Курить бросаем вместе

      Лицо Яна на мгновение освещается тёплым светом, но через миг огонёк гаснет. Негромкая ругань, ещё щелчок, ещё всполох — наверное, он так сильно вжимает палец в колёсико, что будь его чувствительность прежней, нормальной, он бы непременно ощутил лёгкую боль от того, как оно врезается ребристой поверхностью в кожу. Но, к сожалению или к счастью, ему больше не суждено чувствовать такие мелочи, поэтому он и не может с первого раза подобрать правильный нажим, чтобы грёбаная зажигалка всё же изволила подпалить кончик его сигареты. Ещё пара щелчков так же не приносят успеха. Может, кончился газ?       Вдруг Ян останавливает свои попытки, переводит взгляд вперёд, будто не чувствует, что ему смотрят в затылок.       Хочется спросить: «Чего тебе?», но он молчит, упрямо сжав губы. Лёгкий шорох за его спиной, тихий хруст свежего снега под чужими подошвами, едва слышный выдох — Яну горько и смешно с того, что этого достаточно, чтобы узнать подошедшего. Ещё горче, но совсем не смешно с того, каких трудов стоит не обернуться от жалкого испуга, не дёрнуться, не сбежать.       Дмитрию ведь невозможно доверить спину.       — Дай я, — просто и безапелляционно говорит тот. В его руках, под пальцами с нормальной чувствительностью, отобранная зажигалка становится послушнее: через миг на кончике сигареты загорается огонёк.       Ян тоже когда-то становился послушнее в его руках.       — Всё ещё не бросил, — зачем-то комментирует генерал. Ян выпускает дым в сторону от него.       — А почему должен был? — спрашивает солдат, хотя догадывается, каким будет ответ.       — Я говорил тебе бросить, — угадал.       — И что, что говорил? — хмыкает Ян. Ллойд тихо фыркает. Недоволен.       Ответа вслух солдат не получает, но слышит, что Дмитрий шуршит одеждой: лезет в карман. Слышится лёгкий звон металла, перекат цепочки.       — Я снова твой генерал, — твёрдо говорит он.       Какая отличная формулировка. Скобы противно тянут кожу щеки, стоит ядовитой усмешке тронуть губы, но кроме этого едкого смешка Ян не успевает издать и звука: холод металла смешивается с теплом грубых пальцев генерала на его ладони. Жетон.       Новый смешок получается каким-то тоскливым. Тепло чужой ладони исчезает, оставляя за собой шлейф сожаления, но холод металла чувствуется даже отмороженными пальцами, когда Ян слишком бережно сжимает полученный жетон.       — Ты не мой генерал, — наконец, хмыкает он, и Дмитрий прочищает горло. Прежде чем тот успеет выдать новое возражение, продолжает: — Ты всем генерал.       Ян не без удовольствия наблюдает за сменой эмоций на лице Ллойда. Он не слишком экспрессивен, но намётанный глаз легко различает недоумение, переходящее в растерянность, когда Дмитрий осознаёт сказанное и понимает подтекст. Определённо, Яну нравится сбивать его с толку. Даёт мнимое и мимолётное чувство контроля… и понимание, что отобрал его у генерала.       А генерал очень, очень не любит терять контроль.       — Поэтому теперь тебе полагается слушаться меня, — отвечает тот, но выходит не строго, не по-командирски, а как-то обречённо. Будто он знает, что Ян всё равно не станет. И правда ведь не станет.       Чтобы подтвердить это подозрение, Ян снова подносит сигарету к губам и почти демонстративно затягивается. Основная цель — посмеяться над чужой тягой к контролю и верой, что он может командовать как прежде. Однако… пришлось бы покривить душой, если отрицать, что он растянул этот жест немного, чтобы привлечь взгляд льдистых глаз к своим губам.       Маленькая месть в маленькой издёвке. Было бы идеально, если бы весь этот подтекст не ранил и самого Яна.       — И где ты берёшь сигареты в такое время? — видимо, бросив затею отговорить его курить, спрашивает Дмитрий.       — Где взял, там уже нет, — отмахивается Ян, пряча жетон в карман пальто.       Дмитрий пристально смотрит на струйку дыма, едва заметную в ночной зимний час под алым маревом умирающего неба. Хмурит брови чуть сильнее, а после попросту забирает сигарету из непослушных пальцев, и почему-то невозможно не смотреть на то, как губы генерала обхватывают фильтр. Ян недовольно хмыкает.       — Опять ты это делаешь, — закатывает глаза, — говорил же, просто скажи, что тоже хочешь.       Наверное, они оба понимают, что Дмитрий не так уж сильно хотел курить. Впрочем, он этого не озвучивает, молчит.       — Верни, — требует Ян, протягивая руку.       Генерал, смерив его долгим взглядом, выпускает дым в сторону, но не спешит вернуть сигарету. Несколько секунд её кончик тлеет в полутьме, а после грубые пальцы задевают губы Яна — могло бы быть всего лишь случайностью, но они оба понимают, что это не так. Ян тонко, холодно улыбается — чувствует, как шрам на щеке уродливо искривляется, напоминая о том, что их разделило, будто этот незаживающий росчерк стал той самой границей между «до» и «после».       Или ею стало что-то иное. Звук выстрела, ледяной взгляд, пропасть всепожирающего страха от мысли, что из всех людей именно он направил в лицо Яна дуло пистолета?       Шрам не зажил, ничего не прошло, но почему-то Яну мучительно нравится касаться шершавой ладони губами, затягиваясь своей же сигаретой с чужой руки. Руки, что в следующий миг исчезает, чтобы позволить ему выпустить дым.       Ян выдыхает целое облако в недовольное лицо напротив. Дмитрий отмахивается свободной ладонью и едва заметно злится. Какой же он всё-таки контрол-фрик.       — Говорю же, верни, — настаивает Ян. Пользуясь заминкой генерала из-за дыма, выхватывает почти наполовину скуренную теперь сигарету и демонстративно затягивается снова, показывая, что над этим Дмитрию контроля не видать.       Тот недовольно щурится, качает головой и требует:       — Дай ещё затянусь.       И Ян делает ровно то, что просят. Копируя жест Ллойда, подносит руку к его губам — одно движение и целая плеяда маленьких экспериментов за раз.       Дмитрий ожидаемо цокает языком — не нравится отпускать свою роль вечного командира, и Яну доверять снова он так и не научился. Да и стоит ли? Впрочем, это становится неважно, когда сухие губы сжимаются на фильтре.       Уверенности, что он на это пойдёт, у Яна не было. Тем не менее, и эта гипотеза подтверждается вопреки низким ожиданиям. Смотреть иррационально приятно.       Но ещё один эксперимент с треском проваливается: Ян видит, но… не чувствует. Пальцы должно колоть щетиной, на них должно ощущаться тепло и мягкость чужих губ — ничего. Он не чувствует ничего.       Это злит. Потерянная чувствительность раздражала всегда, но в эту секунду вызывает всплеск такой чистой ярости, что на миг он замирает от желания выместить её на том, кто в этом виноват. Глупый порыв. Отомсти он Ллойду, вернётся ли чувствительность в пальцах? Павел? Доверие, так безжалостно уничтоженное той осечкой?       — Ну вот, — нарочито беззаботно вздыхает он. — Всю мою сигарету выкурил. Придётся тратить ещё одну.       Дмитрий снова выпускает дым в сторону.       — Значит, у тебя есть ещё, — кивает. — Отдавай.       — Нет.       Несколько секунд они смотрят друг на друга молча.       — Я сам достану из твоих вещей, — неспешно и негромко заявляет Ллойд. — Раз не хочешь по-хорошему.       Ян, качнув головой, ухмыляется.       — Знаешь, — заговаривает он, — я был так расстроен. Думал о том, что, может, больше не увижу ворона… это грустно. Он напоминал мне Павла: такой же наглый и бесцеремонный.       Лицо Дмитрия едва заметно искажает скорбь, но Ян невозмутимо продолжает:       — А теперь ты грозишься отобрать мои сигареты и даже залезть ради этого в мои скромные пожитки. Нагло и бесцеремонно.       — Было, у кого поучиться, — генерал почти улыбается.       Потом они оба замолкают. Это первый раз, когда вместо скорбных разговоров о друге, полных обвинений и боли, они говорят о нём с теплом. Вместе. Наверное, Павел был бы этому рад.       — Ты хочешь вернуть всё, как было? — внезапно спрашивает Дмитрий. Ян чувствует: это не предложение, не намёк. Всего лишь прямой вопрос. Ответ на этот вопрос у Яна имеется.       — Бессмысленно рассуждать. Павел, прошлый ты и прошлый я… это всё не вернуть. Я просто хочу жить дальше. С новым тобой, новым собой и новым миром, пусть даже всё разваливается на части.       Дмитрий молчит. Только ли мир разваливается на части? Иногда кажется, будто и они оба — тоже. Ян, докурив, бросает бычок в снег, смотрит в чужие глаза и хмыкает.       — Вот думаю, может, мне больше и не нужна маска Пьеро? Достало быть грустным мимом.       Кажется, генерал не знает, что говорить на это внезапное откровение. Дальше молчит, забавно делает вид, что всё у него, как обычно, под контролем, но Яну легко заметить бурю, запертую в суровом взгляде Ллойда. Непонимание и даже недоумение.       — Почему сейчас? — наконец, спрашивает он.       Вопрос слишком лаконичный, но Ян понимает и его — слишком хорошо знает генерала.       «Почему столько лет не прощал, а теперь идёшь навстречу?», — на самом деле спрашивает он. — «Почему вдруг устал от привычного амплуа?».       — Не знаю, — пожимает плечами солдат. — Может, потому что мир рушится, и мы можем сдохнуть послезавтра. Или завтра. Или прямо сейчас. Ничего не прошло… но человек ко всему привыкает, да?       Ответом на его вопрос становится лишь удивлённый выдох.       — Так было и три года назад, — замечает Дмитрий. — И когда ты только пришёл в отряд. Что изменилось?       — Иногда я забываю, что когда тебе надо, ты очень даже умеешь понимать чужие чувства.       Яна раздражает, что сейчас Ллойд легко понимает, что он частично кривит душой.       — Не увиливай, Ян.       — Да, сэр, — фыркает он, заставляя генерала поморщиться. Когда-то это было… весело. Когда-то даже привлекательно. — Я не простил тебя. Но понял, что ты прав: его было не спасти. Ты же чувствуешь то же самое, разве нет? Верить мне так и не стал, и всё же…       Он выуживает из кармана жетон, покачивает металлическую пластину на цепочке.       — Сколько ты носил его с собой, напоминая себе, что я монстр? И вот мы здесь. Иногда надо просто смириться, что лучше не станет, да?       Дмитрий уводит взгляд в сторону лишь на миг, прежде чем уверенно и прямо взглянуть на него.       — Убедился, что ты не монстр, — твёрдо отвечает он.       — Нет, не убедился, — так же уверенно парирует Ян. — Я всё тот же, с кожей отродий, пришитой к ранам, охотник в маске, способный отбиться даже от тебя, хоть раньше мне это было не по силам. Но ты привык. Считаешь меня монстром, но всё равно…       Он замолкает — сердце предательски сжимается где-то за рёбрами, а язык словно прирастает к нёбу. Приходится беспомощно закрыть рот, не договаривая.       — Всё равно что? — С нажимом переспрашивает Ллойд, сощурившись. Пользуется его заминкой, чтобы поймать момент уязвимости. Ян ведь уверен, что он и так понимает, какие слова не были произнесены.       — Неважно, — сипло отзывается солдат. — Мне нужна ещё сигарета.       Он тянется ко внутреннему карману пальто — там как раз лежит ещё одна.       Быть может, дело в том, что он слишком расслабился, не ждал подвоха — ха, будто Ян может расслабиться рядом с тем, кто когда-то его почти убил, — но момент, когда на запястье сжимаются прохладные пальцы генерала, он почему-то упускает.       Почему-то.       — Нет, ты отдашь её мне, — твёрдо говорит Дмитрий. В следующий миг другая его рука скользит по груди Яна, нашаривает внутренний карман в поле пальто. — Нашёл.       — Какой молодец, — ядовито усмехается Ян, пытаясь вырвать руку из его хватки.       — Не рыпайся. Я же сказал, достану все сигареты из твоих вещей.       Что ж, в целом он даже прав: никто не таскает с собой много лишнего, так что на Яне в самом деле добрая половина его скромного багажа. Впрочем, не это занимает его мысли теперь.       На улице холодно и ветрено, но Яну резко кажется, что этого недостаточно — руки генерала скользят по телу, и оно, оказывается, ни на йоту не забыло, что когда-то такие прикосновения несли в себе желание и дарили чувство безопасности.       Мысли будто запускают в барахлящий шредер.       Дмитрий, очевидно, тоже не забыл: его ладони, кажется, по-прежнему помнят наизусть всё до последнего сантиметра кожи, которой сейчас он не может коснуться под слоями одежды. И, говоря начистоту, если это — поиск запрятанных сигарет, то Ян — гидроэлектростанция. Чужие руки оказываются там, где прятать табак невозможно или даже абсурдно, но при этом касания остаются настолько вежливыми, что даже раздражает. Ллойд это, конечно, нарочно: заставляет солдата вспомнить, как эти прикосновения нравились ему прежде, но делает вид, будто дело не в этом, вынуждая на первый шаг.       Раньше это было… чем-то сродни дому. У Яна никогда не было домашнего уюта и ощущения принадлежности к какому-то месту, но в том периоде жизни, что теперь безвозвратно утерян, он ощущал себя на своём месте в этих самых руках, что сейчас так неспешно ощупывают его карманы. Изрезанная шрамами кожа, стальные мышцы, грубые ладони, слишком крепкие объятия — когда-то это и был его дом. Безопасность и покой, каких с начала апокалипсиса, наверное, не чувствовал никто. Ян — уж точно нет.       Потом это стало кошмаром. В худших снах он видел дуло пистолета, чувствовал удушающую хватку на шее, смотрел в холодные голубые глаза и видел в них свою смерть. Умереть Ян, кстати, никогда не боялся — бывают вещи и похуже. Предательство, например.       — Теперь объяснись, — требовательный голос генерала едва перебивает стучащий в ушах пульс.       Яну нестерпимо, до отвращения страшно. Настолько, что он даже не понимает, каких объяснений от него хотят. Это животный страх — тело рвётся на свободу, выпускает в кровь всё больше адреналина, лишь бы вырваться из лап опасности, подальше, как из капкана, хоть конечность себе отгрызай. Дыхание ускоряется, пульс стучит в горле, думать становится тяжелее. Ему даже противно от того, насколько жалко реагирует собственный организм. Держать лицо в таких условиях едва ли возможно, а особенно — когда к страху примешивается то самое чувство, что эти касания вызывали прежде.       — Отпусти, — загнанным голосом требует Ян. Причудливая смесь страха и ложного комфорта не даёт ни вырваться, ни успокоиться, лишь раскручивает панику.       Дмитрий разворачивает его к себе лицом — солдат едва успевает подавить шумный выдох, а потом давится следующим, когда ладони генерала ощупывают бёдра в поисках, видимо, сигарет в карманах.       — Ты сказал, что понял: Павла было не спасти. Почему тогда не можешь простить?       Ян упирается ладонью в грудь Ллойда в попытке его от себя отстранить — тщетно, и он не уверен, точно ли дело в нехватке сил. Может, всё же в том, что часть его хочет этой близости и тянется к Дмитрию, а не прочь от него?       — Да потому что ты хотел убить и меня! — яростно шипит он, и Дмитрий вдруг замирает.       Это даёт достаточно времени, чтобы всё же вырваться из его рук, но Ян не пользуется этим шансом, только смотрит чуть вниз, вперившись ошалелым взглядом в лицо генерала.       — Правды хочешь? — хмыкает солдат. — А правда в том, что мне перед Павлом стыдно. За то, что я бы мог простить, что ты его убил, а вот за себя простить не могу. Поэтому лучше не прощу за обоих… ведь друзей, Дима, не предают вот так.       Эта форма его имени слетает с губ сама собой — ядовитая, почти забытая. Неосознанно. Просто ассоциация, старые нейронные связи, что так и не разрушились: если тело в его руках, то он не Дмитрий, не сэр и не генерал, а Дима.       Вот только это уже давно не так, и теперь Яну хочется сделать больно за то, как больно ему самому сейчас. Он бросает злое:       — Не страшно держать в руках монстра, а?       Быть может, ни к чему он всё же не привык и не смирился. Быть может, маска Пьеро — его пожизненная судьба. Быть может…       — Прекрати, — требует Дмитрий, и стальные нотки в голосе режут слух.       Эти интонации призваны спрятать вину, вызванную словами солдата, и Яну хочется, чтобы это чувство, что генерал старательно прячет за грубостью, приносило ему облегчение. Чтобы мстительное удовольствие от того, что ударил в больное место, стало ему лекарством. Но этого удовольствия нет, нет и облегчения — ему всё так же погано, а Дмитрий…       К нему всё так же тянет, ему и не хочется причинять боль. Ян обречённо смеётся и качает головой:       — Ты прав, мне не стоило. Это всё равно не приносит облегчения. Но я думал, ты понимаешь. У тебя ведь здесь, — он тыльной стороной двух пальцев касается виска Ллойда, — не пусто. Не то что здесь…       Ян печально улыбается, положив ладонь на его грудь, чуть левее центра.       — Хочешь сказать, у меня нет сердца? — щурится Дмитрий.       — Может, хочу.       Ллойд криво усмехается: поразительно яркое выражение эмоций для его обычной скупости на экспрессию. Солдат, отняв руку, поднимает бровь.       — Что?       — Ничего.       Ян ему не верит. Отстранившись, встаёт плечом к плечу с ним, лишь бы не продолжать мучительные касания. Им бы разойтись сейчас в стороны да не продолжать бередить старые раны: кривая попытка примирения, кажется, не работает, так чего душу друг другу травить?       — Я вас видел в тот вечер, — вдруг говорит Дмитрий. — Когда вы меня не позвали. Поэтому отпустил на тот завод.       Ян шумно выдыхает, но ничего не говорит. Почему-то кажется, что лучше молчать, чтобы не спугнуть откровение, которого он и не надеялся получить.       — Злился, — продолжает генерал, покручивая в пальцах отобранную сигарету, которую так и не зажёг. — Точнее, разозлился я позже. В моменте было… что-то иное.       — Ревность, — подсказывает солдат.       Дмитрий лишь смотрит искоса с вопросом во взгляде.       — Это была ревность, я знаю. Я тоже ревновал.       Ответа он не получает, но по сжатым челюстям и играющим желвакам понимает: угадал. Почему-то это приносит удовлетворение, как будто факт когда-то существовавшего чувства может помочь всё исправить.       — Отец всегда говорил, что на службе привязанности и дружба только мешают, — задумчиво делится генерал. — Дай зажигалку.       Послушаться «приказа» оказывается до ужаса легко. Вкладывая зажигалку в чужую замёрзшую ладонь, Ян хочет удержать касание хоть немного, но сам же отнимает руку почти мгновенно. Не стоит.       И всё же есть что-то неразумно приятное в том, чтобы последовать указанию Ллойда. Ян бы не назвал себя ведомым, но когда дело касается Дмитрия, всё… становится особенным. Раньше таких приказов не слушаться нравилось потому, что от его ворчания становилось веселее, а от удручённого смешка после нотации — теплее на душе. Но и слушаться было не менее приятно: Ян доверял безропотно, ему нравилось само чувство, что на Дмитрия можно положиться. Прежде не знавший любви и не веривший, что способен на неё сам, он обнаружил в себе желание и способность довериться. Получалось не всегда — ревность точила изнутри. Всё же не зря говорят, что из пустого колодца не напиться воды.       Забавно: Яна сводила с ума перспектива, что единственный друг и самый важный человек сблизятся так, что смогут обойтись без него, а в итоге именно из-за этой ревности он потерял обоих.       — Я не задумывался, прав ли он, пока не встретил двух дураков, — вырывает из мыслей голос генерала. — А потом решил, что не согласен.       Кажется, Дмитрий тоже многое вспоминает: взгляд голубых глаз направлен куда-то далеко, а сигарету и зажигалку он так и держит в руках, не закурив.       — А потом понял, что отец был прав? — насмешливо спрашивает Ян.       — Когда я смотрел, как вы идёте вдвоём в обнимку из бара, куда не стали звать меня… да, я подумал так, — признаётся Дмитрий.       — Мы оба были идиотами, — заключает солдат.       Генерал переводит на него нечитаемый взгляд. Ян знает: слова, что Ллойд сейчас сказал, только с виду дались ему легко — это всё его мания держать лицо и не показывать эмоций. Но если знать Дмитрия достаточно близко, то… сложно не оценить, как он наступает на горло своей песне, чтобы сказать то, чего никогда не хотел бы произносить. Что-то внутри Яна всё ещё упирается, но он невольно теряет тот запал сопротивления, что носил в себе эти три года.       — Я больше, — хрипло отвечает генерал. — Ведь мы с тобой…       — Вот именно, — кивает Ян. — Мы с тобой были вместе, и я тоже тебя ревновал. Идиотом среди нас не был только Павел.       Дмитрий печально смеётся.       — Или был самым большим идиотом из всех троих, — хмыкает он.       — Точно, — соглашается солдат. — Непривычно.       Он не уточняет, что именно непривычно. Ллойд, конечно, прекрасно понимает: непривычно вот так легко говорить о Павле, позволить себе шутку над ним, не утопая в чувстве вины, ненависти и желании сделать больно собеседнику.       — Да, — кивает Дмитрий. — Пойдём внутрь. Окоченеешь, у тебя пальцы ледяные уже давно.       Ян хмыкает и нарочно задевает его плечом, но не отказывается — молча разворачивается на хрустящем снегу, направляется к полуразрушенному поместью и вслушивается в шаги за своей спиной.       По телу проходится мандраж: за миг не избавляются от картины дула пистолета, направленного тебе в лицо рукой того, кому доверял без оглядки, особенно когда за это никто даже не раскаялся, но почему-то сейчас инстинкты не требуют броситься прочь, хоть по коже и бегут ледяные мурашки, а по венам — адреналин.       Никто не говорит ничего вслух, но они всё ещё умеют понимать друг друга без слов… и потому вместе запирают за собой на хлипкий замок дверь одной из комнат. Тепло камина едва-едва, но всё же доходит и сюда, здесь даже можно было бы спать.       — Раз не хочешь, отдай, — в полушутку ворчит солдат, забирая у Дмитрия сигарету. — И подкури.       Генерал, моргнув, щёлкает зажигалкой — Ян завистливо злится, что ему удаётся с первого раза. Этот порыв эмоций он пытается выпустить из груди вместе с сизым дымом, с размаху садясь на край слегка покосившейся кровати.       — Я и забыл, каким ты бываешь жадным, — попрекает Ллойд, садясь рядом.       — Да, ненавижу делиться, — нарочито невозмутимо отвечает Ян. — А что, всё же претендуешь?       Дмитрий не отвечает, но хмыкает, будто ответ и так очевиден.       — Для тебя я всегда делал исключения, — негромко говорит солдат.       Затянувшись снова, тянется рукой с сигаретой к лицу генерала — тот, вероятно, думает, что Ян повторит их прежний ритуал, приставит к его губам сигарету, поэтому наклоняется ближе.       Ян не без удовольствия обманывает его ожидания. Ребром ладони едва касается его лица, меняя угол, чтобы было удобнее — и через миг прижимается губами к губам Ллойда, выдыхая едкий дым.       Это, конечно же, ловит того врасплох, и первые пару мгновений дым клубится между их неплотно соприкасающимися губами. Клубы медленно рассеиваются, затягивая пространство между ними полупрозрачной пеленой, размывают картинку, добавляют ситуации сюрреалистичности.       Секундой позже Дмитрий втягивает дым, а ещё спустя секунду его пальцы впутываются в чёрные волосы Яна, дёргают — и тот стонет прямо в этот неуместный и ненужный поцелуй.       Они отстраняются резко, но без испуга, только с недоверием смотрят друг другу в глаза. Ян, провоцируя, проводит кончиком языка по губам, довольно усмехается и говорит:       — Это мы зря.       — Точно зря, — соглашается Ллойд.       А потом валит солдата на постель, заставляя забраться с ногами, прямо так: в пальто, в зимних, ещё мокрых от снега, ботинках. Ян мрачно смеётся, роняет пепел на пыльное покрывало и обвивает свободной рукой шею Дмитрия, когда тот устраивается между его ног и упирается ладонью в старые подушки за его головой.       — Попался, — довольно хмыкает генерал, и всего на пару мгновений они оба позволяют себе побыть такими, какими были когда-то.       Дмитрий усмехается, прижимая второй рукой плечо Яна к постели, а тот криво ухмыляется в ответ, демонстративно затягиваясь, чтобы после притянуть Ллойда ближе и снова выдохнуть в его рот — на этот раз нет никаких заминок, есть втянутый дым, как дурацкий предлог, и жадный, злой поцелуй, возвращающий в реальность.       В этой реальности щёку Яна рассекает шрам, а если его раздеть — Дмитрию придётся лицом к лицу столкнуться с тем, что и как изменилось с того дня.       Они замирают — понимают, о чём только что оба подумали.       — Я всё ещё монстр, — вдруг напоминает солдат, — самое время передумать.       — Прекрати так говорить, — командует генерал, с прищуром разглядывая бледное лицо.       — Разве не я должен это требовать? — горько усмехается Ян. — Твои слова.       Дмитрий сжимает челюсти — так плотно, что желваки ходят.       — Помолчи, — требует он. — Приказ генерала.       — Да, сэр? — фыркает Ян. — Придётся тебе меня заставить.       И глупые злые слова остаются позади, когда Дмитрий снова целует его: на этот раз не нужен никакой предлог в виде дыма, и никто не отрывается в следующую же секунду. Ян жмурится от удовольствия, чувствуя, как слабо колется щетина Дмитрия, охотно открывает рот, впускает его жадный язык и отвечает тем же энтузиазмом. Укусив генерала за нижнюю губу — болезненно, совсем не игриво, — сам толкается языком в его рот, не замечая, как снова стонет в поцелуй, когда пальцы Ллойда сжимаются на его плече.       — Раздевайся, — хрипло командует Дмитрий, когда они отстраняются друг от друга. У него влажно блестят губы, а у Яна от этого вида тянет внизу живота. — В ботинках в постель полез, вот же…       Этот строгий упрёк вкупе с жадными, уверенными руками, что выпутывают его из рукавов пальто, а после начинают стягивать с ноги ботинок, вызывает у солдата настолько острую реакцию, что на миг становится стыдно: три года убеждать себя, что ненавидишь и боишься, чтобы…       — Сам-то, — хмыкает он, не желая выдавать настоящую реакцию, и выворачивается из пальто окончательно, но оставляет его под собой для тепла.       Тяжёлая обувь летит на пол — и его, и Дмитрия. Следом гремит бляшка генеральского ремня, скрипит ширинка; Ян торопится, не хочет отставать, но непослушные пальцы не могут уцепиться за чёртову собачку молнии.       — Дай я, — на выдохе требует Ллойд, и у Яна приятно темнеет перед глазами от возбуждения: в эту секунду кажется, что ничего эротичнее Дмитрия в расстёгнутых штанах, возящегося с его собственной ширинкой, он в жизни не видел. — Подними.       Новая команда сопровождается слабым шлепком по бедру, и тело реагирует даже быстрее, чем мозг успевает обработать запрос: Ян невольно вскидывает бёдра, позволяя стянуть с себя брюки.       — Молодец, — будто не осознавая, что говорит, хвалит Дмитрий, стягивая с него штанину.       — Нравится, что видишь? — насмешливо спрашивает Ян, когда тот, отбросив прочь его штаны с бельём, задирает на нём безрукавку до самой груди и жадно оглядывает его нагое тело.       — Я так давно хотел закинуть эти блядские ноги себе на плечи, — невозмутимо подтверждает генерал, а потом с видимым удовольствием любуется молочно-белой кожей его бёдер.       Ян запрокидывает голову, закрывает глаза предплечьем и смеётся.       — Всегда знал, что мои ноги тебе покоя не дают. Почему раньше не говорил?       Дмитрий оставляет вопрос без ответа, зато позволяет себе миг слабости: прижимается колючей щекой к его коленке, прикрыв глаза, но после снова цепко впивается взглядом в его тело.       — Раздевайся полностью, — приказывает он.       — Нет, — просто отвечает Ян.       Разумеется, генерала это не устраивает. Он отпускает его ногу, садится на пыльной постели и стягивает с себя верх, после чего молча раздевается целиком.       Взгляд невольно цепляется за новые шрамы, что появились с последнего раза, когда они были вот так вместе. Да, Ян уже видел Дмитрия полураздетым на базе, но не стал вглядываться — это точно был не лучший момент, чтобы признавать перед собой влечение к человеку, которого просто нельзя было прощать. По-хорошему, до сих пор нельзя…       — Снимай, — требует Ллойд, запуская пальцы под чёрную ткань безрукавки, закатанной до самой груди. — И бинты.       — Нет! — резче отказывается Ян, не в силах скрыть уязвимость. — Не хочу, чтобы под собой ты видел монстра.       Дмитрий недовольно рычит, нависая над ним, а потом неожиданно целует: зло, жадно и резко, будто пытается сорвать с его губ эти слова, чтоб никогда больше не повторял.       — Прекрати, — и это можно было бы принять за грубость, но Ян прекрасно слышит раскаяние в его голосе. Сам виноват.       — А мог бы быть хороший секс, — с нарочитым сожалением вздыхает солдат, берясь за бинты.       В ответ на это генерал хмурится, смерив его строгим взглядом. Яну, конечно, это ни капельки аргументом не служит, но бинты он разматывает теперь из принципа, словно пытаясь доказать Дмитрию, что зря тот это потребовал.       Или ждёт от него доказательств обратного.       — Они болят? — внезапно спрашивает Ллойд, когда первая «заплатка» открывается его взору.       Ян чувствует пристальный взгляд, но не находит в себе сил посмотреть в ответ.       — Нет. Наоборот, ничего не чувствую… я вообще много где ничего не чувствую теперь, — хрипло отзывается он, машинально сматывая бинты дальше.       Тело всё ещё возбуждено, но в голове полный кавардак из тревожных мыслей, и Ян не может не заметить, насколько гулко и быстро стучит сердце в груди, подгоняемое этим беспокойством, страхом, что снова зря открылся. Дмитрий только разгоняет тревогу тем, что молчит, пристально всматриваясь в мёртвые куски кожи отродий. Кажется, будто острый взгляд проходится по каждому неровному стежку, каждой скобе, по всем уродствам и несовершенствам — становится вдруг так неловко и некомфортно, что хочется прикрыться. Ян останавливается.       — Прекрати так смотреть, — глухо требует он.       Почему-то он ждёт, что генерал вот-вот что-то ответит, откажется, настоит на своём, но тот неожиданно отводит взгляд от шрамов и ран, чтобы посмотреть в лицо Яна.       — Криво зашиваешься. В следующий раз доверь кому-то, кто умеет.       — Вместе с чувствительностью ухудшается и мелкая моторика, знаешь ли. И я уже пробовал, никто не понимает, как лучше это сделать. А объяснять не хочу, — отмахивается Ян. — Насмотрелся?       — Нет, — просто отвечает Дмитрий. — Потом объяснишь мне.       Ян вопросительно моргает.       — Как зашивать правильно. Нечего рисковать разойтись по швам в самый ответственный момент.       Про себя солдат зло смеётся: он давно по швам расходится, разве что увидеть это посложнее, чем его изодранную кожу. Вслух не говорит — толку? Ллойду бы понять что-нибудь попроще…       — Если ты хотел посмотреть на мои шрамы и обсудить их зашивание, то я пошёл, — закатив глаза, огрызается Ян, берясь за край безрукавки, чтобы опустить её. Ллойд останавливает, отталкивает его запястья и поджимает губы.       — Хотел, — вдруг обескураживающе честно признаётся он. — Но не только этого.       А в следующую секунду он целует Яна в шею, совсем близко к уродливой заплатке, что обычно скрыта пластырем, и это было бы хорошо, если бы он мог, чёрт побери, нормально почувствовать горячие влажные губы, а не просто отдалённый намёк на то, что шеи что-то касается. Лицо невольно искажает гримаса отвращения — к себе, конечно, — и солдат горько усмехается своим мыслям: вряд ли нормальные люди во время секса делают такую скорбную мину. Впрочем, он ведь всего лишь грустный мим.       — Не чувствуешь, — отмечает генерал, обдавая горячим выдохом ключицу.       — Сомневался? — фыркает Ян, глядя в потолок.       — Нет, и так верю, — с каждым словом Дмитрий задевает его кожу, колется щетиной. Правда, сейчас не об этом все мысли: от этого «верю», которого Ян так давно не слышал, которое так сложно принять за правду, противно жжёт в уголках глаз.       Новый обжигающий кожу выдох, шорох покрывала под ними — генерал чуть сдвигается, и Яна вдруг почти подбрасывает на постели. Едва не задыхаясь, он тянет Ллойда за волосы от себя прочь:       — Нет, нет, не смей, — отчаянно настаивает, зажимая ладонью плечо. — Это не часть меня.       Дмитрий снова поражает сговорчивостью: не настаивает, а утыкается носом в его шею, шумно втягивает воздух, прижимается губами под ухом:       — Я хочу всего тебя, — твёрдо говорит он, с каждым словом проходится губами по коже, и от этих касаний по всему телу разбегаются мурашки.       — Меня — пожалуйста, — хрипло отвечает Ян, — это не моя кожа, не моё тело. А я жадный, как ты помнишь.       Ответом ему служит тихая усмешка в шею, лёгкий укус чуть выше того места, где только что были губы генерала.       — Хорошо. Но потом мы об этом поговорим.       Яну не хочется думать, что Дмитрий способен принять его таким, но надежда — глупое чувство, ей невдомёк, насколько не к месту она расцветает где-то за рёбрами. Против воли, вопреки здравому смыслу, Ян допускает эту мысль. Разочаровываться будет больно, но это будет потом. И учитывая всё, что они говорят и делают, «потом» будет весьма мучительным, что с надеждой, что без — так и гори оно всё синим пламенем, раз так.       — Прекрати кормить мои пустые надежды и займись чем-нибудь более приятным, — отмахивается он, несильно дёргая генерала за волосы.       — Ты всё ещё хочешь? — спрашивает Ллойд.       Что ж, момент он и правда слегка убил.       — А ты думаешь, я не рад тебя видеть? И в твоё колено между моих ног упирается пистолет? — ехидничает солдат.       Дмитрий недовольно рычит ему в шею и злее прикусывает тонкую кожу над тем местом, где так легко ощутить, насколько ускоренный у Яна пульс, как бешено колотится сердце — он снова запрокидывает голову, подставляя шею под агрессивную ласку, мычит негромко от удовольствия, крепко сжав губы, чтобы не перебудить отряд…       Укус сменяется влажным поцелуем, следом — засосом, от которого сладко сводит низ живота, а кровь горячеет, словно кипяток.       — Блядь, — выдыхает он, отклоняя голову, побуждая генерала продолжать в том же духе. Пальцы путаются в его волосах, бёдра невольно подаются вперёд: Ян весь льнёт к Дмитрию; как металлическая стружка стремится облепить магнит, так и его тело стремится бесконтрольно ближе, чтобы найти больше точек соприкосновения.       Грубая ладонь Ллойда скользит по его груди, нарочито небрежно задевает сосок, вырывая из груди ещё один рваный вздох, граничащий со стоном. Ян жмурится, свободной ладонью проводит по крепким плечам генерала, изрезанным шрамами: они слишком давно не касались друг друга вот так, и теперь он теряется в резко нахлынувших ощущениях, в мучительном коктейле тёплой ностальгии и проклятого чувства «дома», расползающихся где-то под кожей вперемешку с ядом боли, обиды и страха, что греют и обжигают одновременно.       Дмитрий оставляет засосы на бледной шее, будто завтра случится конец света и никто их точно не увидит. Вот только конец света случился уже давно, а засосы завтра будут у всех на виду, если Ян не натянет повыше воротник безрукавки да не укутается в шарф. Глупо бегать от правды, когда мир уже умирает?       — Дима, — имя срывается опять по старой памяти, неосознанно, по полузабытой, но воскрешённой подсознанием привычке: руки генерала на теле, имя — на губах. Не полная форма, которой его было можно называть им с Павлом как друга, а та, что дозволена близким… семье.       Ян вспоминает, что Павел несколько раз порывался так его называть: их с Дмитрием объединял язык, которого выросший с немецким и английским Ян толком и не понимал. Из ревности взялся учить — тайком, чтобы понимать, что они говорят, когда изредка переходят на русский. Особенно они этим грешили, когда в игру вступал алкоголь, и солдата кошмарно злило, что их речь начинала сбиваться и становиться менее внятной, отчего он переставал понимать даже самые базовые слова.       Когда-то Анна похихикала над ним в ответ на просьбу поучить его, но тайну, на удивление, сохранила, и даже помогала привыкнуть к произношению. Давала советы, какие могла, но говорить на русском Ян так и не начал. Зато на слух понимает до сих пор неплохо, может читать — тогда это было особенно удобно, потому что ощущение, что у тех двоих было что-то личное, ему недоступное, сводило с ума. Понимать, что в их разговорах на двоих нет поводов заподозрить, что они оставят Яна в одиночестве, немного помогало: иррациональной тревоги не унимало, но давало объективный контраргумент, за который можно было держаться в моменты, когда недоверием и ревностью крыло особенно сильно. Жаль, что Павла это в итоге не спасло.       Из мыслей о прошлом его вырывает укус за ключицу и горячий шёпот под ухом:       — Оставайся со мной, — будто Ллойду известно, что творится в его голове, какие воспоминания топят мысли и уносят прочь.       — А что, боишься, исчезну? — провоцирует он, чем заслуживает новый укус, в здоровое плечо.       — Ты уже исчезал, — глухо отмечает Дмитрий, поднимаясь кусачими поцелуями к его подбородку.       — Люди так иногда делают, когда их хотят убить, — парирует Ян, и генерал вдруг вцепляется рукой в его плечо, вжимая в постель.       Динамика резко меняется: секунду назад Ллойд плавил его поцелуями-укусами, а теперь сжимает пальцы на плече, смотрит горящими сдерживаемой яростью глазами, нависает почти угрожающе — широкая грудь вздымается резко, рвано.       — Правда глаза режет? — едко смеётся Ян. — Злишься. Вымести на мне, давай.       Он опирается на локоть, поднимается, снова обвивая шею генерала рукой, целует его. Жестоко, ядовито, мокро, мучительно коротко. Так, что самому мало, но он валится на своё пальто обратно, с вызовом смотрит в лёд радужек напротив. Дмитрий сжимает губы — злится, но опять молчит. Как обычно. Никогда не скажет, что у него на уме. Раздражает до дрожи.       — Думаешь, сбегу, да? Тебя злит, что мне всё ещё нельзя доверять, что могу уйти и оставить? Так помешай мне, — он позволяет ладони соскользнуть с шеи Ллойда, чтобы сложить запястья вместе и издевательски подсунуть их ему. — Свяжи мне руки, ноги. Закуй, обездвижь, ведь только под таким контролем я никуда не денусь, а?       Провокация работает: Дмитрий, рыкнув, перехватывает его запястья и вжимает в пыльные подушки над его головой.       — Ещё. Чтобы я чувствовал, — выдыхает Ян.       — Мало тебе? — щурится недобро генерал. — Нарочно злишь, значит.       — Не верю твоей мягкости, — хмыкает солдат. — Поздно прятать от меня своё нутро. Если и сбегу, то уж точно не поэтому.       Кажется, идея побега триггерит в Дмитрии нечто, что он не способен — или не хочет — подавить: другая рука ложится Яну на шею, пока лишь безмолвным напоминанием, не угрозой… а Яну слишком нравится чувствовать подтверждение, что его правда боятся потерять.       Новый поцелуй кружит голову — рука исчезает с шеи, чтобы через мгновение оказаться ниже. Минуя прелюдии, грубые пальцы генерала сжимаются на члене, большой обводит головку, размазывая выступившую каплю, и Яна подбрасывает под Дмитрием от острого, едкого удовольствия.       — На твоё счастье, у нас нет смазки, — говорит Ллойд, оторвавшись от его губ.       — На моё счастье, — сбивчиво отвечает Ян, — она у нас есть. Лазил по моим карманам, а вазелин не нашёл?       — Зачем он тебе? — подозрительно спрашивает генерал.       — С ним та кожа хоть немного эластичнее. Тебе ли не знать, что им пользуются для заживления ран, — фыркает солдат.       Воспользоваться новым знанием Дмитрий не спешит — прижимает большой палец к уздечке, выбивая из груди Яна слишком громкий от неожиданности стон. Выпрямившись, отпускает его запястья, чтобы притянуть за бёдра ближе, затащить к себе на колени, развести ему ноги шире. Затем скользит ладонью по всему бедру, обратно — тянет за лодыжку, укладывает ногу Яна себе на плечо.       Ах да, у генерала ведь слабость перед его ногами.       — Тебе больше нравятся бёдра или икры? — спрашивает он, чуть надавливая пяткой ему на плечо, чтобы заставить склониться ближе. Этим солдат успешно на несколько секунд выбивает Дмитрия из колеи: движения его пальцев на члене останавливаются, а сам Ллойд смотрит хмуро, вопросительно. — Не делай вид, будто не страдаешь особой любовью к моим длинным ногам.       Недобрый прищур возвращается: Дмитрию не по душе, когда его случайно оброненное слово используют против него. Ха.       — Не смотри так. Может, я просто хочу комплиментов, — провоцирует Ян.       Работает.       Генерал возвращает внимание к его члену, поворачивается вбок лицом и кусает Яна за внутреннюю сторону бедра. Ощущение настолько яркое, что у него вырывается даже не стон — скулёж.       — Блядь, Дима, — на выдохе ругается он. — Внутренний карман, здесь.       Ему сейчас точно не удастся непослушными пальцами достать небольшую тару из слоёв ткани, поэтому он просто указывает на полу разложенного под ними пальто, сваливая задачу на Ллойда.       Тот не отвлекается от основного занятия, продолжает движения рукой на его члене — сжимает и ускоряется в самых правильных местах, явно помнит, как Яну нравилось. Не глядя, шарит другой рукой по подкладу пальто, пока не находит карман, и выуживает оттуда небольшую баночку. Это почти вызывает зависть: у Яна бы и глядя прямо на карман получилось бы, наверное, не так легко и быстро, как сейчас Дмитрий достал грёбаный вазелин, не отрывая взгляда от его члена.       Когда тот убирает руку, чтобы смазать пальцы, Ян мутным взглядом ведёт от сосредоточенно нахмуренных бровей вниз по серьёзному лицу — когда-то Ллойд чаще показывал эмоции в такой обстановке, но слишком уж много воды утекло, чтобы ждать от него прежней усмешки, от которой вело как от крепкого виски, или взгляда, в котором Ян считывал что-то тёплое, что-то… что сейчас не хочется даже в мыслях произносить.       Солдат невольно опускает глаза: к широким плечам, хаотичному рисунку шрамов, крепкой груди, кубикам пресса, цепляется взглядом за дорожку волос под пупком, и совсем легко оказывается вспомнить, как в прошлом Ян засматривался каждый раз, когда на генерале задиралась футболка. Тогда он думал, что ему надо лечиться — так сильно хотел Дмитрия. Теперь он уверен, что никакое лечение ему не поможет, раз после всего, что произошло, у него всё так же дух захватывает от возбуждения от этого вида, а когда он опускает взгляд ещё ниже — не может держать руки при себе, касается на пробу пальцами.       Ян ещё помнит, какой наощупь у Ллойда член, но чувствует теперь едва-едва, и это снова злит. Он не может различить рельеф вен, влажность кожи, даже обхват скорее подсказывает мышечная память, чем тактильные ощущения.       Зато шумного выдоха Дмитрия у него никто не в силах отнять: солдат довольно хмыкает, прижимает большой палец чуть сильнее, заставляя того качнуть бёдрами навстречу его касаниям. Яна это так воодушевляет, что касание скользких пальцев ко входу становится почти неожиданным: он на мгновение замирает, но после, прикрыв глаза, кивает на незаданный вопрос и разводит ноги чуть шире.       Дмитрий кладёт горячую ладонь на его подвздошную кость, слегка вжимая в кровать, и проталкивает фалангу одного пальца внутрь, не останавливаясь, медленным, но постоянным напором проникает дальше, и это могло бы быть чересчур спешно, но Яну и самому слишком хочется — настолько, что плевать, если будет немного больно. Концентрации на то, чтобы продолжать движения рукой, не хватает, поэтому он позволяет себе соскользнуть ладонью на крепкое бедро генерала, слабо вжимаясь в его кожу пальцами.       — Я не хрустальный, — шипит, пытаясь расслабить мышцы, чтобы привыкнуть быстрее. — Не надо так медленно.       — Надо. Иначе потом ходить не сможешь, и твои длинные ноги, — в строгом голосе вдруг слышится нотка веселья, едва заметная, но от Яна не ускользнувшая, и Дмитрий бросает косой взгляд на бледную лодыжку, всё ещё покоящуюся на его плече, — не помогут тебе бежать.       Солдата это почти возмущает: он бы высказался, если бы всё его внимание не было сосредоточено на ощущении того, как генерал движет пальцем, так же мучительно медленно скользя наружу. Ян свистяще втягивает воздух сквозь сжатые зубы, то жмурясь, то поднимая взгляд к потолку, лишь бы не сжимать мышцы от слишком интенсивного ощущения.       — Второй, — между рваными вздохами требует он. Дмитрий щурится, не хочет потакать, да и не любит, когда им командуют. — Пожалуйс-с-ста, Дима!       — Вечно ты себя не бережёшь, — укоряет тот. Но просьба вкупе с интимным обращением работает: если бы Ян всмотрелся, то заметил бы, как смягчаются черты лица Ллойда, как в его взгляде мелькает секундная горькая нежность.       — Нечего меня беречь, я, м-м… — фразу обрывает стон, когда генерал проталкивает внутрь уже два пальца, и Ян невольно ведёт бедром, впиваясь ногтями в кожу генерала, — как-нибудь переживу…       Остаток фразы тонет в сдавленном стоне, в попытке не быть слишком громким, чтобы не привлекать внимания посреди ночи. Чёрт побери, это просто пальцы, Дмитрий даже не касался пока чувствительной точки, но Яна ведёт от самого факта, от ощущения его внутри, от осознания собственной уязвимости перед ним — того, чего он так боялся, но всё равно хотел до изнеможения.       В глубине души ему хотелось, чтобы Дмитрий снова дал ему повод довериться, но в итоге оказалось проще довериться и без повода. Довольно жалко, но здесь у них один-один: он ведь тоже не дал ему возможности убедиться в том, что не монстр.       От этой мысли до отвращения глупо жжёт уголки глаз, и Ян невольно позволяет себе очередной стон — и тут же закусывает губу, чтобы не повторять эту ошибку.       — Больно? — Спрашивает генерал.       Больно, конечно, — не физически, правда, а где-то в груди. От мысли, что когда-то такие моменты не сопровождались бесконечным сожалением, не ощущались как ошибка, не вызывали желания укорять себя. Вслух Ян ничего не говорит, только мотает головой и мычит отрицательно, ёрзая в нетерпении.       Дмитрий набирает темп, он в ответ двигает бёдрами навстречу, шумно дыша в попытке не издавать лишних звуков, а потом генерал чуть сгибает пальцы, приподнимает запястье, меняя угол — и Ян скулит от резкой вспышки удовольствия, невольно подбрасывая бёдра в попытке продлить это ощущение, когда Ллойд убирает руку.       — Не рыпайся, — коротко приказывает он, но Ян рефлекторно выгибается в пояснице, и тогда на низ его живота давит, чтобы не дёргался, большая, твёрдая ладонь.       — Бля-адь, — шепчет солдат, потому что от этого властного жеста всё внутри скручивается в узел возбуждения, и вкупе с тем, как легко теперь в него проскальзывают два пальца, это заставляет мысли плавиться, разливаться вязким хаосом в голове.       В этом жесте весь Дмитрий: тяга к контролю, нетерпимость к ослушанию, стремление сделать всё по-своему… Яну кружит голову настолько, что когда генерал добавляет третий палец, ему даже не больно, только ощущение наполненности сводит с ума в лучшем из смыслов — он и не замечает, как царапает бедро Ллойда, закатив глаза от удовольствия.       — Какой податливый стал, — не без удовольствия отмечает Дмитрий, и Ян силится приоткрыть глаза, чтобы уловить его усмешку, — может, тебе и пальцев хватит?       — А сам, м-м, что? В ладошку спустишь? — пытается усмехнуться солдат, но получается так себе, не слишком убедительно.       Ллойд держит лицо получше него, но Яну видно, как горит желанием его взгляд, а бедром он по-прежнему чувствует, как крепко у генерала стоит, и точно уверен: пальцами он сегодня не обойдётся.       — И правда, — хмыкает Дмитрий, убирая руку, — поворачивайся.       Лёгкий шлепок по бедру и внезапное чувство пустоты слегка отрезвляют, а вот стоит генералу попытаться спустить его ногу со своего плеча…       — Нет! — выпаливает солдат раньше, чем успевает осознать. Его пальцы цепко держат Дмитрия за запястье, а ногу Ян напрягает так, чтобы точно не получилось скинуть. — Нет.       Ему даже забавно, что Ллойд не понимает, почему он так резко противится.       — Тебе же раньше больше нравилось со спины, — недоуменно хмурится он.       — Мне и сейчас больше нравится со спины, — сипло выдыхает Ян. — Но я не могу.       Недоумение из голубых глаз не пропадает, но настаивать Ллойд не спешит. Яну всегда нравилось, как при всей любви к контролю, что в жизни, что в постели, Дмитрий умел учитывать желания партнёра и никогда не переходил ту черту, где этот контроль мог бы превратиться в принуждение. Жаль, что это не спасёт от неловкости момента.       — Почему? — наконец, спрашивает он.       И как ему отвечать? Как сказать прямо, что быть уязвимым перед ним и так тяжело, хоть и хочется, а идея позволить ему оказаться вне зоны видимости в таком положении по ощущениям вместо возбуждения принесёт в лучшем случае паническую атаку? Ян ненавидит признавать, насколько слабым его делают эти смешанные чувства по отношению к Дмитрию: он столько прятался за ядовитыми усмешками и непоколебимой уверенностью в его вине, но всё же сдался, и теперь… теперь страшно доверяться снова.       — Неважно, — отмахивается солдат, и, чтобы отвлечь от неудобной темы, снова сжимает пальцы у основания его члена.       — М-м, как скажешь, — глухо соглашается генерал, подаваясь бёдрами ему навстречу. — Мне всегда нравилось твоё лицо в такие моменты.       Неосознанную реакцию остановить не выходит: Ян прижимает плечо с уродливой синюшной заплаткой к изодранной шрамом щеке, будто пытаясь прикрыть самые заметные уродства на своём теле — кажется, будто с ними он не заслуживает комплиментов. Дмитрий снова хмурится, а в следующую секунду резко склоняется над ним — тяжёлая ладонь больше не давит на низ живота, зато генерал цепляет его за подбородок, вынуждая прекратить зажиматься.       — Ты же сам сказал: хочешь учиться жить с новым мной, новым собой, — цитирует его прежние слова Ллойд. — Нечего прятать шрамы.       Ян скрипит зубами: очень хочется напомнить, что за них Дмитрий сам же назвал его монстром, но он упрямо молчит. Генерала это не устраивает, видимо, и в следующую секунду его губы снова оказываются на губах солдата — настойчиво и грубо, не пряча раздражения.       Ну и плевать, что ему там не нравится — Ян просто обнимает его свободной рукой за шею, ведёт пальцами вверх по его члену, размазывает выступившую на головке каплю и собирает низкие стоны губами. Дмитрий не отстаёт: кусает его за нижнюю губу, сжимает скользкими пальцами за бедро, а когда Ян издевательски дразнит его, несколько раз пройдясь почти невесомыми касаниями под уздечкой, — рычит и отстраняется, уткнувшись носом в его щёку, едва задевая скобы.       — Я бы тебе сейчас ремня дал, — не отрывая губ от его кожи, говорит генерал. — Жаль, далеко убрал.       Ян, хохотнув, чуть поворачивает лицо и проводит языком по его губам, но не целует, и рукой неспешно, томительно двигает на его члене. Стремится ещё чуть сильнее вывести из себя, потому что с раздражённым Дмитрием проще иметь дело, проще помнить, что надо отвечать ему колкостями и едкими шпильками. Когда он такой внимательный и почти нежный — тяжело. Серьёзному и разумному Дмитрию хочется открыться, отдаться не только телом, но ведь… нельзя.       Поэтому пусть злится.       — Ян… — угрожающе щурится генерал.       Провокация работает как по нотам: через мгновение тот отвечает злым укусом в шею, запуская снова мурашки по всему телу, а затем рывком подминает под себя так, чтобы и вторую ногу Яна закинуть себе на плечо.       Шквал влажных поцелуев, чередующихся с укусами, отвлекает, не даёт заметить, как Дмитрий снова возится с вазелином, как берёт его за запястье, чтобы отнять руку от своего члена, и только когда горячая головка упирается в него, Ян распахивает глаза — ловит шальной взгляд генерала, будто в этот момент они оба резко в полной мере осознают, как далеко зашли и какую грань пересекают.       Ян медленно моргает, а потом осторожно кладёт ладонь на запястье той руки Дмитрия, которой тот упирается в постель возле его бедра. Сжимает пальцы — давно знакомый сигнал, когда-то столь привычный, что его осознание приходит на мгновение позже, чем само движение. Кажется, Ллойд тоже улавливает его моментально: сразу подаётся бёдрами вперёд.       Медленно, мучительно медленно. Яну кажется, что он легко впустил бы его в себя, но с такой спешной подготовкой легко не получается: член скользит внутрь дюйм за дюймом, Дмитрий не торопится, но ощущения всё равно слишком интенсивные, слишком острые.       — Сожми мою руку дважды, если больно, — напряжённо требует генерал. Ян видит, как играют желваки на его скулах, видит залёгшую между бровей складку, сжатые губы, каплю пота на его виске… голову кружит осознание, что Дмитрию тяжело держать себя в руках.       — Не больно, — шепчет солдат. — Прекрати сдерживаться.       Ллойд, мотнув головой, утыкается лбом ему в плечо и глухо стонет. Он внутри лишь наполовину, но Яна уже плавит. Пока — снова — от самой мысли, от осознания, от чувства собственной уязвимости.       Доверять генералу — лотерея с неизвестным шансом выигрыша, адреналиновый аттракцион: ты точно знаешь, что идея сумасшедшая, что лучше не надо, и даже в процессе не до конца уверен, переживёшь ли этот опыт… сейчас у Яна никакой страховки, никакой экипировки и никакого инструктора — только он сам, Дмитрий и уйма опрометчивых решений.       — Дима, — требовательно тянет Ян, — быстрее.       Рука так естественно впутывается в тёмные волосы, так легко он приподнимается, чтобы поцеловать Ллойда в слегка взмокший от напряжения лоб, так правильно ощущаются собственные ноги на его плечах… Дмитрий внутри ещё не полностью, а Яну слишком хочется почувствовать его целиком, поэтому, наплевав на всё, он сам двигает бёдрами навстречу, резко впуская его на всю длину.       — Блядь, Ян! — Ругается генерал, но он лишь шипит в ответ, без сил валится на своё пальто: это не было больно, но было достаточно резко, чтобы из лёгких вышибло весь воздух, а мышцы сжались на члене.       — М-м, — то ли соглашается, то ли возражает Ян, будто сказанное Дмитрием вообще несло в себе какой-то смысл.       Сосредоточиться хоть на чём-то тяжело: всё внимание само по себе фокусируется на ощущении заполненности, на том, как Ллойд сбито дышит у него над ухом и впивается пальцами в его бедро, пытаясь удержать ускользающий контроль над собственными желаниями — Ян знает, что своим резким движением снёс не меньше половины его внутренних предохранителей и исчерпал львиную долю терпения.       Осталось добить совсем.       Прикусив губу, Ян неосознанно сжимается на члене, но тут же расслабляется, чтобы качнуть бёдрами — сначала осторожно, на пробу, кусая губы от напряжения и яркости ощущений, а после — собственными пальцами сжимая бедро генерала, направляя ближе к себе.       И Дмитрий сдаётся, толкается в него сам: недаром говорят, что мышечная память сильнее почти любой прочей — он сразу делает всё правильно, так, что Яна под ним в ту же секунду встряхивает волной удовольствия, и это почти возмутительно хорошо. Запрокинув голову, солдат стонет, позволяя заглушить себя поцелуем, и генерал пользуется возможностью, жадно вылизывает его рот, будто сможет все эти стоны собрать с его губ и оставить себе, как он любит, по-собственнически.       Когда пальцы Ллойда снова смыкаются под головкой его члена, Ян прикусывает его губу до крови — это, кажется, только добавляет энтузиазма им обоим, — и снова стонет в поцелуй.       Дмитрию, видимо, становится тяжело: он опускает ноги Яна со своих плеч, но солдат сам сразу же скрещивает лодыжки за его поясницей. Это удобно, так генерала легко удержать, подтолкнуть к себе, приподняв бёдра, чуть сменить угол, чтобы следующий толчок пришёлся ещё удачнее…       — Знаешь, — на выдохе рвано начинает Ян, — почему, м-м, спиной… не поворачиваюсь?       Ответа он не получает, если не считать за ответ укус в здоровое плечо и влажный поцелуй в то же место сразу следом.       — Потому что, — ему приходится прерваться на стон, ведь Дмитрий, судя по всему, решил помешать ему договорить, ускорив ритм, — потому что боюсь… тебя.       — Замолчи, — командует Ллойд, угрожающе щурясь. Ян жмурится и позволяет вытрахать из себя еще несколько тихих стонов, прежде чем продолжить.       — Я так не хотел… м-м, быть перед тобой уязвимым, — сбивчиво признаётся он, игнорируя горячую влагу в уголках глаз.       Дмитрий предупреждающе кладёт ладонь на его шею: когда-то этот жест с его стороны не пугал, а вызывал прилив возбуждения, сейчас же… тоже вызывает, но вместе с ним и выброс адреналина — даже иронично, что ощущения так становятся только ярче.       — И вот, м-мх, я под тобой, с твоей рукой на шее и твоим членом внутри, — сквозь стоны смеётся он. — Как раньше. Когда-то я думал, что ты меня…       Пальцы генерала сжимают его шею — предусмотрительно «правильным» образом, лишь по бокам, так, чтобы перекрыть кислород, но не надавить на горло. Конечно, сейчас Дмитрий не пытается его убить. Сейчас Дмитрий…       …плывёт едва ощутимо перед глазами, когда кислорода начинает не хватать, и по телу расползается предательская слабость. А он точно не попытается убить? Вдруг не уберёт руку, вдруг…       Ян резко втягивает воздух, почти кашляет, когда давление исчезает с шеи — но тепло генеральской ладони остаётся на месте, будто якорь, за который можно уцепиться, чтобы вернуться в реальность. Дмитрий смотрит на него пугающе пристальным взглядом, и от того, как это жутко, солдата пробирают мурашки — а вместе с ними всё тело скручивает изнутри приятной судорогой, даже член дёргается.       Наверное, он совсем больной, раз получает от подобного удовольствие.       — Не хочешь, — кашляет, — слушать. А я хочу, чтобы ты слушал.       — Ян, молчи, — настойчиво требует Дмитрий.       — Ха, это приказ? — сжимаясь на его члене, хмыкает Ян. — Да, я думал, что ты меня любил. Первый… м-м, первый раз в жизни разрешил себе. А потом ты наставил на меня пушку.       Генерал роняет голову ему на плечо, его движения становятся чуть хаотичнее, чуть медленнее.       — Что, мои откровения возбуждают? — зло усмехается Ян, чувствуя, как дёргается внутри член Ллойда. — Я могу ещё.       Дмитрий рычит, шумно выдыхает, словно разъярённый бык, короткими ногтями царапает его кожу, но почему-то не останавливает, лишь вбивается в него всё агрессивнее, всё злее — и Яну нравится до прокушенной губы, на этот раз собственной.       — Я так хотел увидеть в твоих глазах, м-мх, раскаяние, — хрипло шепчет он генералу, нарочито томно, чтобы контраст между словами и тоном был почти абсурдным. — И когда подумал, будто ты что-то, может быть, понял, ты… назвал меня монстром.       Ритм движений Дмитрия становится совсем рваным, и солдат скулит от того, как каждый толчок отзывается новой вспышкой удовольствия внутри. Он почти на грани, и это такая больная идея — исповедоваться своему мучителю, почти кончая на его члене, но Ян и так чувствует себя больным, калечным и душой, и телом, так что ему терять?       — Тогда я осознал, что ты никогда не поймёшь, — продолжает он, но его внезапно прерывает грубая ладонь, прижимающаяся к губам.       — Что ты… — хрипло говорит генерал, и новый толчок оказывается не таким резким, как предыдущие; наоборот — тягучим и слишком, слишком приятным, заставляет замереть, напрягшись от истомы, — …знаешь о моих чувствах?       Другую руку Дмитрий убирает с бедра, чтобы смазать каплю, выступившую на его головке, а потом сжать пальцы под ней, заставляя Яна тихо взвыть от удовольствия.       — Думаешь, не раскаивался? — каждое слово Ллойд припечатывает очередным толчком, глубоким и до дрожи медленным. — Каждый день… смотрел на тебя… задыхаясь от вины…       Ян пытается не дать себе закатить от удовольствия глаза — с каждым новым словом, новым толчком, он всё ближе к пику. Выгибаясь, он льнёт ближе к Дмитрию бёдрами, а тот безжалостно продолжает:       — Знал, что… не заслуживаю… прощения, — рвано выдыхает слово за словом, — и всё равно… хотел… его получить.       Вздрогнув, Ян невольно распахивает глаза, мотает лицом, судорожно сбрасывая с себя мешающую ладонь, и требует:       — Проси.       Дмитрий горько хмыкает, но, снова подавшись бёдрами вперёд, просит:       — Прости меня.       И это становится последней каплей: в теле Яна будто каждая мышца напрягается от захлестнувшего его оргазма, а все звуки и мысли заглушают заевшие на повторе два слова: «Прости меня». Разве что краем сознания он замечает, как впивается ногтями в предплечье Ллойда, до крови царапая грубую кожу, как зажимает его бёдрами, требуя остановиться, и как Дмитрий ничерта не идёт у него на поводу и продолжает двигаться — наверное, помнит, что Ян всегда раньше просил, чтобы генерал довёл его до исступления, не останавливаясь, пока не станет совсем чересчур.       — …Ян. Ян! — Едва заметно взволнованный голос Дмитрия вырывает из послеоргазменной дымки, и Ян вдруг понимает, что по щекам текут слёзы.       — М? — Не в силах что-то сказать, пока тело ещё отходит от чересчур мощного потрясения, спрашивает он.       — Ты плачешь, — отмечает генерал, выскальзывая из него, чем заставляет поморщиться. — Больно?       — Нет. Тебе показалось, — выдавливает из себя солдат, поднимая потяжелевшую руку, чтобы предплечьем стереть влагу со щёк. — Это был грязный ход.       Дмитрий лишь поднимает бровь, требуя объяснений.       — Извиняться, только потому что я захотел этого в постели, — негромко говорит Ян, глядя куда угодно, только не на него.       — Кто тебе сказал, что… Ян.       — Что? Все знают — нельзя верить тому, что сказано в постели, — скомкано оправдывается он, не возвращая взгляда на генерала.       — Я вышвырну тебя из постели и полезу за тобой следом, если ты это всерьёз.       Ян хмурится и всё же смотрит вопросительно на Дмитрия — сначала ему в глаза, потом демонстративно опускает взгляд ниже, на его по-прежнему возбуждённый член. Правда, взгляд сразу приходится отвести, потому что фантомный отголосок оргазма пробегается по телу истомой и мурашками, а он не уверен, что потянет второй раунд.       — А ты всерьёз? — вместо этого спрашивает он.       — Я не тот человек, который скажет что-то просто ради того, чтобы трахаться было веселее, — хмуро отвечает Дмитрий.       С этим не поспорить.       — Резонно, — выдыхает Ян.       Им, получается, придётся о многом поговорить: Яну, как минимум, придётся собраться с силами, чтобы запрошенное прощение выдать, а ещё… да им век говорить всё равно окажется мало, и не в приятном ключе. Но это всё потом. Скоро, но — позже.       — Иди сюда, — отмахнувшись на время от всего, что вязкой грязью грузило душу всё это время, жестом манит он. А когда Ллойд придвигается достаточно близко, Ян мягко сжимает ладонь на его члене. — Так? Я не…       Не чувствует, правильный ли нажим, достаточно ли, не слишком ли сильно. Вот дерьмо.       — Сильнее сожми, — прикрыв глаза, говорит Дмитрий. — Да, так. И быстрее…       — Нашёлся командир, — ехидно шепчет Ян, убирая свободной рукой волосы, налипшие на лоб генерала.       — Я твой, — Ллойд прерывается на шумный вздох, — генерал. Слушайся.       — Есть, сэр, — смеётся солдат ему в губы, и Дмитрий возвращает поцелуй, кладёт ладонь поверх его руки, направляя, демонстрируя, как надо.       Может, это только на одну ночь, но даже если они оба просто ненадолго притворились умными людьми, способными поговорить… эту ночь у них не заберёт даже апокалипсис.       Впрочем, может, это вообще было утро?