Тепло человека.

***

       Чуя курит, свесив руки с проржавевших балконных перил. Уныло здесь, да ничего страшного. Где-то за спиной, в нескольких поворотах, сопит Фёдор, наверняка неспокойно ёрзая по жёсткому, местами протёртому матрацу. Вроде бы светает, а вроде и ночь — сумерки собрались на краешке неба, прощаясь часов на семнадцать, а может, и того меньше — середина сентября как-никак. Прекрасно зная, что он после третьей сигареты за день будет неудержимо кашлять и перебудит весь дом, Накахара чиркает потёртой зажигалкой. Подсказали, что можно просто купить многоразовую и заливать туда газ — вон оно как бывает. Чуя хмыкает, как будто даже хочет есть, но быстро отбрасывает эту мысль, передёрнув замёрзшими плечами. Ткань майки ещё более ледяная, чем кожа. Скоро нужно будет возвращаться. Однако спать не особо хочется, больше хочется именно есть. И подумать, — но как только начинаешь задумываться, пепел сдувает лёгкий порыв ветра, подхватив в охапку и все его мысли, которые в течение дня собираются в кучу, да никак их не собрать воедино. Это всё чувствуется несколько… пожалуй, одиноко. За его спиной — ветер, перед ним — небо, крыши домов, детская площадка. Там до ужаса скрипят качели — хорошо было бы смазать хоть кому-то, столько ведь людей вокруг, а никому дела нет. Цыкнув, он уже хочет выбросить сигарету с балкона — что, он всего лишь человек, — как оборачивается и встречается взглядом с тёмными глазами. — Прохлаждаешься? Чуя даже за сердце схватиться не успевает и гаркает так, что все голуби, сидящие на фонарях и проводах, подлетают от резкого: — Ты идиот так пугать?! — Ты просто меня не заметил, — пожимает плечами Дазай и становится там же, где ранее стоял Чуя. Он в толстовке, поэтому может не бояться, что перила обожгут холодом. — Чё вышел? Курить решил начать? — Чуя поднимает бровь, когда Осаму вертит в руках его пачку сигарет. — Пф, ещё не настолько меня убивают эти тоскливые виды, чтобы я курить начал, — бросает на него взгляд Дазай. — Я не спал, когда ты уходил. — Чуя цыкает — ещё бы он спал, они могут посоревноваться, у кого хуже режим. — И не смог дождаться, прежде чем лечь спать? — Тебя не было минут сорок, — отводит он взгляд. — Мы пойдём? Я замёрз. — Давай ещё постоим. — Осаму отрешённо следит взглядом за листиком, что летит с дерева на асфальт. — Тогда я пойду. Мне холодно. — Чуя чувствует, что его кости буквально грохочут, мелко содрогаясь. — Подойди, — манит Дазай встать чуть ближе. Чуя опирается локтями на уже нагретые перила, непонимающе оглядывается, а после едва скрывает удивлённый выдох, когда его обнимают со спины. Дазай тычется носом куда-то между его плечом и шеей, зарываясь в ворох рыжих и тёплых волос, не остывших на ветру, будто живых и горячих, как кожа под его подбородком. Чуя не хочет признавать, но ему стало теплее. Он облокачивается, опираясь всем весом на тело позади, вслушивается в тихое мычание — будто тот что-то напевает себе под нос, едва заметно качаясь из стороны в сторону. — М-м-м, я так усну, — протестующе мычит Чуя, разлепив сонные глаза. — Ничего. Я тебя донесу. — Ты задохлик. У тебя спина сломается. — Проверим? Чуя разворачивается в обнимающих его руках, просовывает руку где-то в районе рёбер и, положив на спину, проводит пальцами по позвоночнику, а вторую укладывает на шею. — Мне ты нужен. Желательно — целым. Накахара поднимается на носочках, поймав губы Осаму своими, зарываясь пальцами в волосы. Дазай обнимает его крепче и отвечает с такой отдачей и отчаянием, как и всегда, будто боится, что Чуя исчезнет, но, о нет, он от него никуда не денется. — Ты так любишь внезапно меня целовать, за пять лет никак не привыкну. — Осаму ловит его руку своей и прижимает ладонь к своей щеке, откуда рука Чуи хотела соскользнуть чуть ранее. Накахара хмыкает, боднув его лбом и вызвав этим самым удивлённый вздох и мягкий смех. — Помолчал бы лучше. Пошли, нас ждёт матрац. И одеяло тёплое — не хватало, чтобы мы оба в итоге заболели. Не май месяц всё-таки. — Тут ты прав. — Осаму всё ещё прижимается щекой, и в его взгляде мешаются умиротворение, счастье и море, если не океан, любви, восхищения, чего угодно, и всё это направлено на него. Чуя проваливается в его глаза, когда валится уставшим человеком на кровать и утягивает к себе в объятия такого же уставшего, но своего человека. Перебирает его волосы, пока Дазай покорно засыпает уже через десять минут. Фёдор, которого они чудом не разбудили, ранней пташкой возится на кухне. Скоро уже нужно вставать. А Чуе никуда не нужно, пока у него выходной и пока на нём спит его любимый человек. — Вам кашу варить? — Фёдор опускается на корточки рядом с ними, Чуя едва разлепляет левый глаз. — М? Какую? — Манную. — ‘Саму, — едва трясёт того Чуя. Тот отвечает мычанием, мол, слушаю, но недолго. — Будешь кашу манную? Тот кивает — Чуя чувствует это своей грудью. — Да. Спасибо. — Никаких проблем. Фёдор исчезает на кухне. Чуя проваливается в приятную дрёму. Осаму сопит, обнимая со всех сторон и едва заметно улыбаясь во сне. Пачка сигарет остаётся лежать забытой на перилах, а после, возможно, даже падает — кто её знает? А может, её потом находит уставший от жизни человек, вышедший покурить рано утром и сравнивающий пепел от сигарет с цветом собственных волос? Кто знает.       

***