Твой взгляд

Утро следующего дня началось с холодного, пронзительного чувства, будто в груди застрял осколок льда. Джон проснулся ещё до будильника, задолго до того, как первые лучи солнца коснулись штор в его комнате. Он лежал неподвижно, уставившись в темноту потолка, и слушал тишину особняка. Это была не мирная тишина, а напряжённая, звенящая тишь перед бурей. Воспоминания вчерашнего вечера обрушились на него с новой силой. Слова Лололошки звучали в его ушах, то вызывая приступ паники, то пробуждая странное, почти запретное чувство облегчения. Глупец. Наивный, безрассудный глупец. Он поставил под угрозу всё! Их план, свою безопасность, безопасность своей сестры. Доверие — это роскошь, которую такие, как они, не могли себе позволить. Оно было уязвимостью, а уязвимостью в этом доме пользовались безжалостно. И всё же… В глубине души, в той части, которую он давно запер и пытался игнорировать, что-то шевельнулось. Чувство, похожее на зависть. У Лололошки были друзья. Настоящие. Те, кто, узнав правду, не отвернулись, а предложили помощь. У Джона такого никогда не было. Были знакомые, партнёры по учёбе, крысы, желавшие приблизиться к сыну Харриса. Но друзей? Того, кому можно сказать «всё» и не бояться последствий? Нет. Единственным человеком, кому он мог доверять хотя бы отчасти, была Саша. И теперь, по иронии судьбы, этим человеком стал Лололошка — тот, кого он презирал, игнорировал и считал ниже себя. Он с силой потёр лицо ладонями, пытаясь стереть с него следы усталости и смятения. Эмоции были непозволительной слабостью. Сегодня предстоял важный день. Отец назначил ему встречу у себя в кабинете, после университета. Под этим скрывалась очередная проверка, очередной тест на лояльность и покорность. Нужно было быть безупречным. Холодным, расчётливым, послушным. Он поднялся с кровати и подошёл к окну, раздвинув тяжёлые шторы. Сад внизу был погружён в предрассветный туман, деревья стояли как безмолвные стражи. Где-то там, за этими стенами, жил другой мир. Мир Лололошки. Мир, где можно было пойти в ресторан с друзьями и выговориться. Джон отвернулся. Ему нельзя было об этом думать. Он принял душ — холодный, как того требовал его утренний ритуал собранности. Оделся как и всегда: безупречная белая рубашка, тёмные брюки, часы, подаренные отцом на шестнадцатилетие. Они были дорогими, но «бездушными», как и всё в этом доме. Поправив в зеркале галстук, он задержал взгляд на своём отражении. Лицо было без эмоций. Таким его ждал отец. Выходя из комнаты, он невольно бросил взгляд на дверь Лололошки. Она была закрыта. Что он чувствовал сейчас? Облегчение? Страх? Джон сжал челюсть и направился в столовую. Завтрак проходил в уже привычной ледяной атмосфере. Мистер Харрис читал финансовые сводки на планшете, изредка бросая короткие, не требующие ответа реплики о погоде или предстоящих делах. Лололошка сидел напротив, его лицо было бледным, под глазами легли тёмные круги. Он почти не притрагивался к еде. Джон ловил на себе его взгляд — вопрошающий, усталый. Он отвечал на него пустотой, заставляя себя смотреть сквозь него, как смотрел его отец. «Держись, — мысленно приказал он самому себе и, как эхо, этому парню напротив. — Никаких слабостей.» — Джон, — голос отца заставил его вздрогнуть, хотя внешне он не дрогнул и бровью. — В три в моём кабинете. Не опаздывай. — Конечно, отец, — кивнул Джон, отпивая из чашки кофе. На вкус он был как горький раствор. После завтрака Лололошка попытался его остановить в коридоре. — Джон, мы можем поговорить? — Нет, — коротко бросил Джон, не замедляя шаг. — У меня дела. И у тебя, я уверен, тоже. Он чувствовал на себе его взгляд, полный разочарования и чего-то ещё, что Джон не хотел распознавать. Он ускорился, словно убегая. *** День в университете тянулся мучительно медленно. Для Джона лекции были знакомым, безопасным рутинным фоном, где можно было спрятаться за безразличнием и сосредоточенности. Он отвечал на вопросы профессоров безупречно, его ум работал, но мысли витали далеко — в отцовском кабинете, в том, что ждёт его в три часа. Джон ненавидел его кабинет. Ещё с детства. Он помнил этот запах — дорогой кожи, старинных книг и холодного металла. Помнил, как огромное кресло отца казалось ему троном, а сам он чувствовал себя крошечным, стоящим на ковре, как на расстреле. С годами страх притупился, превратившись в ледяное, привычное напряжение. Но каждый приказ явиться в этот кабинет возвращал его в прошлое, заставлял вспоминать не самые лучшие моменты: тихие, но унизительные выговоры за «недостаточный» результат на олимпиаде, презрительное поднятие брови за «несоответствующее» поведение. Это была комната суда, где судьёй всегда был отец, а приговором — молчаливое разочарование, которое было больнее любого крика. Мама и сестра всегда поддерживали его, но после смерти мамы, больше никто не ждал его возле дверей, чтобы если что прекратить издевательство. Он сжал кулаки под столом, ногти впились в ладони. Боль, острая и реальная, помогла ему сосредоточиться на настоящем. На плане. На том, что он должен был делать. После последней пары Джон собрал вещи. Он видел в коридоре Лололошку — тот разговаривал с Диланом и Ричардом. Они стояли в стороне от остальных, и их лица были серьёзными. Дилан что-то горячо говорил, жестикулируя, а Ло слушал, кивая. Увидев Джона, Дилан замолчал, и его взгляд стал настороженным, почти враждебным. Ричард лишь слегка кивнул, его выражение было нечитаемым. Лололошка посмотрел прямо на Джона, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то — предостережение? Джон отвел взгляд и прошёл мимо, не останавливаясь. Лимузин уже ждал его у выхода. Повезло, что у Ло на одну пару больше, поэтому они лишний раз не встретяться. Поездка в соответственный дом прошла в гробовой тишине. Джон смотрел на мелькающие улицы, но не видел их. Он прокручивал в голове возможные сценарии разговора. Отец, наверное, уже знал о выходке Лололошки. Значит, тема будет поднята. Нужно было быть готовым. Он должен был сохранять спокойствие, демонстрировать контроль. Контроль над ситуацией, контроль над Лололошкой, контроль над собой. Любое проявление слабости было бы использовано. В пять минут третьего он стоял у массивной двери кабинета отца. Рука сама потянулась поправить галстук — старый, вымученный жест. Он сделал глубокий вдох, стёр всё с лица, оставив лишь пустую, вежливую улыбку, и постучал. — Войди, — послышался ровный голос из-за двери. Кабинет был таким, каким Джон его помнил. Просторным, безупречно чистым, смертельно холодным. За массивным столом из красного дерева сидел мистер Харрис. Он не смотрел на сына, изучая документы. — Садись, Джон. Джон занял кресло напротив, держа спину идеально прямо. Он ждал. Молчание было его первым испытанием. Отец любил такие паузы, растягивая их, наблюдая, не дрогнет ли рука, не побежит ли взгляд. Джон смотрел на точку чуть выше головы отца, на портрет деда, холодного и неприступного, будто продолжавшего судить их всех с полотна. — Как учёба? — наконец спросил отец, откладывая документы. — Всё в порядке. Готовлюсь к финальным экзаменам по профильным предметам. — Хорошо. Успех — это единственная валюта, которая имеет значение в этом мире. Не забывай об этом. «Как будто я могу забыть», — пронеслось в голове Джона, но губы остались неподвижными. — Мне доложили, что вчера твой… Лололошка покидал дом поздно вечером, — мистер Харрис поднял на него взгляд. Его глаза были как сканеры, выискивающие малейшую трещину. — Один. Сердце Джона пропустило удар, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Он заранее продумал ответ. — Да, я знаю. Он сказал, что встретится с друзьями. Я считал, что не должен его ограничивать. Чрезмерный контроль может вызвать ненужное сопротивление, — он говорил спокойно, деловым тоном, будто докладывал о рисках в бизнес-проекте. — Лучше дать иллюзию свободы. Это сделает его более сговорчивым. Мистер Харрис медленно кивнул, его пальцы постукивали по столешнице. Джон чувствовал, как этот взгляд просвечивает его насквозь, и заставлял себя не отводить глаз. — Разумный подход, — наконец произнёс отец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. Оно было холодным, как ледяной дождь. — Но следи за этим. Его связи… могут быть проблемой. Особенно теперь, когда всё улажено. «Улажено». Слово прозвучало как приговор. — Я понимаю. Я поговорю с ним, — сказал Джон. — Не просто поговори. Контролируй. Он теперь часть нашего дома. Его поведение — наша репутация. — Отец откинулся в кресле. — Кстати, о репутации. Через неделю благотворительный вечер в музее. Ты и Лололошка будете присутствовать. Впервые на публике как пара. Нужно, чтобы всё прошло безупречно. Позаботься о его внешнем виде и… подготовь его. Чтобы не ударил в грязь лицом. Внутри у Джона всё сжалось в тугой, болезненный узел. Публичное появление. Игра в счастливую пару перед лицом всего высшего общества. Это был новый уровень ада. — Я всё устрою, — ровно пообещал он. — Отлично. На этом всё. Можешь идти. Джон поднялся, кивнул и вышел из кабинета. Только когда дверь закрылась за его спиной, он позволил себе выдохнуть, чувствуя, как дрожь пытается пробиться сквозь мышцы спины и рук. Он засунул руки в карманы, сжимая их там в кулаки, и быстрым шагом направился в свою комнату. Он не пошёл ужинать. Приказал слуге принести еду наверх. Он не мог видеть сейчас Лололошку. Не мог видеть это лицо, на котором, он был уверен, будут читаться вопросы, а возможно, и упрёк за его холодность утром. Он не мог объяснить ему про вечер в музее. Ещё не сейчас. Джон сел за свой компьютер, но не включал его. Он просто сидел в темноте, глядя на свет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь щели в шторах. Мысль о публичном выходе вызывала у него тошноту. Все эти взгляды, притворные улыбки, шепотки за спиной. Они будут разглядывать Лололошку как диковинку. «Смотрите, это тот, кого Харрис-старший пристроил к своему сыну. Наверное, выгодная партия для выскочки». А он должен будет стоять рядом, держать его за руку и делать вид, что это его осознанный выбор. Что он счастлив. Он схватился за волосы, сжимая их в кулаках. Боль была острой, отвлекающей. «Соберись, — приказал он себе. — Это всего лишь ещё один этап. Ещё одна ложь». Но в этот раз роль казалась особенно грязной. Потому что в ней было не просто притворство перед отцом. В ней нужно было обмануть весь мир. И, что самое страшное, возможно, самого себя. Раздался тихий стук в дверь. Не тот официальный, который был у слуг, а более неуверенный. — Джон? Ты там? — послышался голос Лололошки. Джон замер. Он не хотел никого видеть. Особенно его. — Джон, я знаю, что ты внутри. Пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить. В его голосе не было злости. Была усталость и… настойчивость. Та самая, что заставила его рассказать всё друзьям. Джон медленно поднялся и подошёл к двери. Он не открыл её сразу, прислонившись лбом к прохладному дереву. — О чём? — спросил он сквозь дверь, и его собственный голос показался ему чужим. — Обо всём. О сегодняшнем дне. О том, что происходит. Я не могу… я не могу так больше, Джон. Мы не можем так. Джон закрыл глаза. Слова Лололошки били точно в цель, в ту самую трещину, которую он так старательно замуровывал годами. — Уходи, Лололошка. — Нет. Простое, твёрдое «нет» заставило его вздрогнуть. Никто никогда не говорил ему «нет» в этом доме. Кроме отца. И теперь вот этот парень. Он резко дёрнул ручку и распахнул дверь. Лололошка стоял на пороге, в простой футболке и трениках, его волосы были растрёпаны, а под глазами — те самые синяки усталости. Но взгляд его был ясным и решительным. — Чего ты хочешь? — выдохнул Джон, пытаясь вложить в голос всю ледяную мощь, на которую был способен. Вместо ответа, голубоглазый зашёл в комнату отодвигая Джона. Кареглазый хотел возмутиться, но смог сдержаться, осознавая что лучше, чтобы разговор прошёл в его комнате. В коридоре их могли бы услышать. Оказавшись внутри, Лололошка оглядел комнату. Она была такой же роскошной и безличной, как и его собственная, но здесь чувствовалось едва уловимое присутствие хозяина. Книги по экономике и кибербезопасности на полке, дорогой ноутбук на столе, шторы, плотно задвинутые, как будто отгораживаясь от внешнего мира. Они смотрели на друг друга, Джон с ожиданием, а Лололошка с непониманием. Он так хотел поговорить с ним, но когда это случилось, не может и слова связать. Голубоглазый видел, что с Джоном что-то не так, и ему, почему-то хотелось помочь. Хотя его и не просили. — Что тебе нужно, Лололошка? — повторил Джон, и на этот раз в его голосе прозвучала не маска усталости, а настоящая, измотанная досада. — Ты уже всё разрушил, рассказав твоим друзьям. Чего ещё? — Он сделал паузу, а после добавил: — Хочешь, чтобы я признался, как мне страшно? Как я каждый раз, заходя в кабинет отца, чувствую себя десятилетним мальчишкой, которого вот-вот отшлёпают за непослушание? Он не планировал говорить этого. Слова вырвались сами, острые и ранящие, как осколки стекла. Он увидел, как глаза Лололошки расширились от шока, но не отступил. Пусть видит. Пусть знает, каково это — жить в аду, который снаружи выглядит как золотая клетка. Лололошка сделал шаг вперёд. Не агрессивный, а осторожный, будто приближаясь к раненому зверю. — Джон..я — Не надо меня жалеть, — перебил его парень, — мне это ни к чему. Лололошка не отступил. Вместо этого он сделал еще один шаг вперед, сокращая дистанцию между ними почти до нуля. Теперь они стояли так близко, что Джон мог разглядеть мельчайшие золотистые вкрапления в его голубых глазах и следы усталости, которые не скрывали их упрямой твердости. — Я не собираюсь тебя жалеть, — тихо, но отчетливо произнес Ло. Его голос был низким, почти шепотом, но каждое слово падало в гробовую тишину комнаты с весом гири. — Жалость — это для беспомощных. А мы с тобой, какими бы ни были обстоятельства, не беспомощны. Ты доказал это, когда придумал этот безумный план. Так что хватит прятаться. От меня. И от себя. Джон попытался отвести взгляд, но Лололошка поймал его за подбородок, заставив смотреть на себя. Прикосновение было не грубым, но не допускающим возражений. Джон замер, шокированный этой внезапной дерзостью. Никто не смел прикасаться к нему так. Кроме отца. — Отец вызывал тебя сегодня, — это было не вопросом, а утверждением. — И он что-то сказал. Что-то, что заставило тебя закрыться здесь, как улитка в раковине. Что, Джон? Джон пытался вырваться, но хватка Лололошки была крепкой. — Отпусти. — Нет. Скажи мне. Или я... — Лололошка на секунду замялся, и в его глазах мелькнуло что-то опасное, почти отчаянное, — ...или я пойду прямо сейчас к нему и скажу, что этот фарс с примирением окончен. Что я отказываюсь. И плевать на последствия. Это был блеф. Глупый, самоубийственный блеф. Но Джон, увидев в его взгляде решимость, сдался. Вся его защитная броня, все годы тренировок держать лицо, треснули и рухнули под натиском этого упрямого, безумного парня. — Вечер, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Благотворительный вечер в музее. Через неделю. Нас выставляют на публику. Впервые. Как... идеальную пару. Лололошка медленно отпустил его подбородок, но не отошел. Он слушал, и его собственное лицо побледнело. — И что? Мы просто пойдем, постоим, улыбнемся. Разве это хуже, чем жить здесь под постоянным наблюдением? — Ты ничего не понимаешь! — голос Джона наконец сорвался, в нем прозвучала хриплая, сдавленная ярость. Он отступил на шаг, проводя дрожащей рукой по волосам. — Это не просто вечер! Нас будут разглядывать, как экспонаты в витрине. Будут шептаться, строить предположения, оценивать каждый твой жест, каждую складку на твоей одежде. Отец проверит, насколько мы убедительны. Насколько я могу контролировать ситуацию. И тебя. А если мы провалимся... если в твоих глазах они увидят не «любовь», а страх или отвращение... — Он замолчал, сжав кулаки. — Для меня это не просто провал. Это доказательство того, что я не справляюсь. Что я не могу управлять даже такой простой вещью, как публичный образ. А для отца нет ничего хуже потери контроля. Особенно через меня. Он тяжело дышал, его плечи напряглись. Всё, что он так тщательно скрывал годами — этот вечный, парализующий страх не соответствовать ожиданиям, быть недостаточно безупречным, — вырвалось наружу. Лололошка смотрел на него, нечитаемым взглядом... — Это то, что ты хотел услышать? — спросил кареглазый. Его глаза были как будто бы пустыми. Он ждал. Ждал реакции — брезгливости, презрения, может быть, даже триумфа. Ведь он, великий и непобедимый Джон Дейви Харрис, оказался всего лишь запуганным мальчишкой. Но ничего этого не случилось. Лололошка просто стоял и смотрел. Не с жалостью, а с каким-то странным, незнакомым Джону выражением. Как будто он не видел перед собой слабость, а разгадывал сложную головоломку, и наконец-то нашёл недостающий элемент. — Не совсем.. Джон не ответил. Он просто стоял, опустив глаза, чувствуя себя голым и беззащитным. Эта уязвимость была хуже любой физической боли. — Ладно, — выдохнул Лололошка и неожиданно повернулся, подошёл к столику с водой, налил в стакан и протянул Джону. — Пей. Джон машинально взял стакан. Вода была прохладной. Он сделал глоток, и это помогло немного прийти в себя. — Я понял две вещи, — продолжил Ло. — Первое: ты не супермен. И это даже к лучшему. Со сверхчеловеками я не умею. Второе: этот вечер — наш первый настоящий вызов. И мы должны его пройти. Не ради твоего отца. Ради нас. — «Нас»? — с горькой усмешкой повторил Джон. — Какое красивое слово. — Да, «нас», — не смутился Ло. — Потому что если ты сломаешься под этим давлением, наш план летит к чёрту. А мой отец разоряется, а я становлюсь… кем? Заложником в этом доме навсегда? Нет уж. Так что да, Джон. Теперь это «мы».