Нитка с иголкой

— А что, он с вами не разговаривает? И на торжественном празднестве шумел и мешался. Безнаказанность, вседозволенность, совершенно обнаглел под гусиным крылом Рейнсвортов. Портил приличное настроение и арак. Снизойти, значит, проявить благодушие, но это дело привычное. — Кого ты имеешь в виду? Зарксис Брейк постучал по лбу (ладонь у него была без перчатки). — Дронта. Нюанс контрактов, о котором Пандора умалчивала: божественная сила, не рассчитанная на простых смертных, плавила мозги даже через печати — глушила сердце и останавливала внешний ход времени. Старые, разумные Цепи болтали на забытом языке, напрашиваясь под кожу. Герцог Барма дëрнул головой. В уплощëнном зрачке Брейка прятался Шляпник, а глубже — огрызок детского сна. Додо в его присутствии заводился, царапал веки и навевал морок. Снисходило: упал — поднимайся, хорони мать, отца, деда. Сто шестнадцать, сто девятнадцать, сколько их было? Летняя жара спала, однако несло солью пота, серая глина облепила сапоги, и белый рыцарь протянул к нему пальцы. Барма (нет, Руфус, мелкий и самонадеянный, или тот, чьë имя хранилось в иммиграционных бумагах) тогда едва успел стиснуть зубы. Карима пугала: станешь негодничать, барин, придëт живой мертвец. И пришëл ведь. Только не за ним, за родной кровью. Не повезло, не попрощался. Кто сейчас вспомнит. А через сорок лет под пальцами осели власть и закон, злость кончилась, но осталось что-то другое, перебродившее в нехорошее пойло. Додо нашëптывал сказки о казнëнных во имя восстановления справедливости. Таких же красноглазых, оказывается. Отправляли не на виселицу или каторгу, а в Бездну — на нижний уровень, в червоточину, и каждому воздавалось по совершëнному, разбирали по костям и жилам. И ты бы мог, мальчик. Вот она, сила: не ребяческая забава иллюзий, а истинное правосудие. — ...засыпаете? На виске выступила капля. Шум разбередил, анисовая водка, может, всë оперное представление. Или возраст сказывался. Шерил не простила бы. — Нет. Брейк прищурился. — Тяжело, наверное. Столько лет-то. Душа в душу дружите, пьëте и хромаете, и уже не разберëшь, где чьë грязное бельё. Без глумления, пожалуй: скорее с приглашением на перемирие и понимание в поднятом ремëре. — За нас, господин начальник? — Рабочих интриг не завожу. Брейк уставился на него и хохотнул. Шляпник поддакнул: вспучился на оконной раме чернильностью, прокатившись за прямую спину хозяина. Такого попробуй скинуть, снова выкарабкается. — И не надеялся. Стук бокалов отозвался почти безболезненно.