Связанные снами

Холод. Всепроникающий, до костей. Он был первым ощущением, пробившимся сквозь бархатную тьму бессознательного. Мужчина не открывал глаз, лишь глубже укутался в одеяло, пытаясь отогнать навязчивый озноб. Бессонница снова давала о себе знать, подсовывая странные, гиперреалистичные сны еще до того, как он успевал по-настоящему заснуть. Но что-то было не так. Одеяло было грубым, пахло дымом и мокрой шерстью, а не стерильным синтетическим ароматом его квартиры. Сквозь веки не давил привычный тусклый свет неоновых вывесок за окном, а вместо монотонного гула систем вентиляции он слышал… Тишину. И треск костра. Он замер,боясь пошевелиться. — "Это какой-то сбой в нейроимпланте? Перегрузка?" — лихорадочно подбирал он логичные объяснения. И тогда он почувствовал это. Легкое, едва уловимое прикосновение к своему запястью. Чужое. Теплое. Он резко открыл глаза. Над ним было не привычное матовое стекло потолка,а бесконечное бархатное полотно ночного неба, усыпанное миллионами незнакомых звезд. Рядом потрескивал костер, отбрасывая причудливые тени на стены из грубого камня и сплетенных корней. И он лежал не в кровати, а на слое сухих листьев и звериных шкур. А рядом, у самого его лица, лежала чужая рука. Изящная, с тонкими пальцами, испачканная землей и следами странных синих символов, нарисованных прямо на коже. И он чувствовал ее тепло на своем запястье так же отчетливо,как чувствовал бы удар тока.

***

Жара. Обжигающая, сухая. Она вползла под кожу, поселилась в горле. Эвтида застонала,пытаясь отодвинуться от костра, но ее тело не слушалось. Сны приходили редко, но всегда были яркими и вещими, а этот был особенным — тяжелым, как камень на груди. Она пыталась заставить себя проснуться, но не могла. Вместо запаха дыма и сушеных трав ее ударил в ноздри резкий, химический запах, от которого слезились глаза. В ушах стоял оглушительный, монотонный гул, которого не знала тишина ее леса. И холод. Ледяной, металлический холод под ладонью. Она потянулась к нему,пытаясь найти источник этого противоестественного мороза, и ее пальцы наткнулись на что-то твердое и гладкое. Она заставила себя открыть глаза. Над ней простирался не звездный полог,а низкий блестящий потолок, испещренный мерцающими холодным светом линиями. Ни костра, ни камней. Она лежала на чем-то невероятно жестком и холодном, укрытая тонким, скользким полотном. А под ее рукой была не земля,а рука. Чужая. Мужская. Холодная на ощупь, с идеально гладкой кожей, без единой царапины или знака. На запястье тускло светил браслет с мигающим голубым камнем — ни магии, ни жизни в этом свете, только мертвая, бездушная точность. И она чувствовала его холод на своей коже,словно прикоснулась к льдине в самый жаркий день. Их взгляды встретились. Ее глаза,цвета лесной зелени, расширились от чистого, животного ужаса. В них читалось то же ошеломленное непонимание, что и в его — серых, холодных, как утренняя сталь. Он увидел спутанные темные волосы, разметавшиеся по грубой подстилке, острые черты лица, испачканные сажей и землей. — Дикарка, — пронеслось в его голове привычной, вбитой пропагандой мыслью. Она увидела идеально гладкую кожу, коротко остриженные белые волосы, глаза без единой искорки тепла. — Бездушный, — прошипел в ее сознании инстинкт, отточенный поколениями страха. Они оба резко дернулись,отпрянули друг от друга, как ошпаренные, и в тот же миг… …Амен вздрогнул, ударившись головой о гладкую стенку капсулы для сна. Датчики тихо пищали, измеряя его скачущий пульс. Стерильный воздух пах озоном и металлом. За стеклянной стеной его комнаты плыли, мигая, огни летающих транспортов. Он сидел, сжимая левой рукой правое запястье. Кожа там все еще пылала. …Эвтида откатилась на земляной пол своей хижины, судорожно хватая ртом воздух, пахнущий дымом и травами. Сердце колотилось где-то в горле. Она прижимала к груди ладонь, которую по-прежнему сводило ледяным онемением, будто она сунула ее в снег. И в полной, оглушительной тишине своих разделенных реальностей, каждый из них, не сговариваясь, прошептал одно и то же слово, полное страха, отторжения и щемящего любопытства, против которого не было защиты. «Иной…»