Подо льдом бьётся ровный пульс

      Поезд, отходивший от Граса в сторону Лондона, был воплощением чужеродной реальности. Элеонора устроилась у окна в своем купе, сжимая в руках ручку чемодана. Ладони вспотели в перчатке, отчего пришлось их снять. И когда поезд издал пронзительный, последний гудок перед отправкой, на нее обрушился мир.       Не тот, что был за стеклом — пейзажи Прованса, мелькавшие за окном, были хоть не новы, но хотя бы визуальны. На нее обрушился воздух. Воздух реального мира.       Он ворвался в приоткрытое окно вместе с грохотом колес, и он был абсолютно, до оскорбительности чужим. Элеонора, чьи легкие четырнадцать лет вдыхали замкнутую, густую атмосферу лаборатории, буквально задохнулась.       Этот воздух был пустым. Пустым и при этом на удивление тяжелым. Он был наполнен не магией и химией, а простым природным запахом. Пахло пылью придорожных полей, дымом от далеких фермерских костров, где сжигали сухую траву. Пахло спелой, почти перезрелой сливой из пролетавшего мимо сада и сухой, потрескавшейся землей, жаждущей дождя.       И под всем этим — уже уловимый, холодный шлейф приближающейся осени. Легкая, невесомая горьковатость увядающих листьев, которые только-только начали менять цвет. Влажная прохлада, пришедшая на смену душному августовскому зною, заставила ее ежиться в своем легком пальто.       Она дышала глубоко и неуверенно, словно ее собственный организм, этот отлаженный инструмент, дал сбой, не в состоянии расшифровать грубый и примитивный состав окружающего воздуха. Голова слегка кружилась. Ее нос, самый тренированный, сейчас был беспомощен. Она закрыла глаза, пытаясь найти в этом хаосе хоть что-то знакомое. Это не был аромат. Это была сама жизнь — невыверенная, не разлитая по флаконам, сырая и безжалостно настоящая. И она понимала, что это — лишь начало. Что воздух Хогвартса будет для ее изнеженных легких еще более суровым испытанием.       Тем не менее этот магловский поезд щедро одарил девушку солидной порцией адреналина и уймой сожженных нервных. И вот, спустя немало времени, наконец — сырой, продуваемый всеми ветрами вокзал Кингс-Кросс. Элеонора стояла перед барьером между платформами девять и десять, чувствуя себя нелепо. Её изящный чемодан и строгое пальто цвета беж выглядели чужеродно на фоне суеты даже обычных людей.       Она глубоко вздохнула, почувствовав знакомое давление старого камня, и шагнула вперёд. Шум и пар платформы 9 ¾ обрушились на неё, как ударная волна. Тот же пронзительный свисток, но вместо хаоса и веселья, что обычно наступал в первое число сентября — организованная, почти бюрократическая подготовка, тихий, рабоче-деловой гомон, подчеркивающий, что ее возвращение не часть общего праздника, а сугубо рабочая, взрослая необходимость.       Её заметил старый проводник — мистер Пламфри был сухоньким, жилистым человеком. Он носил форменный мундир густого багрового цвета, но он был настолько безупречно вычищен и отглажен, что казался новым, несмотря на десятилетия службы. На лацкане поблескивал крошечный, но гордый золотой значок — стилизованное изображение летящего поезда. Его лицо было испещрено сетью морщин, но не от старости, а от постоянной, легкой, почти незаметной улыбки, которая пряталась в уголках его бледно-серых глаз.       — Мисс Валькур? Слизерин, восьмидесятый? — он прищурился, и на его лице расплылась улыбка. — Всегда вас запоминал. Сидели смирно, с книжкой в пятом вагоне. Рад вас снова видеть. Добро пожаловать домой.       «Домой». Слово отозвалось в ней горькой нотой. Она пробормотала благодарность и прошла в вагон, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Она устроилась в пустом купе, глядя, как за окном проплывают унылые английские пейзажи. Каждый километр, приближавший её к Хогвартсу, заставлял сжиматься желудок и отзываться противным комом в горле. Она достала зеркальце, проверяя макияж, сделанный не углем, а магловской косметикой, поправляя и без того идеальные волосы.       В Хогсмиде её никто не ждал, она последней сошла с поезда и пошла пешком. Дорога плавно уводила от последних домов на грунтовую колею. Булыжник сменялись утоптанной землёй, щебнем и пожухлой травой. Звуки деревни быстро стихают, остаётся лишь ветер, шуршание в кустах и собственные шаги. Слева, за поросшими камышом берегами, открывается вид на Чёрное озеро — огромное, тёмное и безмолвное, окутанное холодноватой дымкой. После дорога начала подниматься в гору. Именно здесь, на повороте, открывается тот самый знаменитый вид на Хогвартс. Величественный замок с башнями, устремлёнными в небо. На этом отрезке воздух начал меняться — он стал чище, холоднее и наполняется новыми запахами: влажным камнем, мхом, хвоей и едва уловимой свежестью, исходящей от озера. Путь вёл к массивным кованым воротам. За ними лежит каменный мост, перекинутый через глубокое ущелье. Пройти по нему — значит ощутить головокружительную высоту и мощь древней магии, охраняющей замок. Ветер здесь сильнее, он свистит в арках моста. Пройдя мост, запах снова меняется, начинает пахнуть скошенной травой, цветами с оранжерей и тем неповторимым ароматом старины, который источают сами стены Хогвартса: камень, пыль веков. Пройдя весь этот непростой путь, а после по тихому холлу и лестницам замка, девушка оказалась у статуи горгульи.       — Лимонный щербет, — произнесла она, и голос её прозвучал чужим, хриплым от такого пути и множества подъемов.       Лестница плавно понесла её вверх. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь в кабинет директора была приоткрыта. Элеонора постучала и вошла.       Кабинет Дамблдора был точь-в-точь как в памяти: тот же хаотичный порядок, тихое позвякивание странных приборов, портреты предыдущих спящих директоров. И за столом — он сам. Его голубые глаза блеснули из-под очков.       — Мадемуазель Валькур! — его голос был тёплым и гостеприимным. — Благодарю вас, что нашли время. Прошу, присаживайтесь. Что ж, сразу к делу. Ваш приезд — большая честь для нас.       Она собралась с духом, устраиваясь в кресле.       — Благодарю за приём, профессор. Я изучила материалы, присланные Министерством. Ситуация, признаться, требует немедленного вмешательства. Я готова… — но тут дверь с силой распахнулась, прервав её на полуслове.       В проёме, залитый светом из окна, стоял он. Северус Снейп. Его чёрные глаза метнулись к Дамблдору, затем к ней, и в них вспыхнула такая концентрация чистой, незамутнённой ненависти, что Элеонора непроизвольно откинулась в кресле.       — Северус, как раз вовремя, — невозмутимо произнёс Дамблдор. — Знакомься…       — Нас уже познакомили, — прошипел Снейп. Его голос был низким, вибрирующим, будто натянутая струна. Он сделал несколько шагов вперёд, и его мантия взметнулась. — Через официальное письмо за гербовой печатью. Мадемуазель Валькур. Я надеюсь, ваше путешествие из солнечной Франции не было слишком утомительным. И надеюсь, наша скромная реальность не слишком разочарует после того глянца, к которому вы привыкли.       Элеонора выпрямила спину, встречая его взгляд. Он сохранил свою зловещую стройность, но в его осанке появилась не гибкость юности, а жесткая, почти деревянная прямота. Его лицо, все такое же бледное и резкое, эта мертвенная белизна лишь подчеркивала смоляную черноту волос, жирными прядями обрамлявших лицо. Глубокие заломы пролегли от крыльев носа к углам рта — не мимические морщинки, а две резкие черты, словно его лицо по многу часов в день застывало в маске отвращения. Тени под глазами, всегда присутствовавшие, теперь казались перманентными, вдавленными в кожу, как синяки от бессонных ночей и постоянного напряжения.       В его черных, не отражающих свет глазах не было мягкости зрелости. Напротив, их выражение стало только острее, ядовитее, будто весь гнев и разочарование прошедших лет отточили его взгляд, как алмазную пыль. Седина еще не тронула его волосы, но на висках кожа была натянута чуть плотнее, обнажая скулы, выступавшие теперь еще более остро. В его тридцати четырех годах читалась не умудренность, а колючая, концентрированная горечь целой жизни.       Собственный голос Элли стал холодным и ровным, отточенным в переговорах с самыми надменными клиентами.       — Реальность, профессор Снейп, редко бывает глянцевой. Именно поэтому я здесь. Чтобы работать с фактами, а не с впечатлениями. А факты, как следует из отчёта Министерства, говорят об отставании… — она одарила его взглядом с головы до ног и обратно, вызвав тем самым прерывистое цыканье.       — Факты, — перебил он её, ядовито растягивая слово, — говорят о том, что я годами учу детей не убивать себя и окружающих при варке элементарнейших зелий! Факты говорят о том, что мои ученики, те, у кого есть хоть крупица способностей, сдают СОВ на «Превосходно»! А то, что какая-то горстка бездарей не может конкурировать с бобатонскими франтами, которых учат не зельеварить, а красиво помешивать котёл — это не факт о моей некомпетентности, мадемуазель! Это факт о тупости и лени!       — Северус, — мягко, но твёрдо вмешался Дамблдор. — Мадемуазель Валькур здесь не для того, чтобы бросить тень на твои методы.       — Нет? — Снейп язвительно изогнул бровь. — А для чего же? Чтобы научить меня варить любовные зелья с ароматом лаванды? Или, может, чтобы ввести в программу моду на парфюмерию? Полагаю, для этого у неё достаточно квалификации.       Элеонора почувствовала, как по щекам разливается жар. Она сложила руки на коленях, сохраняя внешнее спокойствие, но внутри ее начало трясти.       — Моя квалификация, профессор, включает в себя публикации в «Альманахе современной алхимии» и патенты на три новых метода стабилизации летучих эссенций, которые уже приняты на вооружение в ведущих магических лабораториях Европы. Я здесь не для того, чтобы учить вас «помешивать котёл». Я здесь для того, чтобы помочь вашим ученикам не просто заучить рецепты, а понять их. Чтобы они могли мыслить, а не просто бояться ошибиться.       — Мыслить? — он фыркнул, и это звучало презрительно. — Они не мыслят! Они не способны сложить два плюс два, не получив при этом взрывом! Их нужно заставить запомнить правила выживания! Жёстко, быстро и без сантиментов! Ваши «творческие методы» приведут к эпидемии в больничном крыле, и мадам Помфри будет мыть меня в крови за ваши инновации!       — Возможно, если бы их с первого курса учили логике и пониманию процессов, необходимость в таком жёстком контроле отпала бы сама собой, — парировала она, чувствуя, как тревога в сердце перед этим человеком и гнев одновременно закипают у неё внутри. Она знала Снейпа по кратким статьям и по тем фактам, когда пару раз по просьбе Дамболдара бывала в Хогвартсе и, возможно, даже нагло спускалась в подземелья и слушала его громкий, циничный голос из-за двери.       — Идеалистичная чушь, порождённая благополучной жизнью вдали от реальных проблем! Вы провели четырнадцать лет, создавая духи для скучающих жён олигархов, а теперь решили, что можете судить о том, как следует учить детей в самом опасном месте магического мира?!       Его слова попали в цель. Точнее некуда. Элеонора вскочила с кресла, её глаза вспыхнули.       — Я решила, что могу предложить этим детям шанс на большее, чем участь бездумных техников, не способных отступить от строчки в учебнике! Шанс, который когда-то подарили мне! И да, я использую свой опыт, в том числе и коммерческий, потому что он научил меня эффективности и инновациям, а не слепому следованию догмам!       Они стояли друг напротив друга, дыхание их сбилось, в воздухе висело напряжение, густое, как дым от перегретого котла. Дамблдор наблюдал за ними с невозмутимым интересом, будто перед ним разыгрывали особенно занимательный спектакль.       — Полагаю, — наконец нарушил он тишину, — что страсть к предмету у вас обоих не вызывает сомнений. Северус, твои знания — это фундамент. Мадемуазель Валькур, твой свежий взгляд — это инструмент для его укрепления и расширения. Я не ожидаю, что вы станете друзьями. Я ожидаю, что вы будете профессионалами.       Снейп повернулся к директору, его лицо исказила гримаса гнева.       — Альбус, это…       — Это необходимо, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, закончил Дамблдор. — Для блага школы. Контракт подписан. Мадемуазель Валькур будет работать здесь до конца учебного года. Вы предоставите ей все необходимые материалы и доступ на ваши уроки. Вы будете совместно готовить отчёты, — он посмотрел на них обоих поверх очков. — Я уверен, вы найдёте общий язык.       Снейп замер. Он бросил на Элеонору взгляд, полный такого немого обещания сделать каждый её день в этих стенах невыносимым, что у неё по спине пробежал холодок. Затем он резко развернулся и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что с полки слетела пара каких-то мелких серебряных приборов.       В наступившей тишине Элеонора медленно опустилась в кресло. Руки её дрожали от адреналина. Не самый тёплый приём от волшебника, которого она в детстве ставила на первое место в списке «Эталоны волшебного мира». Реальность оказалась куда хуже, чем она представляла. Теперь этот мужчина не просто будет не замечать её, а полноправно ненавидеть.       — Не переживайте, моя дорогая, — сказал Дамблдор, вытягивая её из пучин мыслей и переживаний. В его глазах танцевали весёлые искорки. — Северус… нуждается во внешних стимулах. А вы, я уверен, именно тот стимул, который сможет вывести его на новый уровень. Добро пожаловать в Хогвартс.       Элеонора молча кивнула, глотая комок в горле. Она чувствовала себя так, будто только что добровольно вошла в клетку с саблезубым тигром. И самое ужасное было в том, что где-то глубоко внутри её зажегся тот самый азартный, противный и весьма настырный слизеринский огонёк, который шептал: «А справишься ли? Сможешь ли?».