Малиновкам и не снилось

Это было безумие. Полнейшее безумие с ужасающими последствиями и крестом на будущем в случае провала. Но думать об этом, застегивая платье, сшитое на заказ, было слишком поздно. Гедеон был искренне рад, что в интернет магазине можно представиться любым именем и никто даже не догадается, что роскошное платье было заказано лучшим патрицием Академии Святых и Великих, сыном члена Совета Старейшин, Гедеоном Хитклифом, чью фамилию знает каждая собака в Ромусе. А заказано оно было даже не сестре или его спутнице, а ему самому. И всё-таки желание встретиться после чертовых двенадцати лет разлуки было намного сильнее всех страхов. Или почти всех. Наряд Гедеон выбирал с умом, поэтому юбка была в пол, иначе пришлось бы покупать ещё и туфли, а к такому он морально не был готов. Да, по узорчатому паркету он ступал намного увереннее в своих светлых ботинках, чем мог бы на каблуках. Гедеон очень старательно пытался найти в толпе единственный нужный ему силуэт, прикрывая лицо веером. Так делали и некоторые малиновки, кокетливо пряча лицо и строя глазки пажам. Однако Гедеон делал это совсем не кокетливо, а довольно серьезно скрывая лицо. На котором, правда, был такой слой косметики, что он сам себя в зеркале не узнавал. Ещё бы узнавал — он пересмотрел столько обучающих видео и сделал столько черновых макияжей, что хоть завтра мог бы пойти работать визажистом. Гедеон поменял тактику: остановился у колонны и пытался уже так найти Люмьера. Он хотел верить, что его ещё не окружили малиновки, иначе зачем был весь этот цирк. Да уж, такое он не сможет объяснить никому. На «никого», конечно, не все равно, но сильнее волнует реакция родителей. Отца. Что он скажет? А что скажет Гедеон ему? «Ну вообще-то ходили слухи, что вы и сами пробирались на бал,» однако есть небольшая загвоздка: отец уж точно не наряжался в платье. А почему он сам решил нарядиться малиновкой, а не пажом? Гедеон вздохнул и решил, что если в ближайшие двадцать минут он не найдет Люмьера, то просто сбежит. Это даже не будет побегом, потому что сюда его никто не приглашал. Совсем близко мелькнули знакомые глаза.

***

Люмьер любил балы. Шум, за который не наказывали. Дисциплина, за которой не так строго следили. Девушки, которых он видел раз в полгода. Да, излишняя напыщенность, кокетство и роскошь. Да, бессмысленные танцы, на репетирование которых, несмотря на количество прошедших до этого балов, все равно уходили часы. Но все плюсы перевешивали какие-либо минусы, потому что это в первую очередь была передышка от жесткого режима. Глоток свежего воздуха в этой расписанный поминутно жизни. Его предплечья почти невесомо коснулась рука в перчатке. Красивой, кружевной перчатке. Люмьер перевел взгляд на стоящую перед ним девушку и замер. — Ебать… — прошептал он в изумлении. Перед ним стоял Гедеон Хитклиф, весь разукрашенный и разодетый, со странной прической, значительно — безумно значительно — выросший и изменившийся, но такой родной. Он видел его на фотографиях на сайте Академии, наверное, и Гедеон мог его где-то видеть. Однако сейчас он стоит прямо перед ним, держит — уже не просто касается — его за руку и смотрит своими пронзительными глазами прямо в душу. С такой радостью смотрит, что хочется сжать его в объятиях, приподнять и закружить. Жаль, обстановка не располагает. — Как вам не стыдно так выражаться при даме, — и Люмьеру приходится закрыть рот рукой, чтобы не рассмеяться или не выдать второе «ебать». Одеться можно так, что плечи да и вся фигура будет выглядеть по-женски утонченно, но мужской голос скрыть сложнее, поэтому Гедеон шепчет. Его, может, и не услышат за шумом музыки и светских или не очень бесед, но с него достаточно на сегодня рисков. Люмьеру ответить на это нечего, поэтому он галантно подает своей спутнице руку, и они отходят в дальний угол зала, стараясь не привлекать внимания. Он и не знал, что сказать. В голове было одновременно столько всего. Они давно не созванивались, а в письмах всегда было время на подумать, прежде чем ответить или получить ответное письмо, однако прямо здесь и сейчас, когда перед ним стоял Гедеон собственной персоной, хваленое красноречие его подвело. — Как ты... — «оказался здесь?», «додумался до такого?», «решился на такое?» и еще бесконечное количество вопросов. В голове был полнейший беспорядок, но набатом била одна конкретная мысль: Гедеон рядом. Его хотелось касаться: приобнять за талию, потрогать волосы, заправить выбившуюся прядку за ухо, расцеловать щеки, а может и не только. Но нельзя. Везде люди. А ещё они не виделись уйму лет, черт знает, как отреагирует Гедеон. Самое время выяснить это. — Что ты творишь? — прошипел он, не успев даже задуматься над ответом. Люмьер положил руку ему на талию и отвел его к дальнему окну. На пару метров, исключительно ради веселья и проверки границ. Гедеон руку не скинул. Не смог. Это было бы слишком непохоже на поведение девушки, первой подошедшей к парню. — Увожу нас подальше от лишних глаз, — вранье, лишние десять шагов ничего не изменят, и это читалось во взгляде напротив. Люмьер непозволительно долго думал над тем, что мог бы сказать дальше, а Гедеон совсем не помогал своим молчанием, поэтому он на одном дыхании выдал, — Ты очень красивый. — Спасибо, я старался разукрасить себя до неузнаваемости, — Гедеон шутливо поклонился, приподнимая платье, и Люмьер прыснул в кулак. — Вот ты смеешься, а я ради тебя устроил весь этот цирк, — он раскрыл веер, который до этого нервно теребил пальцами, махнул им на фразе «весь этот цирк», как бы обводя весь зал, и поднес его к лицу. Теперь было прекрасно видно, как сильно трясутся у него руки. — И я безумно это ценю, — сказал Люмьер, накрывая чужую руку своей, и Гедеон искренне улыбнулся. Сейчас, стоя вот так перед ним, разговаривая или молча, рассматривая пол или ловя чужой взгляд, он понимал, что всё стоило того, чтобы оказаться здесь. Рядом с ним. — Мне нужно станцевать хотя бы один танец. Ради приличия, — обреченно сказал Люмьер через некоторое время, потому что ему не хотелось тратить ни минуты на танцы, когда напротив него впервые за долгие годы оказался Гедеон. — А какой танец первый? — Фигурный вальс. — Я его знаю. Можем станцевать, если хочешь, — брови Люмьера не поползли вверх, а взлетели. — Да ну? Женскую партию сможешь? — О, ты недооцениваешь уровень моей подготовки, — лукаво улыбнулся Гедеон, заранее понимая, что это будет самый необычный и незабываемый танец на светском мероприятии за всю его жизнь.

***

Как только музыка стихла, Люмьер повел Гедеона к выходу из зала, намного увереннее держа его, чем до этого. Так же уверенно он вел его и в танце, словно между ним и хрупкой девушкой, с которой можно было бы без проблем летать по паркету, не было никакой разницы. И Гедеон понимал, что ему это понравилось — понравилось, что вели его, а не он, понравилось, что можно было передать кому-то власть и довериться — но принять это он был еще не готов. Пока Гедеон думал о руках, которые были по ощущениям везде ещё пару минут назад и оставили после себя пылающие ожоги, они уже оказались в каком-то тихом безлюдном коридоре. Гедеон вдруг остановился, догадываясь, куда они идут, и Люмьеру тоже пришлось замереть. — Подожди, ты что, ведёшь меня в туалет? Это пошло, — спросил он, пытаясь показать недовольство, но все равно улыбаясь против воли. — А ты хочешь в какую-нибудь пыльную кладовую со швабрами или в подсобку со шпагами? — предложил Люмьер так, будто был готов устроить всё из этого перечня. А может и больше. Гедеон хихикнул, и они пошли дальше, уже не прикасаясь друг к другу. — Ты на каблуках? — спросил Люмьер, останавливаясь на мгновение у лестницы. — Упаси боже, — усмехнулся Гедеон и приподнял подол платья, демонстрируя бежевые ботинки со слегка продолговатым носом. Его образ был продуман от и до, так что в случае чего их можно было бы принять и за туфли. — Тогда прости, принцесса, на руках на четвертый этаж я тебя не понесу. — Почему именно на четвертый? — спросил Гедеон, обречено глядя на высокие потолки. — Потому что на втором этаже бал, — начал Люмьер, загибая пальцы, — На первом и третьем укрылись самые неосторожные, на пятом — самые осторожные, а четвертый все проскочили. — А ты, я погляжу, знаток. Часто малиновок по углам зажимал? — Это что, ревность? — рассмеялся Люмьер так, будто они были одни во всём этом мире. Гедеон, конечно, не ответил. С одной стороны, вопрос и правда просто риторический. С другой стороны, а ревнует ли он? Странно ревновать человека, которого ты не видел годами. Странно общаться вживую с этим человеком, странно касаться его. Между ними сейчас в целом всё странно. Странно, но так правильно и так долгожданно. Ревнуют, когда любят, а Гедеон не мог любить Люмьера. Такого надоедливого и непостоянного. Отправляющего то по десять писем за три недели, то одно за месяц. Не объясняющего ничего и рассказывающего полный бред в звонках и письмах. Дразнящего и флиртующего с ним на бумаге и спокойного — наверное, из-за невозможности чувствовать безопасность, разговаривая с ним вслух, — во время редких созвонов. Живущего за сотни километров. Или всё-таки мог?

***

Коридоры Пажеского корпуса отличались от коридоров Академии или того же лицея, из которого Гедеон выпустился по ощущениям совсем недавно. Они были темнее, хотя везде были большие окна, и словно давили, постоянно напоминая, что Гедеон находится на «вражеской» территории. Тут в любом случае всё давит и слишком напряженно. Как минимум для него. Но он, правда, хотел бы побывать тут в другое время, каким-нибудь более «законным» и безопасным способом, заглянуть в аудитории и прогуляться по корпусам. Люмьер не обманул — на четвертом этаже не было ни одной живой души. Либо эти живые души очень хорошо скрывались. А вот как выглядят уборные, Гедеон не очень хотел бы знать, но его никто не спрашивал. Да и выбора особо не было. Они зашли в дальнюю кабинку, в которой было окно, выходящее на безлюдное поле, и Гедеон засмотрелся. Сначала на закат, потом — на Люмьера. Что от его глаз не скрылось, но было проигноривано. Временно. — Я люблю это место, — сказал Люмьер, садясь на подоконник и открывая шире кем-то забытое открытым окно. А может и не забытое, на нем даже была ручка. В Академии на окнах ручек нет. Видимо, тут никто с четвертого этажа не бросается — не поможет. Гедеон улыбнулся своим мыслям. — Чего смеешься? Тут всегда не душно и красиво, — с этим поспорить было нельзя. — Нет, нет, я не об этом, — ещё сильнее заулыбался Гедеон, увидев, как Люмьер обиженно поджал губы. Да ну, правда что ли не поверил и обиделся? — А о чем? — не, точно не обиделся, но Гедеону было слишком весело, поэтому он пересказал свою мысль, и смеялись они уже вдвоем. Они будут ещё долго вспоминать эти беззаботные минуты. Люмьер — во время жестоких тренировок, совершенствуясь ради одной конкретной цели. Гедеон — на деловых встречах отца, пытаясь выстроить связи ради той же цели. И вместе — за бокалом дорогого красного вина в пока что общем, из-за захламленности других помещений, кабинете в глубинах императорского дворца, добившись своего. Однако тогда им было по семнадцать, они были ещё совсем молоды и бесстрашны. Тогда им казалось, что впереди ещё вся жизнь. Долгая, счастливая. И они не были неправы, но между их семнадцатью годами и «долго и счастливо» была гигантская пропасть, через которую они должны были и смогут пройти. Вместе.

***

— Честно, мне сейчас тебе даже нечего сказать, — начал как-то разочарованно Люмьер, — А я всегда думал, что взорвусь разными разговорами, как только тебя увижу. Так давно и так долго они мечтали о встрече, что забыли, о чем могли бы и хотели поговорить, что хотели сделать или спросить все эти годы. Оказалось, что разговоры не имеют никакого значения и смысла, если у тебя есть считанные часы на нахождение рядом впервые за несколько лет. И они оба, хоть и были юными и даже глупыми, довольно быстро это поняли. — Тогда давай помолчим, — предложил Гедеон и проявил инициативу во второй раз за день, — Обними меня, — прозвучало как-то неожиданно жалобно, и Гедеон был просто не готов видеть выражение лица Люмьера, поэтому тут же рухнул ему в руки, впечатывая едва успевшего встать на ноги, но такого счастливого Люмьера в подоконник. Он словно только этого и ждал — сильные руки сразу же плотно прижали Гедеона к себе, начали выводить какие-то витиеватые узоры на спине, трогать кончики таких манящих кудрей и покачивать их обоих. А он был и не против.

***

Гедеон устроился на закрытом унитазе, закинув ногу на ногу и разгладив платье. Оно у него было красивым — таким нежным, с разными складочками и кружевами, очень подходящее Гедеону. А цвет платья — кремовый, почти белый — напоминал цвет рубашки, в которой была его мама на их с папой старом фото. Фото, которое Люмьер бережно хранил под чехлом. — Подожди меня здесь минут десять, — сказал Люмьер, покидая насиженный подоконник, на который снова успел залезть после их непродолжительных объятий. — Зачем? — В корпус за телефоном сбегаю. — Зачем? — повторился Гедеон, уже догадываясь, что ему сейчас ответят. — Ты же не рассчитываешь, что я позволю сфотографировать себя в платье? — Ну пожалуйста, — решил не сдаваться так быстро Люмьер и попытался состроить жалостливый взгляд, — На память. — Глазами запоминай, — «а мне хватило детских фото» Гедеон, конечно, не сказал, но Люмьеру и знать не нужно о существовании его позора. — А если я забуду, — такое не забывается, но Люмьер не отступал, — Если я никогда больше не увижу тебя в платье. — Почему сразу никогда, может ещё когда-нибудь увидишь, если хорошо попросишь, — неожиданно для самого себя подхватил люмьерово кокетство Гедеон. — Да ну? — мгновенно встрепенулся он. — Когда? — А ты сначала в Ромус приедь и попроси, там и посмотрим, — улыбнулся Гедеон, надеясь, что за оставшиеся годы учебы в Пажеском Люмьер об этом забудет.

***

Пока они так сидели — только Люмьер все-таки сполз с подоконника на пол — успело сесть и солнце. В уборной не горел свет, поэтому они наслаждались обществом друг друга в приятном полумраке. Люмьер аккуратно положил голову на колено Гедеона, а тот зарылся рукой в его волосы и машинально стал их перебирать. Ткань под щекой была мягкой, а само колено острым, но Люмьера это устраивало. И даже нравилось. В начале встречи у каждого из них была тысяча и одна мысль, но к тому моменту все они испарились. Осталось только чувство полного комфорта и умиротворения от такой долгожданной встречи. — Гедеон, клянусь, ещё один случайный взгляд на мои губы, и я не выдержу, — скорее прошептал, чем сказал Люмьер. На самом деле, он спокойно выдержал бы, но уж очень его манили накрашенные губы напротив, на которые он старательно не смотрел весь вечер, в отличие от некоторых. А ещё ему очень хотелось прощупать почву. Гедеон ничего не ответил — просто приподнял брови и настолько неслучайно, насколько вообще возможно было, уставился на губы Люмьера. И у того сорвало крышу. Он пытался — очень пытался — не помять роскошное платье, не размазать искусный макияж и не испортить завораживающую прическу. Но как можно было аккуратничать, когда все «хочу» перед «обнять», «прижать», «поцеловать» и далее по списку превратились в «могу»? Сейчас Люмьера заставить оторваться от обветренных, пошло-малиновых на вкус губ не смог бы даже конец света, не то что какая-то там совесть, и, судя по вовлеченности Гедеона, он тоже был не просто не против, а всеми правдами и неправдами за сгореть в этом безумии. — Что мы творим… — выдохнул Гедеон, не отстраняясь ни на миллиметр. — Мне просто пиздец, если кто-то узнает, — улыбнулся Люмьер, оставляя поцелуи на всем лице Гедеона. Казалось, что он старается не обделить вниманием ни одну веснушку. Наверное, он уже съел всю косметику, что была на нем. — Мне просто пиздец, — сделал акцент Гедеон, и не согласиться было нельзя. Сыну члена Совета Старейшин, переодевшемуся в платье и обжимающемуся в туалете с пажом на балу, полный пиздец.

***

— Приезжай в следующем году, — умоляюще протянул Люмьер, вдыхая запах волос, кожи и сладковатого, но всё-таки не женского парфюма. Он уткнулся лицом в его шею и крепко-крепко сжал в объятиях, положив одну руку на талию, а другую поперек спины. Утекали последние минуты их живого общения. — Я подумаю, — пытаясь кокетничать, чтобы скрыть печаль, сказал Гедеон и прекрасно знал, что обязательно попытается. И Люмьер тоже это чувствовал. Но следующему году не суждено было сбыться, как и всем-всем-всем последующим. Через несколько месяцев Грэйс Хитклиф тяжело заболела, а ещё через полгода умерла. О первом он узнал из письма, о втором — из звонка. Настолько неожиданного звонка, что Люмьеру пришлось бежать по лестнице, чтобы скрыться от ненужных глаз и ушей в чердачном помещении. Ветер шумел в динамике — наверное, Гедеон ушел из дома, чтобы никто этого не видел и не слышал, — а сам Гедеон, старательно пытаясь сдерживаться, плакал и между всхлипами рассказывал, что произошло. Люмьер мог только посоветовать прорыдаться и поорать, потому что сам прекрасно помнил, каково это. Гедеон пару минут молчал, было слышно только шарканье подошвы о землю, и последовал его совету, не сбросив звонок. У Люмьера сердце разрывалось от того, что ему оставалось только слушать и он совершенно никак не мог помочь самому дорогому человеку. В тот момент он готов был променять все выходные, праздники, балы и встречи с кем угодно на то, чтобы отказаться сейчас рядом с ним и, может, не успокаивать, а просто дать прорыдаться у себя на груди. Чтобы Гедеон знал, что у него есть человек, всегда готовый поддержать и разделить его скорбь. До их следующей встречи оставалось ещё несколько лет.

***

Через три года прислуге Хитклифов придется объяснять Габриэле и Готье, почему их старший брат снова так злится. А старшему брату сгорать от стыда в своей комнате, потому что бессовестный Люмьер посмел без предупреждения явиться на порог их дома и заявить, что он вообще-то приехал в Ромус и вполне готов хорошо попросить, чтобы снова увидеть Гедеона в платье.