Со Вкусом

Я сидел у него на коленях. Не помню, как мы соскользнули со стола, где в самом начале ужинали как подобает, на кровать, как оказался на нем, с этим мы и позволяли друг другу большее — его массивные, влажные после разделки мяса руки, напоминавшие больше лапища, ползали по моему бедру, липко и ненасытно, пальцы лезли вверх, к талии, загрубевшими подушечками пальцев перебирая каждый позвонок, будто высчитывая и напоминая себе их количество. Сердце уже не ёкало, но я всё так же судорожно вдыхал носом воздух, поджимая ноги, пока он, усмехаясь, юрко и осторожно проводил рукой между моих лопаток, заставляя выгнуться и впиться пальцами уже в его бёдра. Со временем это стало даже приятно — эта прелюдия, как отбитие мяса перед готовкой отбивной, оно было необходимо. Сам Люмьер так говорил, чтобы разжечь и без того ненасытный, животный аппетит. Последние полгода я не появлялся на ужинах в академии — всегда находил повод сбежать, лишь бы к ночи остаться пустым, дрожащим от голода в ожидании иного, того, что мне бы в жизни не подали в стенах академии, но то, что без зазрений совести приносил мне Люмьер. Вилка противно звякает о тарелку, где лежит мой ужин, плавающий в мутной жиже собственного сока. «Его часто путают с кровью», — подмечал Уолдин между делом как-то раз. Не знаю отчего, но это так крепко засело во мне голове, что я иной раз наглел, поправляя знакомых и друзей. Не знаю почему, но эта грубая ошибка трогает меня за душу, будто кто-то издевается над моей верой и любовью. Верой и любовью, что сейчас я разделял лишь с одним человеком, с единственной душой, что меня понимала, что показала мне этот прекрасный вкус, это чувство насыщения. В комнате тихо, только чавкающий звук рвущихся под зубами волокон. Я облизнулся, ощущая каждым сосочком своего языка, как слюна густеет, скапливаясь у его кончика. Вилка с кусочком мяса медленно опускается в волчью пасть, переполненную завораживающими клыками. Он по началу часто пугал меня ими, но со временем я начинал испытывать лишь зависть. Я бы отдал всё, лишь бы так легко пережевывать полюбившегося мне ягнёнка. Жуёт он его долго и с усердием, мерзко чавкая. Я ненавидел этот звук, но обожал то, что следовало за ним. По началу такое мерзкое, уничижительное… Но сейчас, видя, как открывается его рот, я не мог не потянуться к нему, как птенец поедая пережеванное для меня мясо. Голод оставлял позади все страхи, что вот еще немного и эта пасть захлопнется, откладывая кусочек и от меня. Даже когда я сам царапал губу о клыки, проливая капли крови на его язык, слышал это довольное, точно возбужденное мычание — не останавливался. Я ел до конца, уподобляясь вкусу собственной крови, оставлявшей терпкое металлическое послевкусие. Мой желудок урчал, давился этим мясом. В такие моменты мне казалось, что все мое тело пронизано паразитами, они медленно ели меня изнутри, ели этого ягнёнка, а я давал им больше, больше и больше. Я отдавал этим паразитам всего себя, голодно облизывая губы. Но одна мысль меня успокаивала наверняка — я не каннибал, нет. Ягнёнок в моей тарелке это лишь тупое животное, выращенное на убой. Я был выше этого примитивного создания, даже если и имел внешние схожести. Но это мясо было лишь тупым парнокопытным, в нем не было и доли моих мозгов, моего статуса и значимости. Я не каннибал и не буду таковым. — Открой ротик, мой принц, ты же не думал, что на этом я кончу нашу трапезу? Ты же хочешь быть сильным правителем? — Голос, как теплая падаль, обволакивал мозг, и я не мог ослушаться. Всё тело мелко дрожало, кожа горела, легкие сжимались, прилипая к спине точно желудок. — Хочу. — Ответил я сразу, почти захлёбываясь в собственной слюне от голода. Рот приоткрылся с мокрым “чмоком”, по уголку губ потекла теплая струйка слюны. Я был голоден. Хотел этот кусок мяса. И только с его рук. Он дразнил меня точно щенка, не давал даже приблизиться к кусочку, посмеивался. — Люмьер! — Громко и требовательно прикрикнул, тут же поджимая губы, хорошо, что сейчас все на ужине и меняне могли услышать ни Оливер, ни Элиот, ни кто-либо другой. Рукой впился тому под дых, стискивая его и стараясь поцарапать сквозь одежду отросшими ногтями. Между его бедром и моей ладонью образовалась темная материя. Небольшой, давящий сгусток. — Кончай издеваться надо мной! — Рычать я не умел, хрипел и только. Хотя на что я надеюсь в такие моменты? Один укус Люмьера в области горла, и я мертв как это мясо, что пытаюсь “добыть”. Но он поддается, округляет глаза, кажется, даже его волосы встали дыбом, хвалит меня и отдает заветный кубик мяса. Он точно видел во мне глупого щенка, которого надо дрессировать! Да будь проклято это все. Пусть видит кем хочет, главное, что мясо теперь мое. Я и до этого держал его рядом ради информации, чего плохого в том, что теперь мне нужно от него мясо? Или я себя так оправдываю, находя новые причины ему находиться рядом? Я не думаю, что могу быть уверенным хоть в одном из этих доводов... Немного металлический запах бьет мне в нос, но ни один мускул не дрогнул. Забвенно прикрыв глаза ресницами, я тянусь к вилке. Томно выдохнув, я ощущаю, как холодное мясо касается моих губ, я точно целую его, смакую, я хочу запомнить каждый свой укус, то, как свежие волокна меня касаются. Мясо по началу гнется, после надрывается, расплывается под зубами, несформированными клыками, что я четко заострял пилочкой Оливии. Купить свою или вытащить пилочку из дома я отчего ни разу не думал или не вспоминал, возможно, боялся столь свободного доступа к этому орудию пыток. С Оливией словно все было проще, ведь просить пилочку часто было бы подозрительно, потому сие действо происходило с некоторой дозировкой. Думая об этом мне хотелось назвать себя наркоманом. Подобное сравнение я считаю хоть и точным, но грубым, мерзким и множеством других нелицеприятных эпитетов и прилагательных, озвучка которых заняла бы даже не час. А воспоминания об этих моментах доводили до дрожи в губах, отбивали весь аппетит... Мелкие движения не болезненные, но такие неприятные. Первое время после них я не мог отлепить языка от зубов, точно зализывая эти невидимые раны. На эмоциях проводил резво, плотно прижимая к эмали. В эти дни настигала действительно невыносимая боль. Скрежет зубов оглушал, а голос становился сиплым. Малейшее ощущение дыхание было адом, словно бы через эту щель раз за разом проникали тонкие иглы льда, вот отсюда, пронизывая челюсть и в сторону мозга, добивая только сильнее. Я знал, что делал что-то неправильное и даже это делал с множеством ошибок, причиняя себе боль. Мог ли считать себя мазохистом? Думаю, это весьма точное определение наравне с зависимостью, которое я прикрывал благими целями, убеждая себя раз за разом, что все это правильно, что, когда на этих местах будут острые клыки Люмьер меня похвалит, что так я в очередной раз докажу, что достоин своего титула. Но об этом маленьком секрете не знал даже Уолдин, ведь еще тогда я знал, он меня осудит, запретит, но если увидит итог, то не сможет сказать слово против, отметит мою волю и упорство. Но до тех пор я наслаждался ягненком не жуя. Постепенно весь кубик любезно нарезанного стейка оказывается во рту, а между моих зуб лишь металл, признак того, что пора отстраняться. Зубы неприятно поскрипывают, царапая зубчики вилки, но стоит сойти с них, как я ощущаю свободу, словно меня сцепили с поводка. Я прижимаю его к нёбу, прячу под язык, ощущая, как в животе как мерзко и приятно порхают бабочки. Этот кусочек немного склизкий, мягкий, но как бы я ни старался его разжевать он никогда мне не подастся. Мне остается только ублажать ягненка, заточенного во рту, облизывая и играясь с ним. Все тем же языком я перекидываю его из одной щеки за другую, сгибаясь и упираясь Люмьеру в грудь лбом. Ощущаю себя так жалко, не в состоянии насладиться этим даром в полной мере, а горячие слезы лишь подтверждали мою ничтожность, капаю на брюки старшекурсника, пока я бессмысленно жую. Для меня это точно резина, что я нещадно увлажняю слюной. Моя глотка отказывается глотать столь крупный кусок, хочет, чтобы я выплюнул его, жалобно молил нарезать на меньшие кусочки. Но подняв руки и закрыв себе рот, сдавливая челюсть, под убаюкивающие поглаживания Уолдина я пропихиваю ягненка в глотку. Я сдавил его, томно мычал то ли от удовольствия, то ли от боли. По началу он совсем не идет, руки дрожат от слабого удушья. Чувство тошноты меня не покидает, с самого начала этих вечеров мой организм все еще не мог привыкнуть к этому чувству, но со временем даже это начало ублажать меня. Ком рвоты подкатывал к мясному, помятому кубику, желая его вытолкнуть, я ощущаю этот кислый вкус желудочного сока, который разбавляет безвкусное мясо. Это тепло давит на меня, рот постепенно наполняется слюной, но я не сдаюсь и уже через некоторое мгновение чувствую, как ягненок скользит вниз, давя на стенки глотки словно раскалённый клинок, как проскальзывает мимо легких, чуть кружит под ними, перед тем как оказаться в желудке. Это каждый раз больно, но поднимаясь, я снова приоткрываю рот для нового кусочка, повторяя это раз за разом, постепенно становясь все грубее к самому себе и все нежнее к сырому кубику мяса. — Молодец, Киллиан, таким и должен быть правитель, сильным, не покорным. — Хвалил он меня за каждый проглоченный кусочек, между сладкими и теплыми поцелуями. — Давай же воздвигнем новую Империю, дадим нашему фениксу Октавии снова засеять в лучах света солнца! — Восторженный, чуть скрипучий голос со славными речами в мою честь, которые я был готов слушать каждый вечер. Это было тем, от чего сердце мое не переставало трепетать. Даже если в мире закончится вся телятина, что только могла бы быть, я бы пожертвовал собственным телом, отрезая от себя кусочки понемногу, лишь бы еще хоть немного насладиться этим вкусом. И завтра все это повториться вновь...