Подо льдом бьётся ровный пульс

      Напряжение между ними достигло точки кипения. Они существовали в состоянии холодной войны, где уроками был полигон, а слова — залпами. Элеонора продолжала свои тихие, почти партизанские атаки, шепча ученикам наводящие вопросы.       Снейп видел это краем глаза и отвечал удвоенной порцией сарказма, который теперь сыпался как град, задевая и её, и без того нервных учеников. Со стороны это выглядело весьма нелепо, два взрослых человека не могут разобраться между собой, один не способен уступить другому, отчего всё это сыпалось на бедных детей.       Однако желание Элли было не в том, чтобы Северус засыпал их больше, а для их блага, однако получалось тщетно. Каждое ее слово отзывалось в голове гулкими словами о том, что благодаря ей ученики получали больше, и ей становилось стыдно и больно в конце каждого чертового рабочего дня. Ей казалось, Снейпа это лишь веселило, ведь у него появилось больше возможности оскорблять студентов за их глупость, а после смотреть на девушку, где в томных черных глазах читалось «А я же говорил».

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*

      В один из вечеров, когда замок уже погрузился в сон, а Элеонора засиделась в библиотеке, составляя отчёт, идя по тёмному коридору к своей комнате и прижимая папку с документацией к груди, её нос уловил странный, едкий запах. Не просто запах перегоревшего зелья — это был сложный, ядовитый коктейль из серы, гари и чего-то металлического. Дым, едкий и густой, выползал из-под двери в коридор, ведущий к классу зельеварения.       Сердце её упало. Неужели один из учеников? — мелькнула паническая мысль, которая тут же улетучилась, ведь, зная Северуса, никто и близко к его лаборатории не подойдёт, особенно в такое время. Она бросилась к источнику запаха. Дверь в класс была приоткрыта.       Внутри было полутемно, освещалось помещение лишь луна, так упорно пробивавшаяся сквозь тучи, и пара свечей, расставленных на столах. В центре лаборатории, на главном столе, дымился и шипел перекошенный котёл. Содержимое его, тёмно-багровое и вязкое, выплёскивалось наружу, разъедая дерево стола едким паром. А рядом, прислонившись к шкафу с ингредиентами, стоял он.       Северус Снейп. Бледный, с запавшими глазами, с тонкой струйкой крови, сочащейся из пореза на руке. Он тяжело дышал, одной рукой сжимая край стола, словно для опоры, а второй прикрывая рот. Его мантия была сброшена, рукава рубашки закатаны, на предплечьях виднелись старые, едва заметные шрамы и свежие красные пятна от брызг.       Он не увидел её сразу. Он смотрел на бурлящую массу с таким выражением глубочайшей, истощающей усталости и разочарования, что у Элеоноры перехватило дыхание. Это был взгляд человека, стоящего на краю пропасти. Она бросила папку на первый попавшийся стол.       — Профессор? — тихо произнесла она, делая пару шагов в сторону главного стола.       Он вздрогнул и резко обернулся. Его глаза, полные боли и ярости, метнулись на неё. В них не было привычного презрения. Был лишь животный, ничем не прикрытый испуг и стыд, что его увидели в таком состоянии.       — Вон! — прохрипел он, и голос его сорвался. — Немедленно!       Но она не ушла. Она шагнула дальше в кабинет, её взгляд скользнул по котлу, по его содержимому, по разлитым вокруг компонентам.       — Это… обратная реакция Кастора? Вы пытались стабилизировать её с помощью корня мандрагоры? — спросила она, мозг начал молниеносно анализировать картину.       Он смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова, всё ещё пытаясь восстановить маску. Но его рука непроизвольно дрогнула, и он сжал её в кулак, чтобы скрыть дрожь.       Элеонора, не дожидаясь ответа, действовала. Она схватила с полки пузырёк с нейтрализатором, нашла щётку и совок.       — Не трогайте это голыми руками, — сказал он хрипло.       Но она пропустила его слова мимо ушей, подошла к столу и начала работать быстро и эффективно, не обращая внимания на его тяжёлый взгляд. Она знала этот рецепт. Он был запрещён в большинстве стран из-за своей нестабильности, но его использовали в самых отчаянных случаях. Лекарство от редких, смертельных ядов. Через несколько минут шипение стихло, едкий пар пошёл на убыль. Оставалось лишь убрать едкую массу.       Когда последние остатки зелья были утилизированы, в лаборатории воцарилась тишина. Снейп всё ещё стоял, прислонившись к шкафу, но напряжение с его плеч немного спало.       — Вы… — начал он и замолчал, с трудом подбирая слова. — Вы рисковали. Вы безрассудно сейчас поступили, подвергая себя опасности, — его голос был как натянутая струна, которая вот-вот сорвется и отчитает ее по полной, повысив голос.       — Я видела, что ситуация под контролем, — солгала она, вытирая руки о тряпку. Она прекрасно понимала, что рисковала. — Просто неудачная пропорция. Корень должен быть свежим, не сушёным. Сушёный даёт непредсказуемую реакцию с солями серебра, которые вы использовали.       Он уставился на неё, и в его глазах впервые появилось нечто, кроме гнева или неприязни. Глубокое, невероятное изумление.       — Откуда вы… это не опубликовано ни в одном…       — Во французской военной медицине времён магических конфликтов использовали этот метод, — коротко объяснила она. — Довольно успешно. Но да, с летальным исходом в сорока процентах случаев, если допустить ошибку. — Она посмотрела на его порез. — Вам нужно это обработать. Брызги, вероятно, были ядовиты.       Он машинально провёл пальцем по правой руке, сморщившись от боли.       — Пустяки.       — Пустяки, которые могут привести к некрозу ткани, — возразила она, доставая из внутреннего кармана своего платья маленький тюбик. — Позвольте.       Он отшатнулся.       — Не нужно.       — Профессор Снейп, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Вы только что едва не потеряли руку, а возможно, и жизнь, из-за собственной гордыни. Позвольте мне помочь вам. Хотя бы в этом.       Они замерли в немом противостоянии. Он видел в её глазах не жалость, а профессиональную необходимость и… понимание. Понимание цены риска. Наконец, он, стиснув зубы, кивнул, вытянув руку перед собой.       Элеонора подошла ближе. Она аккуратно очистила порез специальным раствором, который зашипел при контакте с ядом, а затем нанесла тонкий слой заживляющей пасты с запахом алоэ и полыни. Она делала это быстро, без лишних прикосновений, абсолютно профессионально.       Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то в стену за её спиной, его дыхание было ровным, но губы сжаты в тонкую белую полоску. Было странно видеть его таким… уязвимым. Без его обычной брони из язвительности.       — Для чего вы это варили? — тихо спросила она, заканчивая перевязку.       Он помолчал так долго, что она уже решила, что он не ответит.       — Для Полумны Лавгуд, — наконец выдохнул он, и его голос был низким и усталым. — Редкий штамм гриппа у магов. Обычные средства не помогают. Это… был единственный вариант.       Элеонора отступила. Так вот в чём дело. Он не экспериментировал. Он пытался спасти жизнь. И потерпел неудачу.       — Свежую мандрагору можно достать в оранжерее, по словам мадам Стебель, она уже созрела, я посещала ее пару дней назад, — сказала она деловым тоном, ломая неловкость, — утром… Я могу помочь, мне самой она нужна. Реакция Кастора непредсказуема, но с правильными ингредиентами… её можно обуздать.       Он посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел. Не как на надоедливого чиновника, а как на равного.       — Вы знаете методику? — спросил он, и в его голосе не было вызова, был лишь усталый интерес.       — Я изучала труды Мастеро де Виньи. У него была более безопасная формула. Не столь эффективная, но стабильная.       Он медленно кивнул, его взгляд скользнул по очищенному столу, по её рукам, испачканным в нейтрализаторе.       — Ваше… вмешательство было… адекватным, — произнёс он с трудом, будто слова причиняли ему физическую боль. Это было высшей похвалой, на которую он был способен.       — Я рада, что оказалась поблизости, — ответила она нейтрально. Она повернулась, чтобы уйти, давая ему сохранить остатки достоинства.       — Валькур, — окликнул он её у самого выхода.       Она обернулась.       — Завтра. В шесть утра. Оранжерея, — он сказал это не как приказ, а как… предложение.       — Я буду там, — кивнула она и вышла, оставив его одного в его повреждённой лаборатории. За дверью она улыбнулась, прижав папку с бумагами к себе. Это была победа. Ее сердце учащенно стучало до самой комнаты, а на лице красовалась глупая улыбка.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:*

      На следующее утро, за полчаса до рассвета, они молча собрали нужные ингредиенты в оранжерее. Никаких слов. Никаких упрёков. Только профессиональная необходимость. А потом, в его лаборатории, они сварили зелье вместе. Он варил по своей методике, она следила за температурой и добавляла стабилизаторы по формуле де Виньи. Это было напряжённо, сложно, но это было сотрудничество.       Когда пробирка с готовым, стабильным зельем была закупорена, он повернулся к ней:       — Оно слабее. Но достаточно эффективно.       — Иногда стабильность важнее силы, — тихо сказала она.       Он ничего не ответил. Но когда она собралась уходить, он произнёс:       — Ваши отчёты… Вы упомянули инцидент с Лонгботтомом?       Она остановилась.       — Упомянула. Как пример системной ошибки, а не личной некомпетентности ученика.       Он кивнул, его лицо ничего не выражало.       — Занесите их вечером мне. На ознакомление перед отправкой.       Это было всё. Но для него это было целое признание. Возможно, даже просьба о перемирии.       Элеонора вышла на утренний воздух. Было холодно, но первые лучи солнца уже золотили крыши Хогвартса. Утро было хрустальным и звенящим. Иней покрывал траву у входа, словно рассыпанная соль, а воздух обжигал лёгкие чистой, почти болезненной свежестью. Элеонора вышла на крыльцо, кутаясь в лёгкую мантию, но не от холода — ей нужно было ощутить что-то реальное, осязаемое после той дымной, ядовитой ночи. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, истощённой до самой глубины костей, но при этом странно… живой. Впервые за полтора месяца та стена, что выросла между ней и этим местом, дала трещину. Небольшую. Но сквозь неё наконец пробился свет.       Она не пошла в Большой зал, где запах жареного бекона и гул голосов показались бы ей оглушительными. Вместо этого её ноги, будто помня дорогу лучше её самой, понесли её прочь от людских голосов — через двор, мимо оранжерей, по мшистой тропинке к Чёрному озеру. И остановились у старого, скрюченного дуба, чьи корни, как пальцы великана, впивались в сырую землю у самой воды.       Элеонора медленно опустилась на землю, прислонившись спиной к шершавой коре. Именно здесь, как она смутно помнила, в своём одиночестве сиживал когда-то Северус Снейп. Она смотрела на свинцовую гладь воды, на которой солнце пыталось разжечь робкие золотые искры, и слушала тишину. Она была особенной — не пустой, а густой, звенящей, прерываемой лишь шелестом листьев да криком далёкой водяной птицы. Здесь можно было дышать, глядя в безразличную, вечную гладь воды, и никому не доказывать своё право на существование.       Горькая волна стыда и чего-то похожего на жалость подкатила к горлу. Она всю эту войну вела с тенью, с крепостью, с профессором Снейпом. Она закрыла глаза, чувствуя, как лёд внутри окончательно тает, сменяясь тяжёлым, но чистым пониманием. Стена между ними была не только её. Она была и его. И, возможно, пробив в ней трещину для себя, она невольно расшатала камень и в его. От осознания этого весь ее день прошел в приятной, умиротворённой атмосфере.       Она бродила по замку, ловя редкие солнечные лучи, что пробивались сквозь высокие витражи и ложились на каменные плиты разноцветными пятнами. Она не думала. Она просто позволяла уставшей душе понемногу приходить в себя.       Перемирие, возникшее в дымящейся лаборатории, было хрупким, как сегодняшний первый утренний ледок на Чёрном озере. Оно не означало дружбы. Оно означало молчаливое, обоюдное признание профессиональной компетенции. И для таких личностей, как они, это было куда ценнее.       На двух уроках Северуса она просидела с некой уверенностью в себе. Внутри не было ни страха, ни гнева. Была лишь новая, холодная ясность. А Снейп более не стремился уничтожить её сарказмом при каждом удобном случае. Его взгляд, скользя по ней в классе, стал не таким обжигающе-враждебным. Теперь в нём читалась настороженная оценка, постоянный анализ. Он изучал её. Элеонора отвечала ему тем же. Их война превратилась в сложную, многоходовую шахматную партию, где фигурами были ученики, а ставкой — истина.       Она продолжила свою тактику «партизанского просвещения», но теперь делала это чуть смелее. И он это видел. Однажды, когда она вполголоса спросила у замявшегося первокурсника из Слизерина: «Как ты думаешь, почему мы добавляем иглы дикобраза именно в кипящую жидкость, а не в холодную?», Снейп, проходя мимо, не обрушился на неё с гневом. Он остановился, и всё его внимание обратилось на мальчика, который, покраснев, пробормотал:       — П-потому что в кипятке они растворяются… равномернее?       — Равномернее, — с ядовитой вежливостью парировал Снейп, заставляя ученика съёжиться. — Гениальное наблюдение. Жаль, что оно неверно. Иглы дикобраза в кипятке выделяют горькие алкалоиды, которые сводят на нет всю эффективность зелья. Их добавляют в кипяток, чтобы они не растворились, а отдали лишь нужную, маслянистую фракцию, которая… — Он замолчал, увидев, как на лице мальчика застыла маска панического непонимания. Он видел этот взгляд тысячу раз. И обычно он заканчивал фразу словами «…о чём даже первокурснику должно быть понятно». Но сейчас его взгляд метнулся к Элеоноре. Она смотрела на него без упрёка, с тихим ожиданием.       Снейп сделал паузу, сглотнул и закончил фразу иначе, с нехарактерной для него вымученной чёткостью:       — …которая всплывает на поверхность в виде радужной плёнки. Её и нужно снять. Понятно?       Мальчик, ошеломлённый не столько объяснением, сколько тем, что его не унизили, кивнул как заведённый.       — Д-да, профессор. Снять плёнку.       — Тогда сделай это, вместо того чтобы пялиться на меня, — буркнул Снейп, но уже без прежней ярости, и отошёл.       Это был крошечный шаг. Ничтожный. Но для Элеоноры он прозвучал громче любого взрыва. Он не просто терпел её вмешательство. Он скопировал его. Попытался объяснить, а не приказать. После второго урока она собрала свои вещи и тихо вышла, не дожидаясь формального окончания.       Весь остаток дня она провела в укромном уголке библиотеки, заваленном стопками непрочитанных книг, которые она достала в какой-то затерянной части библиотеки. Она не пыталась работать. Она просто сидела, перебирая пальцами шершавые корешки фолиантов, вдыхая успокаивающий запах старой бумаги, воска и пыли. Ее сердце на протяжении всего дня трепетало, а на лице сияла улыбка. Она чувствовала легкость от всех своих действий. В коридоре можно было увидеть ее с сияющими глазами и размеренной походкой. Посреди коридора, после четвертого урока ее выловил Люпин.       — Я не знаю, что именно произошло, но видеть вас с улыбкой – одно удовольствие, — произнёс он мягко. Его взгляд был тёплым, как и всегда, — У меня как раз появился новый сорт чая из Хонисейдла. Не составите мне компании? И не поделитесь ли своим чудесным настроением?       Она молча кивнула. В его уютном кабинете она отказалась от глубокого кресла, предпочтя ему край массивного дубового стола. Сидела, свесив ноги, и выглядела так расслабленно.       — Я не знаю, с чего даже начать, Ремус, — сказала она, вздохнув и невольно улыбнувшись, глядя на пар, поднимающийся из её кружки. — Я не уверена, что готова выложить всё, хоть эмоции и переполняют. Просто… это было… импульсивно и неожиданно.       — Никто не требует полного отчёта, — он откинулся на спинку стула, держа свою кружку в руках. — Иногда просто нужно выговорить ту часть, которая давит сильнее всего.       Она глубоко вздохнула.       — Видимо, мне удалось пробить стену, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала смесь радости и горького торжества. — Почти за полтора месяца осады. Кажется, этого хватит, чтобы продолжить, — Элеонора отпила чаю, но, казалось, пьёт не его, а сам воздух надежды, такой свежий и головокружительный, — Ты был прав. Не нужно было штурмовать ворота. Нужно было просто... найти ту самую щель. Его уязвимость. И оказаться рядом в нужный момент, держа в руках не меч, а правильный реагент и знание, которого нет у него,— Она покачала головой, всё ещё не веря.       — Значит, вы нашли общий язык на почве профессионального упрямства, — улыбнулся Люпин, и в его глазах плескалась тёплая гордость. — Это, пожалуй, единственный мост, который может устоять между вами. Северус... он не доверяет словам. Он доверяет действиям. А вы действовали. Не для того, чтобы его унизить или поучать. А чтобы помочь. — Он отпил чаю, давая ей насладиться этим моментом торжества, — Я лет двадцать его знаю, и, по-моему, ни разу не слышал, чтобы он это говорил. Вы, дорогая, добились невозможного. Вы заставили Северуса Снейпа признать чужую логику.       Она снова залилась счастливым смехом, откинув голову.       — Я знаю! Я до сих пор не могу в это поверить! У меня внутри сейчас будто хор фей распевает победный гимн. И знаешь, что самое главное? Это сработало. Зелье получилось. Оно будет слабее, чем он хотел, но стабильное. И оно поможет той девочке, — её улыбка стала мягче, светясь тихой радостью, — на самом деле в этом и был весь смысл. Не доказать ему что-то. А помочь ученице. Просто... сделать то, ради чего я сюда приехала. И он, в своём гримасничающем, ужасном стиле, в итоге позволил мне это сделать.       — Возможно, он наконец-то это увидел, — мягко сказал Ремус. — Что вы здесь не для интриг или власти. Вы здесь для них. Для учеников. И в этом вы с ним... неожиданные союзники.       Элеонора задумалась, её палец обводил край кружки.       — Союзники... Какое странное слово. Но да. Возможно. В какой-то причудливой, абсолютно снейповской манере, — она взглянула на него, и во взгляде снова мелькнула её знаменитая лисья хитрость, — так что, выходит, твой совет сработал. Я нашла не лазейку в стене. Я... предложила ему совместное предприятие по её укреплению. Только с моей стороны.       — Я действительно рад за вас, — сказал Ремус, и в его голосе звучала такая неподдельная теплота, что Элеонора на мгновение почувствовала, как по щекам готовы покатиться слезы облегчения. — Вы не просто проломили стену. Вы нашли в нем человека. И, что не менее важно, снова нашли себя. Ту, что приехала сюда с горящими глазами.       Она кивнула, сжимая кружку, чтобы руки не дрожали.       — Я будто месяц провела под водой, а сегодня, наконец, вынырнула и вдохнула полной грудью. Всё снова имеет смысл. Даже его ворчание.       — Ворчание Северуса — это особая форма оды, — с лёгкой иронией заметил Люпин. — Цените его. Но расскажите... Что насчёт вас? Не только как о специалисте, проложившем путь к сердцу неприступного профессора зельеварения. Вы провели здесь почти полтора месяца. Что вы находите для себя в этих стенах? Помимо, конечно, захватывающих педагогических баталий.       Вопрос застал её врасплох. Она оторвалась от чая, её взгляд задумчиво скользнул по полкам с книгами, по шрамам на столе, по уютному беспорядку, который так характеризовал хозяина кабинета.       — Я... забыла, каково это, — тихо призналась она. — Забыла вкус настоящей осени. В Париже она другая — влажная, терпкая, пахнет вином и жареными каштанами. А здесь... — она обняла себя, будто впервые ощутив холод. — Здесь она острая. Пахнет мокрым камнем, дымом из каминов и... обещанием. Тёмное озеро, лес на горизонте, эти бесконечные лестницы... Здесь живёт магия. Не та, что в заклинаниях, а древняя, дикая. Я будто вернулась в ту сказку, которую читала в детстве.       Она посмотрела на Ремуса, и в её глазах светилось щемящее чувство — ностальгия по чему-то, но почему, она не знала       — Иногда, поздно вечером, я закрываю глаза и слушаю. Мне кажется, если очень внимательно прислушаться, то можно услышать, как дышит сам замок.       Люпин слушал её, отложив в сторону свою обычную лёгкую иронию. Его выражение лица стало мягким, понимающим.       — Он дышит, — подтвердил он так же тихо. — И он помнит. Каждого, кто ходил по этим коридорам. Радость, страх, надежду... Он впитывает всё, как губка. Иногда я думаю, что мы, преподаватели, остаёмся здесь не только чтобы учить. Но и чтобы учиться у него. Понимать, что мы всего лишь часть чего-то большего.       — Это точно… Что ж, спасибо огромное, Ремус, что снова напоил меня и дал выговориться. Мне этого не хватает здесь. Встречи с тобой за кружкой чая успокаивают лучше, как ничто другое... Я тебе чрезмерно благодарна. Но я, пожалуй, пойду, я обещала Северусу занести на проверку свои отчеты. — Она слезла с края стола, поставив кружку. Люпин улыбнулся.       — Я рад, что смог помочь тебе, Элли. Ты не представляешь, как это важно для меня… сама знаешь почему. — Он встал, чтобы проводить ее. И уже у самой двери девушка обняла мужчину. Тот сначала замер, ошеломленный ее действием, но после он растаял и обнял ее в ответ. Действительно трудно было, когда пол Хогвартса знала о твоей сущности, ученики с опаской относились к тебе, и такой жест говорил больше всяких слов.       Попрощавшись окончательно, она поспешила в подземелья. Она оставила папку на его столе, когда он отвернулся, чтобы взять книгу. Он взял папку, уселся в кресло и начал читать. Элеонора осталась стоять, ожидая взрыва.       Его лицо оставалось непроницаемым. Он читал медленно, иногда его губы кривились в знакомой гримасе презрения, иногда пальцы сжимали край бумаги так, что она улыбалась. Он дошёл до места, где она описывала инцидент с Лонгботтомом и его собственную попытку объяснить процесс ученику Слизерина.       Он отложил папку и уставился на стену, его лицо было скрыто тенью:       — Вы описываете это так, будто я не знаю основ педагогики, — произнёс он наконец, и его голос был усталым, лишённым эмоций. — Будто я не пробовал… объяснять.       Элеонора рискнула сделать шаг вперёд.       — Я не сомневаюсь, что пробовали. В начале вашей карьеры. Но, полагаю, это требовало огромных усилий и… не приносило быстрых результатов. Проще заставить бояться, чем заставить думать. Это эффективнее в краткосрочной перспективе.       Он резко повернулся к ней, и в его глазах вновь вспыхнул огонь, но на этот раз в нём было не только отрицание.       — Вы думаете, я не вижу их потенциал? — его голос сорвался на низкий, горький шёпот, — вы думаете, я не вижу, что Грейнджер — ходячая энциклопедия без капли импровизации? Что у Малфоя ум остёр как бритва, но направлен он лишь на поиск чужих слабостей? Что Лонгботтом… — он замолчал, сжав кулаки, — что Лонгботтом мог бы быть кем-то, если бы его мозг не парализовал страх перед собственным именем? Я вижу это. Я вижу это каждый день. Но у меня нет времени их вести. У меня есть время их тащить волоком к экзаменам, чтобы они их хотя бы сдали!       Это была первая искренность, которую он ей показал. Не оправдание, а признание собственного бессилия. Признание того, что он видит больше, чем позволял себе показывать.       — А если бы время было? — тихо спросила она. — Если бы был кто-то, кто взял бы на себя часть этой нагрузки? Не по «ведению», а по… созданию условий, в которых им было бы не страшно ошибиться? Чтобы вы могли сосредоточиться на тех, кто действительно способен на большее?       Он смотрел на неё, и сквозь привычную маску пробивалось изнеможение человека, который десятилетия нёс неподъёмный груз в одиночку.       — И кто же этот кто-то? Вы? — в его голосе снова зазвучал скепсис, но уже без прежней силы.       — Возможно, — она не стала давать гарантий. — Мы могли бы… разделить обязанности. Хотя бы на пробной основе. Вы ведёте основную программу. Я… работаю с ошибками. Не наказываю за них, а разбираю. Индивидуально. После уроков.       Он громко рассмеялся — коротко, сухо и безрадостно.       — Прекрасная идея. Я играю роль злого надзирателя, а вы — доброй феи, которая всё исправляет. Они будут презирать меня ещё сильнее.       — Нет, — возразила она. — Они увидят, что ошибка — это не конец света. Что её можно исправить. И что ваш гнев направлен не на них лично, а на последствия их невнимательности. Это разные вещи.       Он снова замолчал, встал и подошёл к окну, глядя на темнеющие деревья вдали от заката солнца.       — Вы наивны, Валькур. Вы ищете логику там, где царят гормоны и глупость.       — А вы опустили руки там, где можно было бы найти более эффективный метод, — парировала она.       Он обернулся. В его взгляде бушевала война — между привычной циничной уверенностью и крошечной, едва теплящейся надеждой.       — Один месяц, — прошипел он. — Вы получаете возможность проводить свои… консультации. После уроков. Два раза в неделю. Ученики будут записываться добровольно. — Он язвительно усмехнулся. — Что, я полагаю, сразу сведёт количество желающих к нулю. Если хоть один придёт — считайте это своей победой.       Это было больше, чем она могла надеяться.       — Считайте, — кивнула она.       — И ваши отчёты, — он кивнул на папку, — я их прочитал. Они… менее идиотские, чем я предполагал. Вы можете их отправить.       Он снова повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Элеонора вышла, чувствуя, как по её спине бегут мурашки от странного возбуждения. Она не выиграла войну. Но она теперь пробила брешь в стене. И за ней открылся не монстр, а измождённый, разочарованный человек, который когда-то, возможно, тоже хотел чего-то большего.