ТФП: Путь Странника

      Мир вернулся не звуком, не болью, а цветом.       Ярко-желтый, теплый, живой цвет, залил оптику Синвейва, когда он впервые за долгие циклы открыл их по своей воле.       Это было знакомое небо.       Красные стены камеры, пронзительный вой сирен, хриплые крики, запах энергона и горелой изоляции — всё это растворилось, как кошмар на рассвете. Остался только простор. Безграничный, невесомый, дышащий простор.       Он лежал на спине, и над ним простирался купол невиданной чистоты. Перистые облака, словно гигантские перья из света и пара, тянулись от самого края земли. Они пытались обхватить весь небосвод, но невидимый ветер — нежный, но настойчивый — оттягивал их назад, к восходящему солнцу, окрашивая их края в розовое золото.       Я… жив.       Он с трудом заставил свое тяжелое, израненное тело сесть. Механизмы суставов скрипели, но подчинились. Он посмотрел на свои манипуляторы — те, что чертили схемы космических мостов, творили оружие, создавали связи, сжимались в кулаки от бессилия. На них не было пыли, копоти, следов кандалов. Они были чисты. Пальцы дрогнули, но он не мог понять, было ли это от слабости, от остаточного напряжения или от чего-то другого.       Мы смогли сбежать…       В этих словах заключалась вся победа.       Невольно его мани затряслись сильнее. Не от страха. В нем не было паники, только странная, переполняющая вибрация. Это была радость. Неосознанная, почти болезненная в своей силе. Восхищение. Не перед красотой мира, а перед фактом: он это сделал.       Все ли будет в порядке?       Он активировал внутренние часы, сверив время с моментом выхода из стазиса. Данные всплыли перед внутренним взором: пятьдесят три земных года.       Его пронзил смех. Короткий, хриплый, лишенный всякой иронии. Чистое изумление. Пятьдесят три года. Для этих короткоживущих, нежных созданий вокруг — целая жизнь, эпоха. Для него, для того, кто помнил пыль на архивах времен Квинтессонов, это был миг. Жалкий, ничтожный миг в масштабах его существования. И в то же время — целая вечность тишины и покоя, которых у него не было с самого падения.       Тяжелый, белый корпус откинулся назад, под сень широкого, шумящего листьями дерева. Он не упал — он позволил себе рухнуть, расслабить каждую деталь. Его взгляд, обычно острый, аналитический, напряженный, был теперь расслабленным. Он просто смотрел в небо.       Опал. Он отправил ее первой. Значит, она жива. Где-то здесь, на этой планете, или на соседней, она ждет. Возможно, ругается, строит себе убежище с мольбой лишить ее подобной нужды.       Корабль наемников… Уничтожен. Его обломки, должно быть, давно сгорели в атмосфере какой-нибудь планеты. Никто не найдет. Никто не придет по следу. Угроза, нависшая над ним и над этим миром, рассеялась в космической пыли.       И тогда, лежа в траве, под шепот ветра, Синвейв осознал нечто грандиозное.       Он завершил свою миссию.       Не только ту, что была навязана — возвести хранилища. Он выполнил ту, что выбрал сам. Он защитил. Защитил Опал. Защитил этот хрупкий мир от утечки технологий Первого Поколения. Защитил, наконец, свою собственную личность — личность Странника.       На удивление, в ответ на эту мысль не пришла привычная тревога, гулкая пустота ожидания следующей катастрофы. Вместо нее в груди, там, где горела его уникальная, двойная искра, возникло щекочущее, теплое, абсолютно новое чувство. Удовлетворение.       Глубокое, безмолвное удовлетворение мастером, взглянувшим на завершенную работу. Солдата, выстоявшего на своем рубеже. Отца, сумевшего увести своих детей из-под огня.       Он смог постоять за себя. И — что важнее — за других. Не как функция, не как орудие, а как личность.       — …Хотя, — тихо произнес он вслух, и голос его прозвучал непривычно мирно в этом идиллическом пейзаже, — мое положение, если взглянуть трезво, до боли удручающе.       Мысль о побеге с Опал, о почти готовом челноке — все это было будто вчера. А по факту пролетели десятилетия. Он снова оказался на жалкой планетке белковых, без корабля, без ресурсов, с той же самой титанической задачей: найти способ вернуться домой.       Круг замкнулся. Но на этот раз всё было иначе.       Он поднял ладонь, и кончики его пальцев коснулись собственной грудной пластины. Там, под слоем брони, билась не просто искра. Там пульсировала его душа. И рядом с ней частица другой, родной искры, навечно вплетенная в его суть.       — Интересно, — прошептал он, обращаясь к тому, чью память он носил в себе, — ты бы гордился? Считал бы это… Достойным итогом?       Ответа не было. Только чувство, что он поступил правильно.       Его взгляд, полный невесомости и спокойной силы, устремился ввысь, сквозь слои атмосферы, в бездну космоса, в том направлении, где, по его расчетам, должен был находиться Кибертрон. Далекий, холодный, искалеченный мир-прародитель.       — Интересно… — повторил он, и в голосе не было тоски, только тихое, почти любопытное ожидание. — Когда же ты снова откроешь мне свои объятия? И откроешь ли вообще?       Но даже эта мысль не несла прежней горечи. Потому что теперь он знал: «дом» — это не только точка на карте галактики. Это там, где ты смог защитить то, что дорого. Где ты оставил частичку себя. И где тебя, пусть с ворчанием и подозрением, но ждут.       Синвейв остался лежать на холме. Трава шелестела вокруг, цветы, неведомые и прекрасные, кивали своими головками под ветром. Он не отрывал взгляда от свободного, бескрайнего неба. Он просто дышал. Чувствовал солнце на корпусе. Слушал тишину, которая была не отсутствием звука, а симфонией жизни.       Он был жив. Он был свободен. И впервые за бесконечно долгую жизнь он чувствовал, что этого — на данный конкретный, прекрасный миг — было достаточно.