О пустоте, кошмарах и противоядии

***

Последние лучи солнца цеплялись за острые зубцы Скалы Хокаге, окрашивая небо в угасающие тона охры, но Наруто этого не видел. Он сидел на самом краю тренировочного поля и смотрел куда-то вдаль, туда, где растворялась линия горизонта. В деревне его теперь звали «упрямым дураком», который чуть не угробил себя, пытаясь вернуть неблагодарного предателя, однако в их голосах не было прежней презрительной злобы — сквозь укор и головную боль просачивалось странное, непонятное ему уважение. И он, как и положено Узумаки Наруто, скалил во всю ширину рта свою фирменную ухмылку, бодро кричал «Всё отлично!» и клялся, что ему не больно. Но лишь до тех пор, пока оставался на людях. В тишине же, в такие вечера, когда тело ныло от не до конца заживших ран, а повязка на лбу напоминала о последних событиях его жизни ниндзя, его настигало другое — всепоглощающая пустота. Он был похож на потухший фонарь: снаружи — целый, но внутри — пустой и темный. Вот идиот. Чего ты вообще хотел? Обещал вернуть, а в итоге… в итоге он ушел. Сильнее меня. Ушел, потому что я слабый. Он сжал кулаки, чувствуя, как в ладони впиваются ногти. Не боль от ран была невыносима — боль от осознания собственного бессилия. Он дрался изо всех сил, он отдал всего себя, кричал до хрипоты, пытался донести… а в ответ получил лишь холодный взгляд и слова, что резали больнее любого клинка. Он сказал, что я ничего не понимаю. Что связь между нами… разорвана. Свист ветра в листве деревьев казался ему насмешкой. Раньше этот звук всегда предвещал тренировки, смех, азартные споры — теперь он лишь подчеркивал тишину. Ту самую тишину, которую оставил после себя Саске. И самый дурацкий, самый простой бытовой вопрос — «как дела?» — вдруг становился неподъемным, потому что правдивый ответ был один: Одиноко. Пусто. Как будто потерял часть самого себя, и теперь все время ищу ее краем глаза. Он закрыл глаза, пытаясь поймать в памяти образ улыбающегося Саске — того, что был до всего этого, но в голове всплывало лишь искаженное яростью лицо в финале их схватки. Грусть не приходила волной. Она была как туман — бесформенная, тихая, проникающая в каждую клеточку и не желавшая рассеиваться. Герой вернулся домой победителем. Но почему же тогда это так сильно похоже на поражение? Он сидел так до тех пор, пока последняя полоска света не уползла за горизонт, и в небе зажглись первые, еще несмелые звезды. Холод вечера начал пробираться под куртку, но Наруто почти не чувствовал его. Он чувствовал только эту внутреннюю стужу, которую не смог прогнать бы никакой костер. Издали донесся чей-то зов. Наруто вздрогнул, словно внезапно проснулся. Он обернулся на огни деревни, на знакомые очертания, которые всегда были ему домом. Там его ждали. Переживали. Волновались. «Надо идти», — механически отстучала мысль. — «Надо улыбнуться и сказать, что все отлично. Что я просто засиделся». Он медленно, будто против воли, поднялся на ноги. Спина заныла от долгого сидения в одной позе. Он отряхнул штаны, сделал глубокий вдох, вбирая в себя прохладный ночной воздух. И снова на его лице появилась эта маска — широкая, натянутая улыбка. Глаза, ярко-синие и обычно полные огня, сейчас были потухшими и смотрели куда-то сквозь мир. Он побрел по знакомой тропинке, чувствуя, как груз снова давит на плечи, становясь с каждым шагом привычнее, почти своим. Деревня встречала его уютным светом окон и запахом готовящейся еды. Ему крикнули: «Эй, Наруто! Все в порядке?» Нет. Совсем не в порядке. Внутри пусто. Я не справился. «Конечно же! Всё супер!» — прокричал он в ответ, поднимая руку в знак приветствия и стараясь, чтобы голос звенел как обычно. Он проходил мимо тренировочных столбов. Краем глаза он увидел свежие зарубки на одном из них — глубокие и резкие, будто оставленные ударом большой мощи. Не его стиль. Его удары были более размашистыми, разрушительными. Эти же были точными, сконцентрированными, смертоносными. Чужими. Он резко отвернулся и ускорил шаг, словно убегая от призрака, который преследовал его на каждом углу. Он добрел до своей квартиры. Маленькой, пустой, но своей. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая шумный, живой мир снаружи. Здесь, в четырех стенах, ему не нужно было притворяться. Улыбка сползла с его лица, как маска, и упала на пол вместе с курткой. Он не зажег свет. Провалился на кровать и уставился в потолок, в темноту, которая была такой же густой и безразличной, как и та, что была у него внутри. Завтра, — прошептал он сам себе в тишине. Завтра я буду сильнее. Завтра я начну тренироваться так, как никогда раньше. Я стану таким сильным, что в следующий раз... в следующий раз я обязательно... Он замолк, потому что слова потеряли смысл, разбиваясь о молчаливые стены одиночества. Не было «следующего раза». Не было обещаний. Был только бесконечно длинный сегодняшний день и такая же бесконечно длинная ночь. А где-то там, далеко, под этими же самыми звездами, шел по своей собственной дороге тот, ради кого он был готов на все. И Наруто не знал, смотрит ли он на ту же самую луну, и думает ли о нем хоть иногда, вспоминает ли хоть на долю секунды... Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, которая давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное кровообращение — ровный, монотонный гул одиночества. Он лежал, не двигаясь, уставившись в потолок, который в темноте терял свои границы, превращаясь в бездонный черный колодец. Мысли, которые днем он гнал прочь улыбками и криками, теперь набросились на него, почуяв его уязвимость. Они вились роем, жужжащие и назойливые. Сильнее. Надо стать сильнее. Это была мысль, единственная опора в этом внезапно распадавшемся мире. Но даже она сегодня звучала глухо и безнадежно. Сильнее — для чего? Чтобы снова сойтись в бою? Чтобы снова ощутить тот хрустальный, режущий кожу холод его чакры? Чтобы снова услышать эти тихие, полные ненависти слова: «Ты мне мешаешь»? Наруто повернулся на бок, лицом к стене. От стены пахло пылью и одиночеством. Где-то за окном пролетела ночная птица, резко вскрикнув. Он вздрогнул, сердце на мгновение бешено заколотилось, приняв звук за что-то другое. За что? Он сам не знал. Он встал с кровати, движения его были медленными, механическими. Он прошел в крошечную кухню, не включая свет. Рука сама нащупала на полке пачку дешевой лапши быстрого приготовления. Привычное действие. Рутина. Она хоть как-то структурировала этот расползающийся мир. Он поставил чайник, прислонился лбом к холодному стеклу окна и смотрел на спящую деревню. Окна были темными, лишь кое-где мерцал желтый свет фонарей, отбрасывая длинные, искаженные тени. Оттуда, с улицы, доносился смутный гул — может, ветер. Звуки жизни, которая шла своим чередом... без него. Без Саске. Все забыли. Для них все уже кончилось. Победа. Спасение. А для меня... Чайник резко и громко вскипел, зашипев и выпуская клубы пара. Наруто вздрогнул еще раз. Он был на взводе. Нервы были оголены, словно провода под напряжением. Он залил кипятком лапшу, сел за стол и стал ждать, пока она размокнет. Он смотрел, как пар поднимается над чашкой, извиваясь призрачными кольцами. В них ему померещились то силуэт в белом, то разметавшиеся на ветру черные волосы, то красные глаза, наполненные презрением. Он резко отмахнулся от пара, развеивая видение. Ел он медленно, не чувствуя вкуса. Делал это просто потому, что надо было чем-то занять себя. Чем-то заполнить эту пустоту, хотя бы физически. Потом он отнес чашку в раковину и снова вернулся в комнату. Его взгляд упал на какую-то старую тетрадь, валявшуюся на полу. Конспекты двухлетней давности, написанные спустя рукава, которые он не открывал давным-давно. Рядом — засохший фломастер. Механически, сам не понимая зачем, он взял его, сел на пол спиной к кровати и на чистом листе в конце тетради начал рисовать. Настолько, насколько умел. Рука выводила не абстрактные каракули, а четкие, уверенные линии. Овал лица. Острые, дерзкие черты. Шипастые, не поддающиеся никакой дисциплине волосы. Он рисовал того, кого видел перед собой каждый раз, когда закрывал глаза. Не того, кто ушел с холодным взглядом, а того, кто сидел с ним на крыше академии, с кем он дрался из-за пустяков, с кем делился палочкой данго после миссий. Он вырисовывал каждую деталь с болезненной тщательностью, как будто боялся забыть. Линию брови, разрез глаз, тень ресниц, падающую на щеку. Он рисовал, и по его щеке медленно, неспешно скатилась слеза. Она упала на бумагу, расплылась мутным пятном, испортив линию подбородка. Наруто замер, смотря на мокрое пятно. Потом с резким, сдавленным звуком, похожим на рыдание, он скомкал лист изо всех сил и швырнул его в угол. Бумажный шар мягко ударился о стену и замер. Он снова остался один. Сжав кулаки так, что кости побелели, он уткнулся лбом в колени. Плечи его слегка вздрагивали. Не от рыданий — от напряжения, от ярости, направленной на самого себя. На свою слабость. На свою неспособность удержать. На эту дурацкую, невыносимую боль, которую причиняло простое воспоминание. Он так и просидел, не двигаясь, долгое время. Ночь за окном достигла своей самой густой, непроглядной фазы. Фонари погасли, и только луна, холодная и отстраненная, бросала бледный свет на его сгорбленную фигуру. Внутри него боролись два чувства. Всепоглощающая грусть, что парализовала и выедала все силы, и упрямая, яростная искра — та самая, что всегда горела в нем, даже в самые темные времена. Искра, которая шептала, что он еще покажет. Что он заставит того человека посмотреть на него. По-настоящему посмотреть. Но сейчас искра была слаба, а грусть — огромна и тяжела, как скала. Он медленно поднялся, словно старик, с болью в спине. Подошел к скомканному рисунку, поднял его. Развернул. Разгладил мятую бумагу ладонью, смотря на искаженное влагой и гневом лицо. Он не выбросил его. Он аккуратно положил его в самый низ ящика с вещами, под старые потертые свитера. Спрятал. Как прячут самую большую, самую стыдную и самую важную боль. Потом он повалился обратно на кровать, накрылся одеялом с головой, пытаясь заткнуть мир, луну, воспоминания. Он лежал и слушал, как тикают часы в соседней квартире, отсчитывая секунды его одиночества. И ждал утра. Не потому что утро несло надежду, а потому что ночь была слишком длинной, а тишина — слишком громкой. Спустя два года внешне все изменилось. Он вытянулся, плечи стали шире, черты лица — резче, взрослее. Новая одежда подходила ему, сидела как влитая. Он носил на лбу повязку, и, когда шел по улице, жители деревни, молодые и старые, почтительно уступали ему дорогу, а потом с гордостью смотрели ему вслед. Узумаки Наруто. Будущее деревни. Он и сам играл эту роль с поразительным мастерством. Его улыбка стала чуть менее эксцентричной, но более уверенной. Его шутки теперь вызывали смех не из-за глупости, а из-за остроумия. Картинка была идеальной. Но некоторые вещи не менялись. Он стоял на том же самом тренировочном поле. Тело его, вымученное тысячами часов нечеловеческих тренировок, двигалось с отточенной, смертоносной грацией. Он отрабатывал новые техники, комбинации, удары. Воздух свистел, рассекаемый его движениями. Земля вздымалась под сокрушительными ударами. Он был воплощением силы и концентрации. И так же, как два года назад, когда заканчивалась тренировка, его покидала вся эта ярость энергии. Он садился на корточки, запрокидывал голову к небу, и тяжесть, знакомая и почти родная, опускалась на него, как влажный плащ. Боль не прошла. Она не утихла. Она не превратилась в светлую печаль. Она затаилась где-то глубоко в подкорке, в самом ядре его существа. Она стала частью его ДНК, фоновым шумом его души. Он научился с ней жить. Научился ее игнорировать. Но она была всегда. Я стал сильнее. Мысль уже не была отчаянной мантрой. Это был констатация факта. Он мог бы одним ударом разнести скалу, на которой они когда-то сидели. Он мог бы обогнать того Наруто в десять раз. Но эта сила была бесполезной. Она ничего не меняла. Она была подобна великолепному, острому, как бритва, мечу, висящему на стене в пустой комнате. Не было того, ради кого его можно было бы обнажить. Он провел рукой по старому шраму на ладони — тому самому, что оставили камни Долины Конца. Шрам зажил, стал белым и плоским. А та невидимая рана продолжала сочиться. Тупая, ноющая, неизлечимая. Он прошел по улицам, отвечая на приветствия. Его улыбка была автоматической, хорошо отрепетированной мышечной памятью. Он зашел в Ичираку, заказал мисо-рамен с дополнительной порцией свинины. Теучи что-то весело говорил ему, хваля его последние достижения. Наруто кивал, громко втягивал лапшу, делал вид, что слушает. А сам смотрел на пустой табурет слева от себя. Раньше там всегда сидел кто-то. Угрюмый, молчаливый, ворчливо отодвигающий свою чашку, когда Наруто слишком размахивал руками. Теперь табурет был просто табуретом. Пустым местом. Дыркой в реальности. Он вернулся домой. Его квартира больше не была такой захламленной и пыльной. Порядок. Взрослая жизнь. Он принял душ, вода смыла с него пот и пыль тренировок. Он надел чистое белье, погасил свет и лег в кровать. Ритуал повторялся изо дня в день. И вот тогда, в тишине своей уже не такой убогой комнаты он позволял себе это. Всего на несколько минут. Он закрывал глаза — и не видел темноты. Он видел его. Не призрака и не воспоминание. А живого, настоящего. Темные глаза, полные непробиваемой решимости. Холодную ухмылку. Отточенные движения в бою. Он слышал его голос. «Наруто...» Тот редкий раз, когда он произносил его имя без насмешки, а с чем-то другим, что Наруто тогда не мог понять, а теперь понимал слишком хорошо — с болью, равной его собственной. Он сжимал простыню в кулаках. Его дыхание сбивалось. Прошло два года, а щемящее чувство в груди, этот комок из тоски, ярости и невыплаканных слез, был таким же острым, как и в первый день. Он не плакал. Слез больше не было. Была только эта всепроникающая, хроническая боль. Она жила в нем, как застарелая болезнь суставов, которая ноет перед дождем. Только этот «дождь» шел внутри него постоянно. Он поворачивался на другой бок, к стене. На той стене, если бы кто-то включил свет, можно было бы увидеть едва заметную, аккуратную царапину — на том самом месте, где два года назад отскочил скомканный рисунок. Он так и не повесил там ни карту, ни полку. Это место было занято. Я стал сильнее, Саске, — обращался он мысленно к пустоте, к тому призраку, который жил в его голове. Смотри, какой я сильный. Достаточно ли теперь? Достаточно ли, чтобы ты посмотрел на меня? Но ответом была только тишина. Та самая, что оставалась после ухода человека, который забрал с собой половину шума этого мира. И Наруто понимал, что эта боль, эта тоска — это все, что у него осталось от той связи. И он боялся отпустить ее. Потому что если он перестанет чувствовать эту боль, значит, он окончательно смирится с потерей — а это было равносильно предательству самого себя. Он лежал в темноте, его отчаяние было тихим, в отличие от буйного нрава ее обладателя. Оно не кричало, не рвалось наружу. Оно просто было. Фоновым гулом, вторым сердцебиением, тенью, что неотступно следовала за ним даже в самый ярый солнечный день. узумаки научился с ним существовать. Научился натягивать улыбку поверх боли, как натягивают новый свитер на старое, потертое тело. Он функционировал, как отлаженный механизм: миссии, тренировки, встречи, обеды с друзьями, но в самые неожиданные моменты она поднималась из глубины, цепкая и холодная, и вышибала почву из-под ног. Как тогда, на прошлой неделе, во время миссии в стране Риса. Они с командой преследовали врага, и тропа привела их в глухую бамбуковую рощу. Свежий срез на одном из стволов — идеально ровный, без единой зазубрины, будто его рассек не клинок, а сам ветер. Такой след мог оставить только удар чакрой, сконцентрированной до невероятной остроты. Чужой, незнакомый ниндзя не владел такой техникой. Это был почерк, который он видел лишь однажды, и узнал бы из тысячи. Сердце Наруто заколотилось, сжимаясь в ледяной комок. Он замер, затаив дыхание, вглядываясь в сумрак меж стволов, ожидая увидеть знакомый силуэт. — Наруто? Что такое? — окликнул его товарищ. Он вздрогнул, заставив себя выдохнуть. — Ничего. Показалось. Пошли дальше. ...Но весь остаток дня он был сам не свой. Его реакции замедлились, команды отдавались запоздало. Он ловил на себе недоуменные взгляды команды. Не мог объяснить им, что на секунду весь его мир сузился до этого единственного следа на бамбуке, что его бросило в жар, а потом в холод. Что эта старая рана, о которой все, казалось, давно забыли, вдруг разверзлась снова, свежая и кровоточащая, как будто не прошло не два года, а всего два часа. Или сегодня утром — он завтракал в одиночестве, читая свежий отчет разведки. И его взгляд зацепился за сухую, безличную строчку: «…подтверждена ликвидация отряда ниндзя, скрывавшихся в ущельях Страны Дождя. Следы на месте указывают на применение высших форм стихии молнии…» Молния. Учиха. Ложка в его руке дрогнула, с грохотом упав в тарелку с бульоном. Он вжался в спинку стула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его тошнило. Не от страха, а от этого внезапного, дикого всплеска надежды, тут же растоптанной холодным рационализмом. Это был не он. Просто кто-то другой, кто-то чужой, кто-то, кого уже нет в живых. Просто совпадение. Но с тех пор в его голове, поверх сводок и планов миссий, непрерывно крутилась одна и та же навязчивая мысль: А что, если?.. А вдруг?.. Где ты сейчас? Ты жив? Ты помнишь? Он встал с кровати. Сон не шел. Наруто подошел к окну и распахнул его. Ночной воздух, холодный и чистый, ворвался в комнату. Он высунулся наружу, вглядываясь в спящие огни деревни, а потом поднял голову к звездам. Луна, почти полная, висела в небе, безразличная и величественная. Он искал ответа в ее холодном свете. Искал знака. Какой-то приметы. Но звезды молчали. Они всегда молчали. Его рука непроизвольно потянулась к груди, к тому месту, где у него была пустота, сопровождающаяся ноющей болью. Наруто думал о том, как изменился. Он стал серьезнее, ответственнее. Он больше не ломался на первую же провокацию. Он видел боль других людей и научился ее чувствовать. Вся его собственная боль, вся эта двухлетняя агония, заставила его дорасти до какого-то нового уровня эмпатии. Он стал тем, кем должен был стать. Цена этому — вечная пустота внутри. Иногда ему казалось, что он слышит эхо. Не в ушах — глубоко внутри. Словно где-то далеко, на другом конце земли, кто-то дернул за невидимую нить, что намертво привязана к его собственному энергетическому центру. Словно их чакры, когда-то столкнувшиеся в смертельной схватке, навсегда сохранили резонанс друг друга. Это было смутное, едва уловимое чувство, скорее интуиция, чем реальное ощущение. Но оно не давало ему покоя. Он закрыл окно. Холод не помог. Ничто не помогало. Он вернулся к кровати, но не лег, а сел на край, опустив голову на руки. Он сидел так долго, пока первые птицы за окном не начали перекликаться, возвещая о приближении рассвета. Новый день. Новые миссии. Новая порция улыбок и ободряющих слов для тех, кто в нем нуждался. Он поднял голову. Его лицо в предрассветных сумерках казалось осунувшимся, постаревшим. Но в глазах, уставших от бессонницы, теплилась та самая искра. Не яркая и безумная, как раньше, а упрямая, выносливая, закаленная в этом непрекращающемся внутреннем бою. Боль не прошла. Она никогда не пройдет. Он это понял. Она стала его вечным спутником, его личным демоном, его крестом. Но Наруто также понял и другое: он не позволит ей сломать себя. Он будет нести ее. День за днем. Потому что это была единственная нить, что связывала его с тем, что было для него важнее всего на свете. И пока он чувствовал эту боль, он знал, что та клятва, данная в крови и ярости, все еще жива. Он глубоко вздохнул, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Потом подошел к раковине, умылся ледяной водой, резко, с силой, пытаясь смыть остатки ночной тоски. В зеркале на него смотрел не тот мальчик, что был в тот последний раз, что он виделся с Саске, а парень с твердым, решительным взглядом. С тенью грусти в уголках глаз, которую не скрыть, но и с силой воли, которую не сломить. Он вытер лицо и потянулся за своей курткой. Повязку на лбу поправил автоматически, с привычной точностью. Еще один день. Еще один шаг вперед. Он вышел из квартиры, щурясь от первых, еще робких лучей солнца. И как только его нога ступила на улицу, его плечи расправились, а на лице появилась та самая, знакомая всем улыбка. Широкая, уверенная, полная решимости. ...Даже после возвращения, после всех битв и "возвращения" Саске кошмары не оставили Наруто в покое. Они приходили не каждую ночь. Это было бы слишком просто. Они наведывались внезапно, в те ночи, когда он был особенно уставшим или счастливым, словно стараясь уравновесить его радость горечью старого страха. Ему снилось одно и то же. Не битвы, не сражения с могучими противниками. Ему снился самый простой, самый обыденный кошмар. Они были вместе. Где-то нейтральном и спокойном. На тренировочном поле, в штабе Хокаге, просто шли по улице деревни. Все было так, как есть сейчас. Саске был здесь, рядом. Он что-то говорил своим немногосложным, сдержанным тоном, или просто молча шел, и его присутствие было настолько естественным, что Наруто переставал его замечать, как не замечаешь биение собственного сердца. А потом он оборачивался — и Саске не было. Он просто исчезал. Бесшумно. Будто его и не было никогда. И в этот миг во сне Наруто понимал, что это — та самая реальность. Та, где Саске ушел и не вернулся. А все, что было после — спасение мира, их примирение, жизнь в одной деревне — было всего лишь красивым, жестоким сном, который его мозг сочинил, чтобы защититься от невыносимой правды. И начиналась паника. Глубокая, первобытная, леденящая душу. Он кричал его имя, но звук застревал в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Он бросался на поиски, но ноги увязали в земле, словно в болоте. Деревня вокруг внезапно пустела, становясь безжизненными декорациями, лабиринтом, из которого не было выхода. И он знал, знал абсолютной, несомненной уверенностью сна, что Саске ушел. Снова. Навсегда. И на этот раз — по его собственной вине. Он что-то сделал не так, чего-то не сказал, недоглядел, не удержал. И он остался один. Снова один. Он просыпался всегда одинаково — с резким, коротким всхлипом, как будто его выдернули из ледяной воды. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Тело было покрыто холодной испариной. Первые секунды он лежал неподвижно, глаза были широко открыты, вглядываясь в знакомые очертания спальни, отказываясь верить, что это реальность. Потом его дыхание переходило в прерывистые, жадные вздохи, будто он только что пробежал марафон. И тогда его рука, почти без участия сознания, тянулась в сторону. Она двигалась медленно, наощупь, дрожа от остатков адреналина. Он искал. Искал подтверждение. И находил. Тепло. Твердую мышечную ткань под тонкой тканью футболки. Ритмичный, спокойный подъем и опускание груди в глубоком, ровном сне. Рука Наруто останавливалась, просто касаясь Саске, спящего рядом с ним. Он чувствовал под ладонью живое, дышащее тепло. Слушал его ровное, безмятежное дыхание, так непохожее на его собственный пересохший рот и бешеный пульс. Только тогда ледяные тиски кошмара начинали понемногу ослабевать. Только тогда он позволял себе выдохнуть. Медленно, дрожа. Он не будил его. Никогда. Просто лежал и дышал с ним в такт, вновь и вновь убеждаясь, что это не сон. Что он здесь. Что он никуда не ушел. Иногда, сквозь сон, Саске что-то невнятно бормотал или поворачивался на другой бок, и его движение, его случайное прикосновение отзывалось в Наруто целой симфонией облегчения. Он боялся снова закрыть глаза. Боялся, что кошмар вернется. Так он мог пролежать до самого утра, не сводя глаз с темного силуэта рядом, слушая этот самый важный в мире звук — звук его дыхания. И даже с наступлением утра, когда солнечный свет заливал комнату и Саске, потягиваясь, открывал глаза, на него смотрело все то же самое лицо Узумаки Наруто — улыбчивое, немного наглое, полное жизни. Но на секунду, всего на одну секунду, их взгляды встречались. И во взгляде Саске, так хорошо научившегося читать его за все эти годы, мелькало понимание. Не вопрос, не слово. Просто тихое, безмолвное признание. Он знал. И иногда, совсем редко, его рука на мгновение ложилась поверх руки Наруто — быстрый, почти невесомый, но твердый и однозначный знак. Я здесь. И в эти моменты Наруто понимал, что кошмары, возможно, никогда не уйдут окончательно. Слишком глубоко въелся в него тот старый страх, слишком глубоко пророс корнями. Но теперь у него было противоядие. Тихое, теплое, дышащее рядом доказательство того, что самая страшная боль осталась в прошлом. И что настоящее — это твердая земля под ногами и живое тепло любимого человека в их общей постели.