Связанные снами

Амен

Следующие несколько дней Амен чувствовал себя так, будто в его отлаженный, идеально просчитанный мир врезался метеор и оставил после себя трещину, невидимую, но ощутимую на уровне каждого нерва. Он сидел на своем рабочем месте в сияющей башне «Ксенополиса», уставившись в голографическую схему нового энергетического ядра. Цифры и векторы плясали перед глазами, но мозг отказывался их воспринимать. Вместо этого он снова и снова переживал тот момент: бархатную тьму, усыпанную звездами, треск костра и… тепло. Он машинально потер запястье. Призрачное ощущение чужого прикосновения не исчезало. Оно было едва уловимым, словно ожог от статического разряда, но достаточно навязчивым, чтобы сводить с ума. Врачи «Ксенополиса» после беглого осмотра развели руками: нейроимплант в порядке, показатели организма в норме, уровень стресса повышен, но не критично. Рекомендация: воспользоваться седативами и увеличить время медитации. «Сбой. Галлюцинация. Накопившаяся усталость», — твердил он себе, вбивая в сознание логичные, рациональные объяснения. Но внутри что-то упрямо шептало, что никакая усталость не может пахнуть дымом и влажной землей так явственно. Его начальник, директор Себек, массивный мужчина с голосом, похожим на скрежет металла, заметил его прострацию. — Инженер Амен, вы сегодня с нами? — его голос прозвучал прямо над ухом, заставив его вздрогнуть. — Проект «Очищение» ждет ваших расчетов. Мы не можем позволить дикарям с той стороны дальше угрожать нашим границам. Их примитивная магия отравляет саму планету. Блондин кивнул, стараясь, чтобы его голос звучал ровно: — Да, директор. Я почти закончил. — «Почти» — это не «сделано», — отрезал мужчина. — Помните, что от этого зависит безопасность всего «Ксенополиса». Мы должны быть сильными. Жесткими. Рациональными. Сентиментам здесь не место. «Рациональными», — мысленно повторил Амен, глядя, как Себек удаляется. Он снова посмотрел на схему. Проект «Очищение» подразумевал создание мощного излучателя, который должен был «нейтрализовать» аномальную магическую энергию по ту сторону границы, сделав земли пригодными для колонизации. Раньше он видел в этом лишь интересную инженерную задачу. Теперь же, почему-то, его взгляд упорно цеплялся за моделируемые последствия: высохшие реки, мертвая почва… Он с силой ткнул пальцем в интерфейс, закрывая отчет. Они дикари. Они опасны. Они напали бы первыми, — заставил себя думать он, повторяя прописные истины с детства. Но когда он вечером вернулся в свою белую, стерильную капсулу-квартиру, тишина стала давить на него сильнее обычного. Он боялся ложиться спать.

Эвтида

Эвтида пыталась сосредоточиться на приготовлении целебной мази, но пальцы не слушались. Она снова и снова роняла пучок засушенного корня трилистника, а ее взгляд сам собой возвращался к двери хижины, словно она ждала, что в нее вот-вот войдет призрак из ее сна. Лекарь Саамон, прикрывавший маской своё лицо, хмуро наблюдал за ней. —Душа твоя витает где-то далеко, дитя, — произнес он, растирая в ступе сухие листья. Его голос был тихим, но полным беспокойства. — Земля стонет. Болезнь проникает все глубже. Нам нужны все твои силы, все твое внимание. — Прости, дед, — прошептала она, сжимая ладонь. Ледяное онемение почти прошло, но память о нем жила под кожей, как заноза. — Я плохо спала. — Это не просто плохой сон, — Мужчина отложил ступку и пристально посмотрел на нее. Его глаза, цвета темного меда, видели слишком много. — Ты видела их, да? Металлических людей. Девушка молча кивнула, сжавшись внутри. Признаться в этом вслух было равносильно признанию в болезни. — Это был всего лишь кошмар. — Сны — это не «всего лишь», — сурово сказал старший. — Особенно сейчас. Их яд проникает не только в почву, но и в сны чувствительных к миру душ. Они искушают, пытаются сломить наш дух. Будь настороже, Эвтида. Их мир — это смерть. Холодная и бездушная. Они не знают ни жалости, ни чести. Он протянул ей маленький мешочек с травами. — Положи это под подушку. Отгонит дурные сны. Алиса взяла мешочек, поблагодарила и вышла на улицу, чтобы подышать воздухом. Вечер был теплым, слышались стрекот цикад и далекие голоса сородичей. Она обняла себя за плечи, глядя на знакомые очертания хижин и величественные деревья, уходящие вершинами в темнеющее небо. Этот мир был ее домом, ее жизнью. Она ненавидела тех, кто хотел его уничтожить. Но почему тогда в памяти всплывало не отвращение, а… любопытство? Почему она пыталась вспомнить каждую деталь того холодного, блестящего места? Почему ее пугало, но одновременно и манило выражение его глаз — растерянное и удивленное, совсем не такое злое, каким она себе представляла взгляд «бездушного»? Она сжала в кулаке мешочек с травами. Саамон был мудр. Он знал больше всех в поселении. Он был прав. Но когда ночь опустилась на землю и Эва легла в свою постель из звериных шкур, она, после долгой борьбы с собой, сунула мешочек с травами не под подушку, а в сундук у стены. Она боялась сна. Но еще сильнее она боялась его не увидеть.

Общая реальность

Он снова очутился там в тот же миг, как только сознание отпустило поводья. Не постепенно, не через хаотичные образы, а резко, словно провалился в люк. Тишина. Треск костра. Запах дыма и сосновой хвои. Он стоял посреди пещеры, и его первым импульсом было ринуться прочь, искать выход. Но вместо этого его взгляд упал на нее. Она сидела у стены, поджав колени, и смотрела на него с таким же немым ужасом, с каким он, должно быть, смотрел на нее. Они замерли, два призрака в общем пространстве кошмара, разделенные всего несколькими шагами. Амен сделал шаг назад. Она инстинктивно прижалась к стене, ее глаза сверкнули в полумраке. — Не подходи, — ее голос прозвучал хрипло, но в нем слышалась сталь. Это был первый раз, когда он услышал ее. — Я… не собираюсь, — с трудом выдавил он. Его собственный голос показался ему чужим в этой неестественной тишине. Она что-то пробормотала на своем языке — быстрый, певучий набор звуков, лишенный для него всякого смысла. Затем, будто поняв, повторила на ломаном, но понятном языке техномирров: — Уходи. Вернись в свой… холод. Его собственная тревога неожиданно уступила место искре раздражения. — Я бы с радостью. Поверь мне. Я не просил этого… этого сбоя. — Сбой? — она повторила слово, будто пробуя его на вкус. — Это колдовство. Ваше колдовство. — У нас нет «колдовства», — фыркнул он, и его рациональный ум на мгновение взял верх над страхом. — У нас есть технологии. Наука. То, что вы, судя по всему, ненавидите, даже не понимая. Она поднялась на ноги. Она была высокая, худая, и в ее позе читалась готовность к бою. — Мы понимаем достаточно. Мы понимаем, что ваша «наука» убивает землю. Что она приносит только смерть. — А ваша «магия» приносит что-то кроме грязи и суеверий? — парировал он, задетый за живое. Они замолчали, тяжело дыша, два врага, заблудившиеся на нейтральной территории, неспособные даже нормально поругаться из-за пропасти между их мирами. И тут он заметил нечто. На ее запястье, там, где он чувствовал призрачное тепло, теперь красовался синеватый синяк, точь-в-точь повторяющий форму его пальцев. Он посмотрел на свою собственную руку. На идеально гладкой коже запястья проступала странная отметина — бледный, почти золотистый узор, похожий на завиток плюща. Они увидели это одновременно. Их гнев испарился, сменившись леденящим душу изумлением. Сон был реален. Их слова были связаны не просто видениями. Они могли причинять друг другу боль. Или… нечто большее. Она медленно, почти неверяще, протянула руку и коснулась пальцем синяка на своей коже. Затем ее взгляд поднялся на него, и в нем уже не было ненависти. Только бездонное, всепоглощающее недоумение. Амен не смог отвести взгляд. Трещина в его реальности разверзлась, и в нее хлынул целый мир.