Случайно выживший

      «Бог един в двух лицах», — так начинается Книга Сулии, Пророка, первым услышавшего голос Божий и записавшего все его наставления и заветы. За свои труды и деяния он был вознесён, и с того дня ведётся новый счёт годам, и веруют в Двуединого в девяти странах света.        Бог един в двух лицах, и слиты в Нём два начала, и символ Его — разделённый надвое чёрно-белый круг, и на всех изображениях лик Его скрыт половинчатой маской, — справа на ней мужские черты, слева — женские. И у Него, и у таэров — Его посланников и воинов — глаза мерцают золотом, и, когда они снисходят к людям, по этим глазам их можно узнать в любом обличье. Господь выбрал так, ибо золото можно использовать как во благо, так и во зло.        Двуединый создал этот мир, и из ветвей Великого Древа, прародителя всех деревьев, чья крона теряется в облаках, а корни уходят глубоко в землю, Он выточил первых людей — четверых мужчин и четверых женщин. Разные ветви брал Он для своей работы, и люди у Него вышли разными; от них и пошли народы севера, запада, востока и дальнего юга, от них ведут род все люди на земле.        Бог направляет, подсказывает и утешает. Он оберегает мир от демонов изнанки, и таэры борются с ними. Он посылает испытания и даёт силы преодолеть их. Бог милосерден — и Он же беспощадно карает; в Его воле вывести к свету заблудшего и оставить во тьме того, кто ушёл в неё намеренно.        Бог всегда справедлив.        Я заучил всё это с раннего детства. Ребёнок твердил над книгой: «Не лги, не завидуй, не укради, не убивай, не держи зла, не прелюбодействуй, не льсти и не обманывайся лестью, не презирай», был уверен, что всегда-всегда будет хорошим, и честно просил прощения у Тебя за каждый раз, когда тайком таскал с кухни что-нибудь вкусное. Взрослый нарушил большую часть Твоих заветов.        Я едва ли не с ненавистью смотрел в золотые глаза статуй в храмах и в молельне Аэно и спрашивал, где же был Твой всевидящий взор, когда умирали моя сестра и мои друзья. Я спрашивал, где он был раньше, когда нас ещё не повели на убой, как скот, когда нас ещё не подчинили, и я ждал, что мне ответят — но Ты молчал. Меня мутило от одного вида спокойных лиц служителей в чёрно-белых одеждах, призывавших меня к смирению и уверявших, что Ты не простишь убийце его грех, даже если тот раскается, и непременно его покараешь. Как я хотел показать им, что было тогда, швырнуть в них мою память и заставить прочувствовать всё, что я испытал, чтобы они поняли, что с этим смириться невозможно. И я, честно сказать, не знаю, что сдерживало меня — я сам или Твоя рука.        Меня бросало в другую крайность: я едва не возомнил себя Твоей карающей дланью, воплощением Твоего правосудия, но успел опомниться. Моя месть — только моя, это моя жажда, и Ты здесь ни при чём. Я не просил Твоей помощи в ней тогда, не прошу и сейчас; только не мешай мне, Господи.        Об одном молю Тебя: даруй благополучие тем, кого я люблю. Ни о чём больше.        Я бесконечно благодарен Тебе за то, что Ты сохранил меня живым и не дал стать бешеной гончей. За то, что рука Твоя отвела смерть от Таллии и Флетто. За моих детей. За знак в Форт-Таворе. За всё, что Ты даровал мне, я благодарен Тебе тем более, что вряд ли это заслужил. Пусть эти слова останутся между нами, Боже: я пытаюсь справиться с этой дурной мыслью.       Только не забирай у меня никого больше, Господи.        Надеюсь, Ты простишь мне хотя бы то, что я мало молюсь святым, к Тебе обращаюсь не каждый день, а в церкви захожу ещё реже. Я, конечно, люблю порядок, но молитвы по расписанию — это даже для меня чересчур. Да и... с моей стороны это было бы просто возмутительным лицемерием — молиться тогда, когда мне нечего Тебе сказать. Молитва без души — пустые слова, в которых нет никакого смысла. Я обращаюсь к Тебе тогда, когда моё сердце действительно просит этого.        Но я не уверен, что Ты придёшь говорить со мной.        Быть может, потому Ты и не приходишь.