшову? Кто из них обладает достаточной силой и властью, чтобы вызволить их с Кузей из плена сумасшедшего барона?       Нет, выбираться, скорее всего, придется своими силами. В конце концов, одну дурацкую, заранее обреченную на провал попытку позвать на помощь Мончинский уже предпринял, напрасно сгубив маленького бесенка — Сергей тщетно надеялся, что несчастная Стрелка его простила. Можно, конечно, попробовать дождаться момента, когда дивов не окажется в поместье, но сколько придется ждать? Продержится ли Кузя? Наступит ли, черт его подери, такой момент вообще? Или можно подстроить его самостоятельно?       Сон все же сморил колдуна, но лишь под утро, когда в небе сквозь запертое окно стали видны первые лиловые полосы. Предрассветная комната, как аквариум, наполнилась плотным и густым, словно вода, воздухом, в котором вычурная мебель растворилась, будто кристаллы сахара — или ядовитой соли? И то, это была лишь поверхностная, слабая дремота, налившая свинцом веки и виски, заставив сидящего на полу Сергея тяжело прислонить голову к изножью кровати. По крайней мере, Мончинскому казалось, что он, измученный переживаниями и окруженный со всех сторон плотной пеленой боли, лишь на пару минут прикрыл уставшие глаза. Однако, когда они вновь открылись, на полу у ног Сергея уже теплились желтые прямоугольники солнечного света. Комнату заполнял остывающий запах еды. Мончинский повернулся и увидел на тумбе возле кровати знакомый поднос. Похоже, Калистрат решил, что вчера Сергей усвоил урок достаточно хорошо.       Но разбудило Сергея, очевидно, что-то иное, чем аромат еды или солнце. Что-то тревожное, мелкое, неестественное добавилось в обстановку, лишив ее невозмутимого, издевательского по отношению к узнику покоя. Сосредоточившись, колдун уловил слабое, еле слышное поскрипывание. Словно кто-то маленькими коготками скреб по стеклу, настойчиво требуя впустить его. В солнечном прямоугольнике мелькнула и тут же скрылась юркая тень.       — Стрелка!       Мончинский, подскочив, бросился к окну и бессильно подергал раму. Та, разумеется, не поддалась. Пустошь, он совсем не подумал, что Чернозеров наверняка предусмотрительно перекрыл ему все пути к бегству. Можно было разбить окно, но это сразу привлекло бы внимание. С сомнением колдун взглянул на форточку, которой оказался один из секторов рамы — пожалуй, слишком маленькую, чтобы в иных обстоятельствах быть ему хоть сколько-нибудь полезной, — и на пробу толкнул ее. К его удивлению, дверца поддалась.       Стрелка — а это действительно была она, но худая, одичавшая, утратившая холеность, составлявшую раньше львиную долю ее очарования, — пулей влетела в открывшийся проход. Сергея она, конечно, не узнала, зато старые привычки вполне остались при ней. Описав пару кругов над подносом с завтраком, маленькая дива ловко приземлилась на него, жадно зазвенев опустевшей в мгновение посудой.       Мончинский осторожно подошел к гостье. Устроившаяся было на сиесту Стрелка встрепенулась и с предупреждающим рычанием вскочила, однако тут же заинтересованно втянула носом воздух, заострив внимание на предплечье Сергея, вспоротом вчера ножом Модеста. Мончинский вытянул руку, позволяя себя обнюхать, и ожившая было внутри слабая надежда начала стремительно таять. Вряд ли малышке удалось выполнить его безрассудное поручение. Скорее всего, диве просто посчастливилось провалиться в проход где-то неподалеку, и она, утратившая память, но сохранившая следы былых инстинктов, прилетела на запах последнего, а то и единственного колдуна, чью кровь ей удалось испить. Теперешняя ее реакция — лишь тому подтверждение. Мончинский аккуратно почесал пальцем белую грудку Стрелки, неожиданно получив в ответ довольное мурлыканье. Что ж, хоть кому-то везет.       За дверью раздался стремительно приближающийся стук туфель о паркет. Стрелка отпрянула, сжавшись и оскалившись.       — Спрячься, — тихо велел ей Сергей.       Бесенок не стал ждать повторного приказа, как и долго выбирать место для схрона. Сорвавшись с места одним прыжком, как отпущенная пружина, он метнулся Мончинскому на грудь и деловито заполз за пазуху его пиджака, расправив и вытянув вдоль тела колдуна лапы и тонкие крылья. Сергей согнул в локте руку с порезом и осторожно прижал ее к боку, перехватив запястье пальцами другой руки, словно его беспокоила не получившая должного ухода рана. Выглядит, вроде бы, достаточно правдоподобно, и немного взбугрившуюся ткань пиджака заметить сложно.       Модест, трижды вежливо постучав, вошел в комнату и замер напротив Мончинского, с интересом изучая его осунувшееся за ночь лицо.       — Вы болезненно выглядите, друг мой. Похоже, сон на новом месте Вам не по нраву, — сокрушенно вздохнул Чернозеров и задумчиво посмотрел на пустую посуду. — Калистрат мне доложил, что и едите Вы неохотно. Право, Сергей, Вы мне сердце разбиваете.       — Пришли поглумиться? — огрызнулся Сергей, надежнее прикрывая локтем притаившуюся диву. Лишь бы не заметил!..       — Если только самую каплю, — дружелюбно улыбнулся барон, пройдя от дверей к тумбе и вальяжно привалившись к ней. Мончинский настороженно развернулся вслед за перемещением артефактора. — Я, признаться, тоже ввиду всех этих возбуждений прошедшего дня не сомкнул глаз. У нас обоих была целая ночь на размышления.       — И что же Вы надумали? Отпустите нас или убьете? — с сарказмом процедил Мончинский. Барон хмыкнул.       — Возможно. Если Вы останетесь.       Чернозеров плавным движением выпрямился, со странной усмешкой вперив взгляд в колдуна.       — Не совсем Вас понимаю.       — О, здесь все предельно просто. Становитесь моим, Сергей, — почти промурлыкал барон, подкрадываясь к Мончинскому. — Отправим Вашего черта в Пустошь. Подумайте сами, насколько же его дальнейшее существование в нашем мире обещает быть безрадостным, хоть и не без моего скромного участия? А сейчас я предлагаю Вам возможность избавить его от мучений. В родном мире у него хотя бы будет шанс побороться за жизнь, а там — кто знает? — может, ему еще и случится когда-нибудь быть призванным под солнце снова.       Мончинский с отвращением отшатнулся. Локоть дернулся, случайно задев Стрелку, за что колдуну предупреждающе оцарапали ребра. Легкое жжение от когтей бесенка отрезвило, и Сергей сумел, собравшись, взглянуть на барона холодно и отстраненно. Модест жаждет его эмоций — он их не получит.       — Странно, что Вы предлагаете это мне. Как же Ваш Алексей?       — Алеша мертв, — Чернозеров скорбно вздохнул. — Владимир мертв, Кузя — еще нет, но и жизнью, согласитесь, это вряд ли можно назвать. Мы с Вами, Сергей, одного поля ягоды — страдание идет за нами по пятам, убивая наших любимых. Будь мы женщинами, нас бы, вероятно, даже окрестили черными вдовами, и пусть имя у смерти моего возлюбленного Ваше, а у смерти Ваших — мое. Таким, как мы с Вами, любить нельзя — лишь ненавидеть, глубоко и искренне. Поверьте, это чувство я готов Вам подарить сполна, как, я вижу, и Вы мне. Знаете ли, союзы на взаимной ненависти весьма нередки и, как ни странно, на удивление прочны — так возможно, это и есть судьба? Признаю, дорогой Сергей, превратить Вашу жизнь в ад было бы великим блаженством для меня. Тогда к чему мелочиться? Зачем мне этот жалкий чертенок в подвале, будто мне есть дело до него? Коль скоро мне он наскучит, Ваше же страдание во веки будет моей усладой. Вы заплатите за Алексея, но не своим чертом, а собой. Будем вместе скорбеть и ненавидеть, и чувства эти вовеки не угаснут — мы сами не дадим им уснуть. Сатана нам с Вами не страшен, Сергей, — мы он и есть, поделенный надвое. Так чего же мы ждем? Воссоединим его, и пусть он спалит в пламени нашей ненависти хоть весь этот убогий мир.       — Вы сумасшедший, — не выдержав, возмутился Сергей.       — Весьма вероятно, — барон с усмешкой склонил голову вбок, кокетливо роняя длинные волосы на одну сторону и заглядывая в глаза Мончинскому. — Я и не ожидаю от Вас, Сергей, моментального ответа. Нет, конечно, обдумайте мое предложение, взвесьте все самым тщательнейшим образом. Однако не забывайте, что каждый час Вашего промедления будет стоить несчастному Кузьме очередной порции мучений. Ежели он дорог Вам, то не слишком-то затягивайте с решением. Что до меня, я готов принять Ваше согласие даже через...       — Я согласен.        Чернозеров поднял брови.       — Даже вот как? Признаться, Сергей, Вы меня удивили. От Вас я ожидал несколько более продолжительных душевных мук. Неужели и я Вам небезразличен?       — Вы предложили мою честь в обмен на освобождение Кузи. Я согласен, — зло повторил Мончинский. Стрелка едва ощутимо завозилась, чувствуя заходящееся в галопе сердце колдуна. Она была здесь — в этом было небольшое, но преимущество. Все существо Мончинского взметалось в присутствии барона брезгливым отторжением, и верить ему на слово, естественно, было бы глупо. Но если принять условия, можно усыпить его бдительность. Вряд ли Модест, даже если в его словах есть хоть крупица правды, так быстро пресытится истязанием Кузи, значит, у Сергея есть немного времени, чтобы...       Чернозеров придвинулся к Мончинскому вплотную и крепко ухватил тонкими пальцами за подбородок, не дав пленнику с презрением отстраниться.       — Вы разумны, Сергей, — похвалил он. — Вы знаете, я считал Вас наивным добряком, но, пожалуй, поторопился. Могу себе представить, насколько сильно Вы желаете меня испепелить своими кольцами. Мы действительно друг друга стоим.       Поцелуй, больше похожий на укус змеи, концентрированной кислотой обжег губы Мончинского. Колдун дернулся, но Модест крепко, до боли ухватил его за волосы на затылке, наматывая их на пальцы и с силой вжимая его голову обратно в свои губы, между которыми скользнул, опаляя, острый кончик языка. Сергей кожей чувствовал злорадную ухмылку барона. Разумеется, Сергей, Вы сильнее физически, у Вас более серьезное оружие, у Вас ловкость и боевая выучка, но что сейчас до того? Вырывайтесь, оттолкните, ударьте, проучите меня, повредившегося умом извращенца. Но не забывайте — Вы весь мой, в моих цепях, в моих лапах Ваше сердце, Ваше сокровище, Ваш возлюбленный — тот, ради которого Вы покоритесь, Вы склонитесь и вытерпите абсолютно любое мое над Вами действие, любой позор, любое унижение — куда более страшное, чем этот поцелуй.       Который был разорван так же неожиданно, как начался.       Чернозеров отпрянул, оттолкнув Мончинского и рассерженно зашипев. С силой сдернув впившуюся Стрелку со своей груди, он не глядя швырнул ее об изножье кровати. Бесенок, стукнувшись о лакированное дерево, пискнул от боли и, юркнув под мебель, сжался в жалобный комок, укрывшийся перепончатыми крыльями. Мончинский выругался про себя. План полетел в Пустошь, теперь оставалось лишь воспользоваться моментом.       Несколько колец метнулись в сторону барона и разбились о ловко выставленный щит, рассыпавшимися искрами прожигая в дорогом ковре черные прорехи. В обороне Чернозеров оказался куда проворнее, чем в нападении.       — Весьма опрометчиво, Сергей, — посетовал он, торопливо запечатывая царапину на груди. Ранка была, к сожалению, совсем пустяковой — на разорванной шелковой ткани успели выступить лишь несколько одиноких красных капель. Слишком мало для нападения Феофана и уж тем более — Калистрата. Однако оба они наверняка почувствовали применение хозяином силы и скоро будут здесь, и тогда Сергею несдобровать. Однако, если удастся взять барона в заложники, то...       В голову ударило огромным и неотвратимым, как взрывная волна, ощущением силы. Сергей, распуская наполовину сформированное в пальцах огненное кольцо, скрючился, беззвучно распахнув рот и закрывая руками уши. Перепонки опасно, со звоном дрожжали, грозясь лопнуть. Череп словно одновременно разрывало изнутри и сдавливало снаружи со всех сторон, и скрыться от этого давления было невозможно.       И все же где-то глубоко, под толщей накатившей тяжести стремительно расцветала радость узнавания — подобную силу Мончинский уже не раз ощущал, вместе с Владимиром сопровождая Его сиятельство в редких, довольно неприятных визитах в Пустошь, хоть тогда она и была более спокойной и контролируемой, даже дружелюбной. Сейчас силу, как жестяную банку плющившую череп Сергея, не сдерживало ничего — значит, ее обладатель готовиться вступить в бой или уже его ведет.       Чернозеров невольно подтвердил догадки Сергея. Он, разумеется, тоже ощутил присутствие силы и даже перенес его куда менее стойко, чем Мончинский, безвольно упав под ее напором на колени. Но гримаса боли очень быстро сменилась на лице артефактора ужасом — широко распахнув глаза, Модест уставился в орнамент на стене, словно стремясь увидеть сквозь нее.       — Баязет, — прошептал он еле слышно, торопливо поднимаясь и, забыв и про Мончинского, и про Стрелку, на заплетающихся ногах поспешил прочь из комнаты. Сергей успел на секунду задуматься, спешит барон на помощь своему фамильяру или прочь от него. Впрочем, это было уже абсолютно не его дело. Сейчас для Сергея главное — защитить его дива.       Вернее, обоих дивов.       Опустившись на четвереньки, Мончинский осторожно заглянул под кровать. Стрелка по-прежнему лежала там, мелко дрожа и тихонько попискивая от страха и обиды.       — Он ушел, вылезай, — позвал колдун. — Надо нам, подруга, отсюда выбираться.       Бесенок не шелохнулся. Сергей с волнением протянул руку и, осторожно обхватив комок из крыльев и шерсти, подтянул его к себе. Стрелка неловко упиралась, ее ворчание стало громче. Мончинский не винил ее — и колдуны плохо перенесли такой поток силы, что уж говорить о малышке? Наверняка перепугалась до смерти, еще и наверняка получила травмы, когда Модест отбросил ее.       Впрочем, вскоре колдун с удивлением и радостью понял, что ошибся. Выуженный из укрытия бесенок сердито зарычал и все же соизволил разомкнуть крылья, позволив Сергею видеть истинную причину своего недовольства.       — Стрелка! Это же... — пораженно выдохнул Сергей, возликовав.       Оголодавшая дива, крепко сжимая добычу всеми четырьмя лапами, безуспешно пыталась разгрызть мелкими зубками надетый на длинный, обмусоленный маленькой хищницей шнурок небольшой черный камень, от которого Стрелка наверняка ощущала сильный, концентрированный запах крови колдуна-артефактора Модеста Чернозерова.