///
2 сентября 2025 г., 18:38
Грохот из прихожей долетает до кухни и заставляет Леви ловко развернуть кресло — благо за три года выучился управляться не хуже, чем с УПМ. Взгляд устремляется на дверной проем.
За грохотом следуют бессвязные ругательства, а через мгновение на кухню вваливается Габи — растрепанная и чумазая, с босыми ногами. Яблоки валятся на пол из подола ее рубашки, временно ставшего чем-то вроде корзины.
Она замечает его, лишь столкнувшись взглядом. Брань застывает на языке, так и оставшись просто шипением. Яблоки катятся по деревянному полу в разные стороны. Леви следит за одним, пока оно не ударяется о колесо его кресла. Он поднимает взгляд на Габи и вздергивает бровь.
— Опять у соседей воровала?
— И ничего я не воровала! — отпирается, морща нос. Вывалив свою добычу на стол, она принимается собирать «сбежавшие» фрукты с пола. — Это не их яблони! Они их не сажали! Им просто повезло получить тот участок, ясно? Так что яблоки общие.
Леви фыркает, не собираясь вступать в спор.
После Гула Земли уцелело не так много плодоносящих деревьев. Вообще мало что уцелело. Поначалу, когда с едой дела обстояли совсем туго, принято было делиться. Все было общим, всем доставалось поровну. Чем лучше шли дела, тем меньше было желание отдавать. Животная натура. Всем хотелось напихать побольше еды за пазуху, чтобы хватило на черный день.
В деревне, в которой они поселились, им достался участок совсем без уцелевших деревьев. Из старого здесь не растет ничего. Чудом сохранился дом, который восстанавливали своими силами. Соседям повезло больше: роскошные яблони еще с мирных времен регулярно цветут и каждое лето дают дивный урожай. Фалько и Габи посадили много ростков еще в первый год, но прошло еще недостаточно времени, чтобы те начали давать плоды.
Из глубины дома вновь доносится шум, и вскоре к ним влетает взмыленный Фалько.
— Габи, ты что творишь?! А если Леви уви...
Глаза Фалько находят Леви, который вздергивает уже обе брови и выжидающе смотрит.
— Вот дерьмо… — бормочет Фалько себе под нос. Он чешет затылок и виновато опускает взгляд в пол. — Извини, Леви. Мы думали, ты будешь в саду.
— И что бы это изменило, маленькие воришки? — строго тянет Леви, скрестив руки на груди. Его на самом деле не сильно заботит пропажа соседских яблок. Скорее то, что эти соседи потом будут капать ему на мозги. Да и поощрять проказы детишек не стоит. Он ведь должен их чему-то хорошему учить, так?
Кенни учил его, как пользоваться ножом, выбивать дурь из недоумков и красть так, чтобы не поймали.
Боевого опыта этим двоим хватило сполна — в обиду себя не дадут, — а с воровством надо что-то делать. Наверное. Он ведь должен прививать им какую-то мораль?
С моралью у Леви всегда было туго. И, кажется, за три года он так и не выучился быть отцом.
— Тебя кто-нибудь видел? — спрашивает он Габи, усевшуюся за стол. Она, насупившись, катает по поверхности яблоки, избегая смотреть Леви в глаза.
— Еще чего!
— Правда, Леви, нас никто не заметил. Я караулил, — вступается Фалько.
— Не подлизывайся! Мы ничего такого не сделали.
Леви цокает языком. Тяжело Фалько с ней будет. Насильно втиснутая идеология из ее сознания постепенно выветрилась, но бойкий и задиристый характер остался. Теперь к нему прибавляется то, что Леви именует не иначе как «подростковой дурью», а это можно только перетерпеть.
— Иди, приведи себя в порядок, — командует он, оглядывая Габи с головы до ног. Волосы спутаны и выбиваются из хвоста неровными прядями, рубашка и штаны в пятнах, босые ступни почти черные от земли. Когда Габи нехотя поднимается, он добавляет: — И одежду отстирай. У нас нет денег покупать тебе новую.
Она раздраженно фыркает и взбегает по лестнице, ведущей на второй этаж. На полпути останавливается и, свесившись через перила, требовательно спрашивает:
— Она ведь сегодня приедет?
— Сегодня. Но в таком виде встречать ты ее точно не пойдешь. Давай, бегом.
Когда Габи скрывается наверху, Леви бормочет:
— Вот ведь зараза.
— Козел! — доносится со второго этажа.
— За языком следи, — отзывается Леви себе под нос.
Фалько занимает место Габи за столом. Злополучные яблоки теперь перекатываются от его руки.
— Не будь к ней слишком суров. Она не со зла, — вступается он. — Я отговаривал, но… Ты ее знаешь.
— Знаю. А ты зачем полез за ней?
Фалько изо всех сил прячет взгляд и коротко пожимает плечами: сам, мол, понимаешь. Щеки его загораются румянцем.
Леви вздыхает, думая, за что эти двое свалились на его голову.
— Она это из-за Микасы…— продолжает Фалько, заставляя Леви нахмуриться.
— Что из-за Микасы?
— Ну, яблоки сорвала. Помнишь, ты рассказывал, что у вас пекли такие пироги с яблоками, какие нигде не найдешь? Ну вот она и…
Леви усмехается.
— С каких пор Габи научилась печь?
Фалько виновато морщится.
— Она и не научилась. Ну, точно не так. Вообще, она рассчитывала, что ты…
— С хрена ли я буду печь вам пироги, Фалько? — кривится Леви. — Не помню, чтобы Микаса давала какие-то распоряжения по поводу обеда.
— Да, но… Габи хотелось, чтобы Микасе у нас понравилось. Она еще злится на себя за прошлый раз, понимаешь?
Леви вздыхает.
Габи почему-то стала тянуться к Микасе, едва закончилась война. Хотя, если подумать, это было самым логичным, что могло случиться. Фигура сильного взрослого, спасительницы — то, что каждый ребенок ищет волей-неволей. Казалось, Габи увидела в Микасе старшую сестру и льнула к ней всеми силами.
Однако того, кого Микаса любила больше всего в целом мире, Габи простить не смогла. Вряд ли это вообще возможно: смерть родителей — не то, что можно забыть или с легкостью принять.
Габи не терпит разговоров об Эрене, едва ли может вслух произнести его имя и страшно злится на Микасу за то, что та все еще любит убийцу человечества.
В ее прошлый визит они ругались так, что от криков Габи посуда тряслась в кухонных шкафах. Микаса почти не повышала голос, потом замолчала вовсе и направилась к двери.
Габи ухватилась за ее запястье, не желая отпускать: ни ее, ни тему.
— Я уже убила его, — сквозь зубы выдавила Микаса. Ее покрасневшие глаза блеснули неизлечимой болью. — Разве этого недостаточно?!
Почти год она не ступала на порог их дома. Желание Габи помириться брезжит надеждой, что Леви не придется сидеть меж двух огней. Вмешиваться в их ссоры он не планирует. Нет сил ни оправдывать Эрена, ни проклинать.
— Во сколько она приедет? — спрашивает Фалько, монотонно ковыряя щепку на краю столешницы.
— Корабль прибудет ближе к вечеру. Собирайся, встретите ее в порту.
Когда тот поднимается из-за стола, Леви, поразмыслив, добавляет:
— Эй, Фалько. Когда пойдете, собери для Габи букет цветов. Или что у вас там принято делать?
Силясь побороть смущение, Фалько, все же, не может не улыбнуться.
— Ты что это, даешь мне романтический совет?
Леви оскорбленно кривит губы.
— Заткнись.
Тихо посмеиваясь, Фалько уходит, а Леви переводит взгляд на груду яблок, маняще лежащую на столе.
***
Бесцельно слоняясь по улицам города, Леви поудобнее перекидывает лямку скудно наполненного мешка. Проводить все увольнительные в корпусе убого, вне его — скучно. Почти за год службы в Разведке он полностью освоился на поверхности, без проблем ориентируясь в городах — таких размашистых и просторных, в отличие от подземных трущоб, — но все еще не нашел чего-то, что могло бы увлечь его на весь день. Сослуживцы часто кучкуются в тавернах: выпивают и болтают с местными, заводят новых друзей, интрижки на одну ночь, играют в карты, соревнуются в меткости, скупают лакомства с прилавков — черта с два такое приготовят на армейской кухне! Все это Леви не интересует. Спустя полчаса в городе его мешок едва ли наполовину занят, а он уже купил все, что было нужно. Пару сортов чая, мыло и чистящие средства — ведь в корпусе их явно недостаточно, — угощение для своей лошади… Вот, пожалуй, и все, на что хватило фантазии. В свои первые вылазки он, проходя мимо булочных и лавок, часто думал купить что-то для Фарлана и Изабель, чтобы маленькая фурия скакала до потолка, радуясь, как дитя, и вешалась ему на шею, а Фарлан с приятной улыбкой спрашивал «зачем ты это?..» и все равно принимал бы подарок. Идеи быстро рассеивались, едва память алыми всполохами рисовала образы разорванных в клочья друзей. Леви злился на себя, злился на прилавки и магазины, на улицу и солнечный свет — и уходил прочь. Теперь он не забывает. Память не позволяет затеряться, забыться или притвориться. А посему Леви бесцельно бродит по улицам, особо не глядя по сторонам. Городская суета не увлекает его, болтовня местных не интересует. Привалившись к стене случайного дома, он пинает одинокий камень у обочины, размышляя над перспективой вернуться в корпус и заняться тренировками. Детский плач вырывает из мыслей, вынуждая сорваться с места. Завернув за угол, он замечает девочку лет десяти, заливающуюся слезами. Она утирает покрасневший нос, в панике оглядываясь по сторонам. Ее окружают трое мальчишек, с виду на пару лет старше. Как загнанный зверек, она мечется, не в силах разорвать их оцепление, пока троица заливается хохотом. — Мне надо найти его, пожалуйста… — жалобно хнычет она. — Вы не понимаете, родители меня убьют… Они ска-сказали: только не потеряй брата, не потеряй брата… — Заткнись, тупица! — скалится вожак стаи. Двое других гогочут, шикая на девчонку и преграждая путь каждый раз, когда та пытается прорваться. — Мы же тебе сказали: сгинул твой братишка, и ты его больше не найдешь. Вытри сопли — бесишь. Но она лишь рыдает сильнее, забавляя обидчиков. Когда вожак решает, что пришло время грубой силы, взметнувшийся кулак врезается в грудь внезапно выросшего перед ним Леви. Скривившись, тот наблюдает, как задиры с оторопью таращат на него глаза. — Эй, вы, — тянет Леви, — трое на одного — не особо честно, верно? Как насчет сократить ваше преимущество до двух против трех? — Проклятье, он из Разведки… — трусливо скулит один из обидчиков, заметив форму и крылатый герб, вышитый на груди. Троица синхронно отступает, стыдливо заламывая руки. — В чем дело? В штаны наложили? — Леви прищуривается, сложив руки на груди. — Уже не так весело, когда сами можете огрести? — Стоит хулиганам открыть рот, Леви обрывает их, презрительно цокнув языком. Он слегка наклоняется, приказывая тоном, не терпящим возражений: — Валите. Едва они остаются наедине, Леви оборачивается к девочке, размазывающей слезы по лицу. — В чем дело? — без лишних предисловий спрашивает он. — Мой брат… Мы гуляли все вместе, а родители сказали: пойдешь, только если не спустишь с него глаз… Мы заболтались, а он… Он… Я не знаю, я обернулась, а его нет! А они как давай рассказывать, что он пропал навсегда… Его украли или убили, я его никогда не найду… Леви смотрит на нее, думая, что в Подземном городе она бы вряд ли выжила. С ней расправились бы такие же дети: за то, что носит чистую одежду, что доедает, за то, что оба ее родителя живы… Любой из этих фактов — уже достаточная причина. Хныканье вновь грозит перерасти в истерику, а посему Леви присаживается перед ней на колено, аккуратно, но крепко хватая за плечи. — Так ты ему не поможешь. Вытри слезы, и покажешь, где видела его в последний раз. Едва девичьи глаза с надеждой устремляются на него, из-за спины доносится возглас: — Катарина! — Маркус! — вопит она, заметив бегущего к ней мальчугана лет пяти. Леви поднимается и, обернувшись, напарывается на взгляд знакомых голубых глаз. Не кто иной, как Эрвин Смит направляется к нему. Легкая улыбка играет на его губах. — Похоже, здесь моя спасательная миссия закончена, — говорит он мягко, наблюдая, как брат и сестра сцепились в объятьях. — А брат твой — смышленый малый. Не растерялся. Увидел мою форму и сразу попросил помочь. Катарина бормочет благодарности, пока Леви не спускает глаз с капитана. Странно, но за год службы он ни разу не видел его за пределами корпуса. Он смотрится здесь инородно: военная машина, по глупости забредшая в мирную жизнь. А быть может, это Леви здесь лишний. — Я обязательно расскажу родителям про вашу помощь! Папа все говорит, что разведчики — это мерзавцы, живущие за наши деньги, но вы так помогли нам… Они поверят в вас теперь!.. Эрвин снисходительно усмехается, стрельнув глазами в сторону Леви. Тот закатывает глаза. — Держи это лучше при себе, если не хочешь, чтобы тебя заперли дома до конца жизни, — советует он, и Катарина энергично кивает. — Идем, угощу вас чем-нибудь, — предлагает Эрвин, заметив рядом булочную. В воздухе витает сладкий аромат свежей выпечки. — Подходите, подходите, господа! — тараторит низенькая женщина за прилавком, впопыхах одергивая испачканный мукой фартук. На ее добром лице сияет улыбка. — Все сама пекла! Попробуйте! Пирожки просто объеденье — свежие, с яблоками! Когда дети довольно уплетают угощение, Эрвин обращает на Леви заинтересованный взгляд. Странно и глупо, но Леви никогда раньше такого не ел, а попробовать даже в голову не приходило. Наверное, он забывается, проявив любопытство в глазах, когда Эрвин предлагает: — Тебе тоже купить? — Сдурел, капитан? — огрызается Леви, и даже удивляется, когда Эрвин издает тихий, сдавленный смешок, пропустив мимо такое явное нарушение субординации. — Ты хорошо ладишь с детьми, — говорит он, когда они выходят из лавки. Леви почему-то следует за ним. — Под землей было полно беспризорников. Я работал с ними иногда. Они юркие и незаметные, если хорошо обучены. Могут собирать слухи, доставить нужную информацию или украсть что-то по мелочи. Но такие, как эти двое… Они бы там не выжили. — Поэтому решил помочь? Леви инстинктивно ощетинивается на непрошеное вторжение в личную жизнь. Он ведь и сам был таким. Слишком бедных и никчемных в Подземелье тоже не жалуют. Если не можешь за себя постоять, лучше совсем ничем не выделяться. Хилый, ничтожный заморыш Леви не дожил бы и до десяти, если бы кто-то из взрослых не обучил его. Что бы он ни думал о Кенни, а ублюдок воспитал из него что-то, что смогло выжить в их кишащем тварями подземном аду. — Разве это не доблестный долг солдата? — ехидничает он. — С каких пор ты в это веришь? — С тех пор, как надо соответствовать. — Рука похлопывает по гербу на груди. — Не копай слишком глубоко, Эрвин. Рискуешь наткнуться на неприятные ответы. Эрвин пропускает и этот выпад, явно уловив, что Леви не стремится его оскорбить, а лишь защищает право держать свои мысли при себе. Они продолжают идти рядом. Люди расступаются, давая им дорогу: то ли из уважения, то ли из презрения. Отношение к Разведкорпусу у народа меняется день ото дня. Можно подумать, они гуляют вместе. Два боевых товарища проводят выходной день в городе. Леви готов рассмеяться от этого абсурда, однако отходить от Эрвина не спешит. Он замечает, что с Эрвином ему комфортно. Так долго они пытались притереться друг к другу, скашивая углы, что не заметили, как углов не осталось вовсе. Странным образом Эрвин становится едва ли единственным — за исключением очкастой сумасшедшей, — с кем Леви может проводить время. Он не требует от него ничего, что Леви не смог бы дать, и не лезет туда, куда тот его не пускает. — Думая о детях, я всегда представлял себе сына… Но дочь тоже, вроде, здорово, да? — вдруг говорит Эрвин, вгоняя Леви в ступор. Он, хмурясь, оборачивается к нему. — Зачем ты говоришь это мне? Эрвин просто пожимает плечами, как будто только что впервые не заговорил с ним о чем-то настолько личном, что едва ли обсуждают в разговорах с простыми сослуживцами. — Я иногда думаю об этом. Полезно побаловать себя мыслью о том, что будет после. Чтобы вокруг была не только война с титанами, — Эрвин горько усмехается. — Но не слишком часто. Не стоит забывать о нашей цели. Леви фыркает. Этот человек неисправим. И все же он не ответил на его вопрос. — Почему ты говоришь это именно мне? — Ты не станешь болтать. — Боишься, что другие увидят в тебе человека? Эрвин снова усмехается, и снова Леви ощущает в этом тягучую липкую горечь. Как он не замечал в нем этого раньше? Нет, Эрвин просто этого не показывал. И сейчас бы не показал, будь на то его воля. — А ты, Леви? Думал стать отцом? Леви не думал. Эта мысль никогда не посещала его голову по объективным причинам, и он не из тех, кто будет врать, чтобы поддержать разговор. — Нет, — честно отвечает он. — Не думал и не собираюсь.***
— Сын или дочь, Эрвин? Как насчет и того и другого? И оба исключительные балбесы, — бормочет Леви, раскатывая тесто. Левой рукой он тоже выучился управляться не сильно хуже, чем правой когда-то. Без двух пальцев не так сложно обходиться в быту, как на битве. Он со свойственной четкостью заправляет кусочки теста мелко нашинкованными яблоками, формируя отдельные пироги. Готовят в их доме все, но Леви оказывается на кухне чаще ввиду того, что едва ли способен помочь чем-то еще по дому или саду. Работник из него, прикованного к креслу, неважный. Смириться с ролью домохозяйки казалось немыслимым, но он удивительно быстро справился с этим, тем более что ни Габи, ни Фалько никогда не поддевали его за немощь. «Дочь, сын и целая орава вроде бы взрослых людей, которые ни черта не знают, что делают в жизни», — проносится в голове, когда он отправляет пироги в печь. Они нечасто заезжают, но пишут письма. Выжившие из сто четвертого. И почему-то все продолжают звать его капитаном, а Леви уже отчаялся их исправлять. Удивительно, что бывшие солдаты решили заняться дипломатией, но если поразмыслить, то это, наверное, единственный верный путь. Они делятся с Леви частичками своей жизни, кажущейся такой далекой и нереальной. Он не признается вслух, но каждый раз, когда он вскрывает конверт, тепло разливается в груди, и губы естественным образом складываются в улыбку. От марлийцев Леви, ожидаемо, ничего не получает. Только Райнер иногда справляется о своей двоюродной сестре, но ничего не пишет о себе самом. Выбор Габи остаться с Леви стал для него еще одним гвоздем в крышке гроба самобичевания, но он терпеливо принял это, понимая, что она не желает бросать Фалько и странствовать по миру в качестве приложения к дипломатической делегации. Он навещал их пару раз, и всякий из них избегал смотреть Леви в глаза. Наверное, не стоило его так мучить, но Леви не имел никакого желания лечить его душевные раны. Солнце клонится к горизонту и заливает кухню мягким оранжевым светом. Леви щурит здоровый глаз, наблюдая в окно, как Микаса, Габи и Фалько идут к дому сквозь сад. Мирная тишина, стоящая в доме, становится тяжелой и мертвой, когда входная дверь открывается, впуская их внутрь. Кажется, они едва ли сказали друг другу пару слов с момента встречи. Габи непривычно тиха и покладиста. Она опережает Фалько и молча забирает из рук Микасы сумку, оттаскивая вглубь дома. Микаса обращает взгляд к Леви, и пару мгновений они смотрят друг на друга, в тишине разделяя счастье встречи. Уголок губ Микасы дрожит в легкой улыбке, глаза наполняются теплом. Леви мягко кивает ей. — Рад тебя видеть. — Спасибо. Я… Я тоже очень рада. Она не успевает сделать и пару шагов, как Габи врезается в нее, вылетев из дальних комнат, и стискивает в объятьях — словно боится, что та ее оттолкнет. Микаса замирает, удивленно приоткрыв рот. — Прости меня, Микаса! — выкрикивает Габи. Становится ясно, что эта мольба распирала ее изнутри долгое время, пока не вырвалась наружу. — Прости, прости, прости! Я не хотела… Я понимаю, как это тяжело, я… Выражение лица Микасы Леви хочет запомнить. Она редко позволяет так открыто что-то прочитать на нем, а такую нежность и любовь он видел, разве что, когда та украдкой смотрела на Эрена или Армина. Она мягко треплет Габи по голове, заставляя поднять на нее взгляд. — Я не злюсь на тебя, — тихо успокаивает она. В глазах Габи расцветает такое искреннее и чистое счастье, что оно против воли захватывает всех присутствующих. Пока та с улыбкой стирает слезы со щек, Микаса оглядывает ее с головы до ног. — Как ты выросла… Сколько тебе уже? — Пятнадцать, — гордо заявляет Габи. — Ты уже совсем взрослая, — Микаса ласково касается ее плеча. — Мне было пятнадцать, когда я вступила в Разведкор... Она осекается, но Габи качает головой. — Все в порядке. Не надо, не надо бояться! Я многое обдумала, и я понимаю… — она бросает быстрый взгляд на Фалько, который, кажется, доволен проделанной работой. Он ободряюще кивает ей. — Можешь говорить со мной обо всем. Я больше не буду вести себя как полная су… — Язык! — обрывает ее Леви и, встретившись взглядами с Микасой, ловит смешинку в ее глазах. Кто бы мог подумать, что он будет отчитывать детей за ругательства! Вместо того, чтобы просто замолчать, Габи корчит ему рожу и заставляет Фалько давиться смехом в кулак. Рисуя раздражение на лице, Леви думает, как бы он жил без них?.. — Идите, сорвите в саду мяты для чая, — командует он. Дети чувствуют его желание побыть с Микасой наедине и дружно исчезают за входной дверью. Леви успевает заметить маленький букет полевых цветов в руках Габи и мысленно кивнуть себе с мимолетной улыбкой. Микаса опускается на стул рядом с ним. Они сидят молча, наблюдая, как оранжевые отблески солнца на стене постепенно становятся почти красными, предвещая скорый закат. — Я привезла тебе кое-что, — говорит Микаса, глядя на солнечного зайчика, застрявшего в плену чашки на полке. Она знает, что Леви просил ничего не привозить ему с Парадиза. Ему не хочется иметь ничего общего с тем, что сейчас там творится. Непрошеные напоминания лишь бередят старые раны, а Леви не из тех, кто любит упиваться прошлым. В его новом доме нет ничего, что напоминало бы о доме старом. Кроме, пожалуй, его боевых увечий, но это не то, с чем он мог бы расстаться, даже если бы захотел. Микаса шарит за пазухой и достает лист плотной бумаги. Леви молча наблюдает, как она смотрит на изображение на нем, колеблясь лишь пару секунд, прежде чем протянуть в его сторону. Эрвин на картинке почти как живой. Близкий ракурс, военный портрет. Форма Разведкорпуса — парадная, с галстуком боло и выглаженной рубашкой, сине-белые крылья герба, идеально выведенные кистью художника, почти что светятся. Прямо как и его глаза… Голубые, ясные, не затуманенные горечью, болью или сомнениями — такими он видел их в последний раз. Тут взгляд командира, лидера нации, воина, отдавшего жизнь за элдийцев, даже не зная до конца, что это так. Леви не может оторвать от него взгляд. Стыдно признаться, но он начал забывать черты его лица. По капле, по крупице они исчезают из его памяти, затуманиваясь и стираясь. У Леви нет ничего, что напоминало бы о нем. Не сохранилось ни одного изображения, и он может позавидовать марлийцам только лишь в том, что у тех есть камеры, способные запечатлеть образ человека навсегда. Леви проводит пальцем по нарисованному лицу, отмечая про себя руку мастера. Теперь, когда он снова видит его, Эрвин вновь возрождается в его сознании: все мелкие детали, тонкости, полуулыбки и взгляды, брошенные мельком или разделенные на долгие часы наедине. Ворох воспоминаний дергает за нити памяти и сдавливает горло. Он не осознает, сколько времени просто смотрит на портрет, не говоря ни слова и не двигаясь, но когда он наконец находит в себе силы оторваться и перевести глаза на Микасу, по ее лицу он понимает — долго. Так долго, что любой, даже не знавший их, поймет, в чем дело. Микасе, благо, хватает такта никак не комментировать это, за что Леви ей благодарен. — На Парадизе власти используют его как образ национального героя, — отвечает она на его немой вопрос. — Они и с… с Эреном такие выпускают. — А Леви хватает такта не замечать секундную паузу, прежде чем Микаса назовет имя Йегера. — Я знаю, ты ненавидишь все это, но я подумала, что ты хотел бы иметь у себя хотя бы что-то… И кажется, это хороший портрет. Леви возвращается к рисунку. «Хороший» — мягко сказано, но Леви борется с проснувшимся отторжением ко всему, что творят йегеристы. Временами он размышляет о том, чтобы навестить родные края и старые могилы, но Микаса каждый раз напоминает ему о том мерзком, что осталось на острове, и Леви начинает тошнить. Будь у него больше сил, он вышвырнул бы и этот агитационный плакат, но, взглянув на него еще раз, Леви понимает, что не сможет этого сделать. — Как ты все еще живешь там? — голос сочится презрением. Не к ней — к остальным. Микаса молчит недолго, но красноречиво. Как будто она уже тысячу раз отвечала на этот вопрос: не только другим, но и самой себе. — Я не могу уехать, — говорит она, больше не поясняя, но это и не нужно. Она так и не нашла свою свободу, но Леви отказывается ее жалеть. Это было бы унизительно по отношению к ней, и он не хочет так думать. Не дочь, но, может быть, младшая сестра... Вольно или невольно, но он сросся и с ней. И даже если он запретит себе жалеть, сердце всегда будет болеть и за нее тоже. — Ребята приезжали недавно, — переводит тему она, а Леви не противится. — Жан остался погостить на пару недель… Он сделал мне предложение. Воздух вокруг наполняется тяжестью, будто твердеет и почти падает на них. — Поздравляю, — спокойно отзывается Леви. Микаса смотрит на него. В ее глазах плещется отчаяние и скорбь. Она кажется крохотной, тающей, съедаемой тоской. Так всегда происходит, когда мысли ее касаются Эрена и всего, что с ним связано. Она становится похожа на тень, застрявшую меж двух миров, так до конца и не решившую, какой ей ближе. — Когда-нибудь станет легче? Леви переводит взгляд на портрет, лежащий на его коленях. — Нет.***
Когда Кенни Аккерман, обожженный и израненный, испускал последний вздох, Леви ощущал только, как злость наполняет каждую частицу его тела. Он думал, что отбросил все чувства к этому человеку уже давно, но перед лицом его смерти былая обида разгорелась вновь. Когда-то он боготворил его, потом ненавидел. Теперь же все, что в нем осталось — всепоглощающая тлеющая злоба. Леви скребет ногтями щеку, на которой даже спустя несколько дней ему чудится липкая кровь дяди, и поворачивается в кровати, устремляя пустой взгляд в потолок. Эрвин рядом коротко шевелится, давая понять, что не спит, но первым не начинает разговор — ждет Леви. — Помнишь, ты спрашивал, хочу ли я стать отцом? — Да. — Мой ответ — нет. Эрвин оборачивается к нему, повернувшись набок. Даже не глядя, Леви чувствует, как внимательный взгляд исследует его лицо, освещенное лунным светом. — Столько лет на размышления и это итог? Леви ненавидит то, как Эрвин подбирает к нему ключи. Не спрашивая напрямую о его мыслях, он говорит ровно так, чтобы Леви сам выдал все добровольно и без давления. Это раздражает ровно в той степени, в которой притягивает. — Я не гожусь в родители, — объясняет он. — Что, если я решу бросить ребенка и уйду заниматься своими собственными делами, оставив его барахтаться в дерьме в одиночку? — Думаю, ты так не поступишь. Леви поворачивает голову, встречаясь с умиротворенными глазами напротив. — С чего ты это взял? — с вызовом спрашивает он. — С того, как поступили с тобой, — не колеблясь, отвечает Эрвин, заставляя Леви раздраженно клацнуть зубами. Он отворачивается, снова устремляя взгляд вверх. Лунный диск рисует на потолке отливающий сизым свечением прямоугольник, за который он мысленно цепляется, игнорируя давящую на грудь, точно могильную, плиту. — Что если я решу сдохнуть, оставив его одного во всем мире? Эрвин молчит. Леви знает, что он не подбирает ответ, а пытается разделить с ним его боль, даже если Леви ее не озвучивает — даже если он об этом не просит. Ему хочется рявкнуть, чтобы тот не смел даже мысленно жалеть его, но Эрвин, наконец, прерывает тишину: — Этого никому не дано предсказать. Леви фыркает. — Катись к черту со своей философской трепотней, Эрвин. — Но это так, — Эрвин тоже ложится на спину, не позволяя колкости Леви сбить свой мирный настрой. Его лицо остается расслабленным, а взгляд становится слегка отстраненным, когда разум уносит его в пучину размышлений. — В любом случае, это всего лишь мысли. Разве я стал бы хорошим отцом? Леви привык говорить прямо и честно, не заботясь о чьи-либо чувствах. — Не знаю. Всяко лучше, чем я. Эрвин удивленно хмыкает. — Отчего же? — он оглядывает себя, останавливаясь на обрубке правой руки с еще розовеющими шрамами. — Калека? — Хладнокровный убийца и сумасшедший, — парирует Леви, говоря о себе. — Меня называли и похуже, — с легкой ухмылкой отзывается Эрвин. — Так что в гонке за худшего потенциального отца пока два-один в мою пользу. — Ладно, — Леви поворачивается, приподнимаясь на локте. Искры азарта блестят в его глазах. — Тогда мой рост. Как можно доверить ребенка тому, кто сам выглядит как ребенок? Глаза Эрвина расширяются. — Не могу поверить, что ты сказал это. — Да, но теперь мне придется вырвать тебе язык, чтобы ты никому не смог рассказать, — с вычурной серьезностью дразнит Леви. — Да, и отрубить вторую руку, чтобы не смог написать. Эрвин приглушенно смеется, и этот звук просачивается в Леви, окутывая каким-то непостижимым теплом и спокойствием. — Не забивай себе голову. Для начала вернем стену Мария и доберемся до подвала, а дальше — посмотрим. Завтра начнем разрабатывать план. Даже если бы Леви верил в это так, как верит Эрвин, это все равно не гарантировало бы им успеха. Он чувствует, что заветное «после» посещает мысли Эрвина с каждым днем все реже, а пучина войны затягивает все глубже. — Как ты там говорил: полезно иногда подумать о том, что будет, когда победим? Чтобы была не только война с титанами? Эрвин улыбается. — Запомнил. Леви вцепляется в него взглядом, боясь оторваться. Его волосы кажутся почти белыми в лунном свете, кожа — сияет, глаза тянут за собой в омут, из которого не вылезти, не спастись. Он не может объяснить почему, но он чувствует, что Эрвин ускользает. Словно призрак, он лежит перед ним на кровати, и кажется, что что-то неотвратимое грядет, а Леви не может ни помешать этому, ни даже понять. Он гладит онемевшей ладонью чужое плечо, убеждая себя, что он все еще здесь, с ним. Но этого недостаточно — Эрвин всегда одной ногой по ту сторону, но в ночном безвременье это ощущается особенно остро. Чем глубже они продвигаются, тем дальше кажется победа. Леви думает: хорошо, что у него нет детей. Малышни из отряда и так хватает. — Если кто и станет отцом первым, то это ты, — говорит он первое, что приходит в голову, чтобы как-то отвлечь себя от затягивающей трясины размышлений. — Поделишься потом, каково это. — У меня не будет детей, Леви, — говорит Эрвин так, будто это что-то само собой разумеющееся. — Только если мы с тобой как-то не договоримся насчет этого. Наверное, у Леви очень глупое и озадаченное лицо, потому что Эрвин, глядя на него, слегка усмехается, удивляясь, что тот не понял его сразу. — Я не верю, что доживу до победы человечества, но все время, что у меня есть, я буду с тобой. До конца. Леви не успевает толком осознать свои чувства, когда пальцы уже сжимают плечи Эрвина, а губы ласкают губы напротив. Поцелуй выходит неглубоким, но жадным, горько-сладким и наполненным иступленного немого крика. Они лежат, прижавшись друг к другу, пока Леви не поворачивается, позволяя Эрвину обнять себя со спины. Губы мягко касаются его обнаженного плеча, затем Эрвин прижимается лбом к его шее. Рука крепче перетягивает грудь. — Тот человек, Кенни Аккерман… Мне жаль. — Даже не начинай, Эрвин, — ощетинивается Леви. Он благодарен ему, что тот не лезет в душу без спроса, всегда останавливается тогда, когда Леви того требует, и просто остается рядом. «До конца».***
Мятный аромат наполняет комнату. Лучи уходящего солнца, рассеченные оконными рамами, падают на стены ровными квадратами. Габи и Фалько задорно хохочут над байками Микасы времен обучения в кадетском корпусе. Спустя полчаса уговоров она согласилась поделиться с ними и теперь мягко улыбается, прикладывая к губам чашку с чаем. — Чем собираешься заняться, Леви? — спрашивает она. Мирная жизнь набирает обороты, и сидеть на марлийских пособиях до конца дней своих вряд ли представляется возможным. Габи влезает раньше него: — Он хочет открыть чайную лавку. — Тц. Мелкая заноза в заднице. Габи показывает ему язык. — На себя посмотри. Раздраженный вздох Леви уже никого не пугает. Микаса, подперев щеку рукой, наверняка думает, что за такое в Разведкорпусе кому-то бы не поздоровилось. — Чувствуется твое воспитание, — улыбается она. Леви ставит на стол миску, доверху наполненную румяными пирогами с яблоками, от которой веет жаром, и закатывает глаза, когда три удивленных взгляда обращаются к нему. — Это ты приготовил? — ошарашено спрашивает Габи. — Тц. Конечно, я. Стали бы продавать такое дерьмо. — Язык, Леви, — поддевает Фалько, и Микаса давится чаем, бессильная сдержать смех. — Я выгоню вас из дома. — Не выгонишь, — довольно парирует Габи. Не выгонит. Без них его жизнь и вполовину не была бы такой терпимой. Страшно сказать: иногда Леви даже наслаждается ею. Кто бы мог подумать? Кто поверит? — Избаловал я вас, — с напускным раздражением отзывается он. — Ешьте, а то могу передумать. Все трое хватают выпечку, с жадностью вгрызаются в сладкую мякоть. — Горячо! Горячо! — стонет Габи, обмахивая язык рукой. — Пятнадцать лет, а ума так и не прибавилось, — беззлобно ворчит Леви. — Осторожнее. Дай им остыть. — Как вкусно, Леви! Правда, такие, как у вас на Парадизе? — обращается Фалько к Микасе. Та удовлетворенно кивает. Какая бессовестная ложь, думает Леви. Его кулинарный шедевр едва ли тянет на такую высокую оценку и уж точно не сравнится с теми пирогами, какие он пробовал когда-то в бытность своей службы в Разведкорпусе. Но откусив кусочек, он понимает, что есть можно, и удовлетворенно кивает себе. Кухня наполняется молчанием, пока вся компания дружно жует выпечку, запивая чаем. Не таким тяжелым, каким оно было всего около часа назад — теперь оно соседствует с покоем, миром и некоей гармонией, которой им странным образом удается достичь. Леви оглядывает собравшихся за столом людей, в полной мере ощущая, как яркое слово вертится в голове. Семья. Да, они — его семья. Такая, какая есть. Немного странная, с горькой судьбой, истерзанная жизнью, но по-другому ведь и быть не могло. Его «после» действительно настало и оказалось не таким ужасным, как он думал. Эрвин в итоге оказался прав во всем, что едва ли приносит Леви какое-то утешение. А Эрвин, наверняка, был бы счастлив. Леви думает: нашлось бы ему место здесь, в мирной жизни? Солдату, насквозь прожженному войной, лидеру, совершавшему такие поступки и принимавшему такие решения, на которые не способен был даже Леви. Дьявол во плоти, отдавший всего себя без остатка кровопролитной борьбе. Тот, кого боялись не только чужие, но и свои. Но если получилось у Леви, то… Он никогда не любил разглагольствований на тему «а что если…», но мысль тонкой нитью тянется, против воли рисуя образ Эрвина рядом, за этим столом. Отогнать его быстро не получается, так что Леви просто позволяет ему присутствовать на краешке сознания, ненадолго разрешая себе эту обреченную фантазию. — Кто это? — как назло, спрашивает Габи, кивнув на портрет, стоящий у окна. Леви так и не успел унести его в свою комнату, о чем теперь жалеет. Микаса едва успевает открыть рот, но он не дает ей вставить и слова. — Эрвин Смит. Тринадцатый командор Разведкорпуса. — О, да, Эрвин Смит, — задумчиво тянет Габи. — Райнер рассказывал о нем. Леви может себе представить. Страшный монстр, которым пугали марлийских воинов наравне с Эреном, расчетливый убийца, бездушная мразь. Нутро приятно холодит от мысли, что они его боялись. — Он твой друг? Леви предупредительно стреляет взглядом на Микасу, но та даже не думает отвечать. — Да. — И где он сейчас? — присоединяется Фалько. — Умер. Неловкое «о» срывается с его губ, и Фалько, смутившись, замолкает. Это не тот диалог, который Леви хочется вести. Он отгоняет от себя липнущие к коже воспоминания и шипит сквозь зубы, когда Микаса спрашивает: — Он ничего не рассказывал вам о нем? — Нет, — обиженно ворчит Габи, скашивая недовольный взгляд на Леви. — Он нам вообще ничего не рассказывает о себе. И на то есть свои причины. Леви глубоко верует в истину: прошлое должно оставаться в прошлом. Роясь в воспоминаниях, никому не поможешь, себя не исцелишь и не найдешь новых решений. — Расскажи им, — предлагает Микаса, с нежностью глядя на него. У них общая боль, и это ужасно эгоистично, но Леви рад, что ему есть с кем разделить это. Но он привык делить молча. — Я говорю об Эрене, и так он продолжает жить. Леви сдерживается, чтобы не фыркнуть вслух. Что за бред? Йегер лежит в земле, и никакими байками его не воскресишь. Призрачные нити вьются в груди, как клубок, и тянут, тянут, тянут… Леви морщится, сцепив зубы и почти рыча от раздражения. Почему-то именно сейчас отпустить никак не получается. Он оглядывается на портрет, и голубые ясные глаза смотрят на него, будто издеваясь. «Не можешь забыть?» «Заткнись, Эрвин». — Расскажи, — мягко подначивает Микаса. — Не то, каким его рисуют йегеристы и каким пугают в Марли. Расскажи им свою версию. Леви вздыхает и отодвигает кресло подальше от стола. Он все еще колеблется, но Габи и Фалько, ведомые интересом, синхронно подскакивают и опускаются с ним рядом, прямо на пол. Габи прислоняется спиной к его ногам и без лишних слов берет его ладонь в свою, крепко сжимает, не оборачиваясь. Леви устремляет взгляд вперед, ни на что конкретно не глядя — воспоминания уносят его далеко отсюда. Призрачный клубок в груди тянет и давит, моля выпустить наружу. — Когда мы впервые встретились, я хотел его убить…
