Я тебя ненавижу

На террасе было тихо. Холодный ветер пронизывал до костей, но Давид не обращал на это никакого внимания. Он стоял на месте, где только что находились Лиза с матерью. Тонкий шлейф ее духов врезался в ноздри, приятный, мягкий – совсем не такой, который использовали многие. Что-то в нем было теплое и домашнее. Его поза, спокойная и властная, резко контрастировала с тем, что у него творилось внутри. Когда в зале он больше не видел смысла находиться, Давид отлучился, чтобы отдохнуть от постоянных расспросов со стороны приглашенных гостей, лицемерных, сдержанных улыбок, которые вызывали раздражение. Он устал от слоистой лжи в их глазах, и это одиночество, хотя бы временное, было катастрофически необходимым. Со стороны террасы парень уловил едва слышный всхлип. Он не хотел мешать тем, кто там находился, потому планировал уйти, понимая, что покоя ему не дадут. Глобал Инвест. Эти два слова заставила его замереть в тени дверного проема. В памяти всплыл случай пятилетней давности – именно тот момент, когда Глобал Инвест для всего мира перестало существовать из-за банкротства. Тогда отец посвящал его в проект “умного отеля” – создание единого приложения для бронирования и управлением номерами. И в тот момент появилась на горизонте компания Глобал Инвест, которая была известна выкупом престижных стартапов во многих сферах, включая и IT. На бизнес-встрече, которую инициировал Васильев, произошел конфликт по причине, которую знал Давид – завышенной цене технологии. С того момента, когда они не пришли к соглашению, создатель ГИ активно называл в соцсетях Большую Истину – Старомодными аристократами, проедающими наследство. В свою очередь, отец в открытую заявлял, что они – недостойные практики. Все продолжалось до момента, пока кто-то анонимно не подал на компанию в суд. Давид помнил, что в их кругах ГИ прозвали беловоротничковой мафией, которая занималась слиянием и поглощением компаний не честными способами. Когда дело дошло до суда, через связи отец достал неопровержимые доказательства в виде корпоративных шпионажей, рейдов и давления на конкурентов. Как позже выяснилось, создателя, чью личность никто не знал кроме отца, осудили на несколько лет, а компания распалась под предлогом банкротства. В какой-то степени жить стало спокойнее, особенно после всего этого унижения, которое пришлось пережить. Сейчас эта компания резала слух. Все в школе знали о распаде ГИ под официальным предлогом, но только единицы знали истинную причину. Мысли, как клубок черных нитей, заставляли Давида содрогнуться только от воспоминания о том времени. Пока он приходил в себя, мимо него прошли две фигуры, среди которых была и Орлесова – одноклассница, которая перевелась к ним всего два месяца назад. После этого он выскочил на террассу, обдумывая услышанное. “Компания распалась пять лет назад – это факт. И, как я понял, этот Михаил обманывал собственную семью, да еще прикрывался Глобал Инвестом”, – сама мысль звучала абсурдно, но правдиво. Давид поднял глаза на небо, затянутое тучами, из которых грозился пойти дождь. Внутри он раздражался от того факта, что она оказалась даже здесь, как клеймо. Когда он увидел ее с семьей, хотелось бросить в ее сторону колкостей, как месть за игнор в спортзале. Ее глаза смотрели в тот момент с таким замешательством – это – единственное, что вызывало удовлетворение. Его рука словно помнила мягкость ее кожи, она была хрупкой, словно вышита из легкой ткани. В тот момент они играли игру незнакомцев, хотя на деле это было не так. И сейчас вся ситуация выплывала под странным углом обстоятельств, которые хотелось проверить. Единственный, кому он мог позвонить сейчас – Тимофей, который мог помочь. Он набрал его номер на автомате, приподнеся смартфон к уху. – Я думал, ты развлекаешься, – послышался знакомый голос на другом конце провода. – Я ненавижу такого рода мероприятия, – выплюнул Давид, – Новенькая тоже здесь. Авгушев залился смехом, который так раздражал Васильева. – А что она забыла на этой встрече? Я думал, она нищенка, и все дела. – Мой папаша – работодатель ее отца, – коротко отрезал он, – И, как раз, по поводу него я звоню, мне надо, чтобы ты нашел про Михаила Орлесова все, что сможешь. На несколько секунд наступила тишина, Тимофей не смеялся, но Давид знал этого блондина слишком хорошо. – Хочешь познакомиться поближе с колючкой? – Мне она и даром не сдалась. Просто случайно уловил разговор ее матери, этот тип прикрывался именем Глобал Инвест, не раскрывая реальное место работы, – выдохнул Давид, – Мне кажется, он либо круглый идиот, либо здесь кроется что-то большее, и это "большее" меня настораживает. Он, все-таки – сотрудник отца. Найди все, что сможешь. – Кстати о Глобал Инвесте. Два месяца назад она тоже интересовалась. Надо было видеть ее реакцию, когда узнала, что эта кантора распалась, – захихикал блондин. Слова приятеля заставили задуматься. Человек, который знал хотя бы официальную причину распада, не стал бы просто интересоваться. И, если логически подумать, Лиза наверняка что-то заподозрила, и только сейчас стало понятно, почему – она искала подтверждение того, что он – действительно сотрудник Глобал Инвест. – Понятно, – глухо отозвался Давид сбросив звонок.  Как раз в тот момент, когда он собирался уйти с террасы обратно, вдруг он столкнулся с кем-то, кто видимо спешил выйти на улицу. По образу он сразу узнал Лизу, которая уже во второй раз появляется перед ним. От неожиданности столкновения, девушка не успела среагировать и уже клонилась назад. И, как только она подумала, что без падения не обойтись, почувствовала на своей талии мужские руки, крепко удерживающие на месте. Лиза подняла голову, пытаясь отойти от минутного замешательства. – Кажется, ты взяла курс на мое преследование, – его голос, тихий и насмешливый, прозвучал прямо у нее за спиной. Лиза замерла, не оборачиваясь. Она узнала этот тон – тот самый, каким он говорил в спортзале. – Для преследования нужен интерес, – холодно бросила она через плечо, – А у меня его нет. – Странно, а я уже подумал, ты решила освоить акробатику. Падение в объятия – классика, но уже приелось. Она наконец резко обернулась, и их взгляды столкнулись. В его глазах плескалась та же ядовитая усмешка, что и тогда. Он наслаждался этим. – Твое лицо, – он сделал маленький, оценивающий шаг вперед, – сейчас может сломать лед. Перестань хмуриться. Испортишь себе биографию. Это переполнило чашу. Вся ярость, страх и унижение этого вечера вырвались наружу одним сдавленным шипением: – Да пошел ты! Остаток вечера проходил относительно спокойно. Давид ненавязчиво улавливал силуэт Орлесовой на периферии. Она выглядела настороженно, а ее острый взгляд сейчас был направлен на отца, который, казалось, не замечал того разочарования, которое излучала его супруга. Если вначале та казалась очень стеснительной и приветливой женщиной, то сейчас все кардинально менялось. Она улыбалась на автомате, как механическая кукла, которая должна поддерживать идеальное поведение перед незнакомым и очень жестоким обществом. Ему было знакомо это чувство предательства, которое испытывали женщины. В какой-то момент он действительно сочувствовал им, что в их семье оказался человек, который годами вешал лапшу на уши. “Теперь понятно, почему Орлесова интересовалась Глобал Инвестом. Она хотела проверить действительно он работает там, и кажется, первая поняла, что ей лгут”, – задумался Давид, глядя на утонченный женский силуэт, успокаивающий мать своим присутствием.  Действительно жестоко с его стороны.

***

Роскошный праздник для сотрудников Большой Истины закончился глубоко ночью. Приглашенные гости постепенно покидали банкетный зал, оставляя за собой шлейф дорогих парфюмов и завистливого восхищения. Это было время, когда маски добропорядочности и семейных уз спадали окончательно и бесповоротно, возвращая членов семьи Васильевых в привычное формальное, но такое холодное обращение друг к другу. Уставший Давид последние полчаса обращал внимание на время, которое, как на зло, тянулось невыносимо долго. Каждая секунда казалась пыткой в этом месте. В стороне отец переговаривался с старшим администратором ресторана, казалось, он не обращал никакого внимание на сына. Его и не хотелось. Давид давно принял тот факт, что отец никогда не станет делать что-то, что могло бы противоречить его принципам. Находиться здесь становилось тяжело, ему казалось, что даже сейчас, отвлеченный разговором отец смотрит на него с презрением. Даже несмотря на выстроенную годами ледяную стену, проблески отцовского недовольства находили уязвимое место каждый раз, когда они находились вместе. Это напоминало медленное поглощение охотником пойманной добычи, которая вопреки всему сопротивляется, но каждый раз натыкается на острие ножа. “Можно уходить”, – поспешно подумал шатен, предвкушая свой уход. – Стой. Одно слово. Всего одно. Но Давид узнал в нем тот особый, низкий тон, который всегда предшествовал боли. Он замер, как кролик перед удавом. Голос отца всегда обладал над ним магической, парализующей силой – пережиток детства, который он так и не смог искоренить. – Нужно поговорить. Отец смотрел на него, и в его взгляде не было ни капли отцовской теплоты. Давид почувствовал, как по спине пробежала знакомая, липкая волна страха. Сердце, только что лениво перекачивавшее кровь, вдруг ударило с такой силой, что кровь прилила к вискам. Он сделал то, что всегда делал в такие моменты: надел маску безразличия. Поджал губы, расправил плечи, сделал лицо каменным, безразличным. – У меня нет времени, – выдавил Давид. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно — вот они, годы тренировок, чтобы скрыть дрожь. Идеально. Но внутри... внутри все кричало. Воспоминания нахлынули лавиной: темный кабинет, запах кожи и виски, тот же голос, те же глаза. Выражение на лице отца не изменилось. Только глаза. Ледяные щелочки, вдруг метнули в него молнией ярости. Давид инстинктивно напряг пресс, готовясь к удару, который уже летел в его сторону – быстрый, небрежный, как отмахиваются от назойливой мухи. Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Воздух с хрипом вырвался из легких, не дав вдохнуть. Мир на секунду поплыл, и Давид согнулся пополам, не в силах сдержать этот физический рефлекс позора. И всё же, боль была не только физической. Она была знаком. Знаком того, что ледяная стена – иллюзия, а он все так же слаб и уязвим перед статной фигурой прошлого. – Я не спрашивал тебя: можешь или нет, – шипение отца глухо отдавалось в ушах парня. Выпрямившись, мужчина, как ни в чем не бывало, поправил рукав дорогого пиджака, словно вообще не было этого разговора, развернулся в сторону выхода, не обращая на Давида никакого внимания. Он знал, что у сына нет желания сопротивляться, что было правдой. Боль пульсировала с такой силой, что сделать вдох казалось чем-то нереальным. Давид хрипло кашлянул, пытаясь выпрямиться. Ноги казались ватными, и только через минуту он смог привести дыхание в равновесие, в относительную норму. Отец ясно дал понять в очередной раз, что он перед ним – сошка, которую тот в силах задавить, несмотря на родство. С немалым усилием он пошел следом за отцом, корчась от разливающегося болезненного ощущения. По приезду в особняк, который стал для Давида ненавистным, холодным убежищем, в прошлом "дом" встретил его привычным холодом и отчуждением. За последние месяцы тут не поменялся ни один камушек: те же аккуратные дорожки, подстриженные кусты в идеальную геометрию. Всем этим занимался персонал: делал все, что пожелает хозяин. Все, кто здесь жили не замечали этого, потому что чистота и приятная картинка стала нормой, не заботясь о трудах, вложенные в неё. Каждый шаг для парня казался пыткой, отполированный паркет отражал его смятение в глазах, холодную ненависть и обиду на человека, который, в теории, мог хотя бы делать вид, что ценит его труды выбиться в люди самостоятельно, без чьей-либо помощи. Но каждый раз он натыкался на холодный взгляд, в котором было столько презрения, что любые слова на фоне казались пустым слухом. С момента смерти Максима все поменялось кардинально. И, если изначально глава семьи играл на публике роль заботливого отца, который гордился младшим сыном, то сейчас все стало наоборот. Чрезмерное внимание от этого человека выглядело, как злая шутка судьбы: убрали одного – надо любить другого. Так было всегда, сколько себя помнил Давид. Даже сейчас, отец отчаянно пытается сделать его идеальной пешкой, через которую он сможет управлять Большой Истиной после своей отставки. Из нахлынувших воспоминаний его вырвала пожилая служанка по имени Женя. Она работала здесь с тех пор, когда отец стал управляющим большим бизнесом. Именно эта женщина была ближе всего, когда жизнь Давида постепенно превращалась в тихий ужас. И сейчас она стояла перед ним и смотрела все такими же добрыми глазами, в которых читалась искренность. За это наследник был благодарен ей, потому что понимал, что благодаря ее тихой поддержке и верной службе ему – человеку, которого презирали в этой семье собственные родители – он смог вырваться из лап депрессии, и, что еще более важно – довериться Тимофею, который на тот момент оказался его опорой. – Добро пожаловать домой! – в поклоне произнесла она. Это была часть непростой работы прислуги – приветствовать своих хозяев. Сейчас этот жест явно приносил дискомфорт, Давида смущало это. – Не надо, – прервал юноша, едва касаясь ее плеча. На глазах женщины застыли слезы. Она не смела перед ним плакать, даже несмотря на такое бережное отношение в свою сторону. Давид всегда отличался своей мягкостью по отношению к другим, и, даже сейчас, когда перед ней стоял подросток, он не утратил этого качества, младший сын оставался человечным, не испорченным деньгами. – Мамы, как всегда, нет дома? Давид спрашивал, но уже знал ответ. Он это делал специально, чтобы отвести разговор в другое русло, стараясь скрыть неловкость. Выражение на морщинистом лице сменилось на грустное, словно служанка не хотела расстраивать его. Губы сомкнулись в тонкую линию, глаза опустились. Она не отвечала, потому что знала, что нет смысла давать ответ, когда все итак очевидно. Еще пару дней назад он видел публикации в Инстаграмме, где на фото супрега Васильева – с любовником в обнимку, не заботясь о своих детях, о муже. Отец, увлеченный бизнесом, закрывал глаза на это только потому, что не любил. Этот брак держался по договоренности между семьями по бумагам. Этот союз – лишь формальность, подтверждение статуса в глазах других. Он не стал исключением, как в мелодраме, где договоренность переросла бы в нечто большее, а дети – по искренней любви. Все разбивалось об жестокую реальность, где детей выращивают без родительского тепла и любви, и каждый делает то, что считает для себя необходимым. Так было в семье Васильевых. Единственные люди, которые давали клочок счастья, прежде были Максим и старая служанка, когда сейчас он отдалился от дома, оставаясь со своими проблемами один на один. Морально умереть не давал только Тимофей, который сейчас казался для Давида не только другом, но и человеком, в котором парень мог быть полностью уверен. В кабинете отца, как всегда, было чисто. Тишина здесь, казалось, останавливала время. Здесь чувствовалась власть, но не было души. Все казалось таким безразличным и холодным, словно застывший ледник. Когда Давид прошел внутрь, его цепкий обычно взгляд не задержался ни на одной вещи, которая находилась в комнате. Мужчина стоял у стола, наливая виски в хрустальный стакан. Он никогда не изменял своим принципам, Давид с детства помнил его привычку выпивать по вечерам. Это было ритуалом, подготовкой к разговору, который уже был обречен на провал. – Мне стыдно за тебя, – безэмоционально сказал мужчина, словно обсуждал погоду, – Не перестал бегать от меня? – Я – уже не маленький мальчик, чтобы отчитываться перед тобой, – отрезал Давид. Долгих несколько секунд мужчина смотрел на сына без прежней ярости, его рука не дрогнула ни на секунду, а затем он приподнес край стакана к губам. Янтарная жидкость постепенно исчезала в нем, разогревая тело. Давид наблюдал за этим зрелищем с каменным выражением лица, хотя внутри все клокотало от детского страха и ярости на человека перед собой. Он прекрасно знал, что отец все видит. Видит насквозь и испытывает на прочность, проверяет, насколько его хватит. – Ты же понимаешь, что сам себе только ухудшаешь жизнь, держа обиду на то, чего я не делал? – тон отца заметно стал спокойным после выпитого алкоголя, – Ты – полный идиот, раз обвиняешь родного отца в убийстве собственного сына. Хватило только упоминания о старшем брате, как пальцы впились в кожу, сжимая их в кулаки до побеления костяшек. Эта тема, как глубокая рана, не могла зажить, и именно этим пользовался отец. От подавляемой ярости Давид скрипнул зубами. Именно этого всплеска, возможно, ждал отец, чтобы в очередной раз поставить непутевого сына на свое место. В глазах отца был холодный блеск, напоминающий сталь ножа, которую он с удовольствием использовал бы, если бы это было возможно. – Не прошло и суток после похорон, как ты вычеркнул его из жизни! – голос Давида предательски дрогнул от сдерживаемых эмоций, – Что я мог подумать если не это? Это был первый раз с момента дня похорон Максима, когда он решился задать такой важный, одновременно болезненный вопрос, терзающий душу все эти года. Сейчас он показал свою уязвимость, но не ожидал какого-либо понимания в ответ. Давид кучу раз перебирал в голове этот разговор, и все исходы сводились к одному – безответной реакции, оправдания. Этот человек никогда не признается в своих слабостях, и, уж тем более, ему. Мощная фигура отца медленно, словно зверь, подошла к нему. Он смотрел своими бездонными глазами, которые унаследовал погибший Максим, на оставшегося сына сверху вниз. Глаза же младшего – болотно-зеленые – передались тому от матери. И сейчас эти два черных омута уставились, казалось, не на самого Давида, а в его душу, которая, как птица в клетке, отчаянно искала путь к свободе. Отцовская рука легла на плечо сына, сжимая его мертвой хваткой. Давид не сопротивлялся, не сморщился, не опустил взгляд. Он ждал. – В этой жизни ты всегда будешь чем-то жертвовать, особенно когда ты в бизнесе, – почти шепотом произнес мужчина, не опуская взгляда, – Я сделал это не потому, что мне безразлично, а потому, что Большая Истина не могла остановиться только потому что случилась трагедия. – Ты просто нашел удобное оправдание! Не думал, как это будет звучать со стороны? – прошипел Давид, вырываясь из хватки отца, – Я ожидал все услышать, даже это. Боль рвалась наружу, сдерживать ее становилось невыносимо тяжело. Давид больше не хотел слушать этого человека. Он только что сам подтвердил тот факт, что ему на все было плевать, кроме бизнеса. Неужели деньги могли что-то исправить? Это только глупое утверждение слабых – людей, не способных ценить то, что у них есть. Для Давида Большая Истина – одно проклятие, которое испортило поколение его семьи. Он бы все отдал, чтобы Максим остался жив, уничтожил бы эту компанию к чертям, лишь бы вернуть все то, что было у него. Но такое бывает только в сказках. Все в его окружении ценили деньги, находили роскошь где-то в элитных местах, куда большинству путь был зачеркнут. Так живет каждый человек высшего света. С мыслью, что деньги подвластны изменить то, что есть сейчас. Но только единицы знали про обратную сторону медали, и Давид понял это очень рано. – Как ты разговариваешь со мной?! – рявкнул мужчина прямо в лицо, – Перед тобой – не друг, не одноклассница, а отец. Следи за своим языком, паршивец! Оскал на лице не вызывал испуга, Давид настолько привык к этому, что даже не замечал этого. Мужчина вернулся к своему столу, судорожно наливая в стакан виски. После второго захода, он успокоил сбивчивое дыхание, расслабил плечи, но не обернулся лицом к сыну. Давиду казалось, что он специально играет. Манипулирует таким образом, чтобы его жертва усомнилась в своих словах и поступках, и, в конечном итоге, упала на колени с мольбой о прощении. Но он не был таким. Он не делал это принципиально, просто потому что не верил в искренность эмоций этого человека. Это была стандартная, жалкая игра, до которой он опускался, как только тот сопротивлялся. – Кстати об одноклассниках, – прерывисто продолжил мужчина, сохраняя нотки прежнего спокойствия. – Марья Степановна звонила. Жаловалась на то, что ты отсутствуешь почти на всех занятиях. – Зарабатываю себе на жизнь, ты не слышал? – выдавил Давид. Ему не нравилось, когда кто-то, вроде классного руководителя, вмешивался в его жизнь – еще больше, когда это докладывалось отцу. – То есть, вместо того, чтобы учиться, ты горбатишься за копейки? – вопрос отца звучал, как насмешка, – Я за школу каждый год плачу ради того, чтобы ты шлялся где попало, так еще и позорил меня? – Меня все устраивает. – А меня нет! – резко обернулся отец, сверля взглядом, – Ты носишь фамилию, к которой относятся с уважением, произносят шепотом. У тебя в руках деньги, связи, влияние, а в будущем управление Большой Истиной! Месяц… Я даю тебе месяц, чтобы ты одумался! Тон мужчины означал неприклонное решение и конец разговора. Давид не стал оправдываться – все равно никто не услышит. Он молча развернулся и ушел, оставляя отца наедине. С каждой секундой шаги отдалялись, и в поместье становилось тихо, что даже дыхание казалось слишком громким. Мужчина подошел к окну, смотря на затянувшееся облаками ночное небо. Его взгляд устремился куда-то вдаль, в пустоту во мгле, чтобы найти ответы на свои немые вопросы. Машина, в которую сел Давид, медленно набирала скорость, а затем скрылась в темноте. – Проститутка, но характер – мой, – шепнул он, глядя на отражение окна.

***

Машина остановилась в указанном месте. Давид вышел из неё в одном из микрорайонов – за несколько кварталом от своей сьемной квартиры. Ему не хотелось, что бы и в этот раз водитель доложил отцу о его местонахождении, потому выходил в одном и том же месте, зная, что их подчиненные обязательно будут искать его здесь, не имея понятия о реальном местоположении. Только после того, как иномарка уехала, Давид оглядываясь, пошел в девятиэтажное здание на цокольный, гда находилась бесплатная парковка. Там он всегда оставлял своего железного друга – матовый мотоцикл, который достался по наследству. Это было единственным реальным напоминанием о Максиме. Каждый раз, когда Давид на него садился, всплывали воспоминания покупки старшего брата. Он помнил его радостное лицо, когда тот поделился с младшим новостью про покупку. Накануне перед аварией, тот обещал покатать Давида, а он верил, что это случиться. Сейчас он катается на нем один. После смерти брата Давид научился водить, не без помощи Тимофея, который, собственно, и был его учителем. С того момента этот мотоцикл стал его талисманом – маленьким секретом с Максимом, о котором не знает никто, кроме оставшегося юноши. Надевая шлем, Давид еще раз убедился, что слежки не было. Он выкатил мотоцикл на улицу и только потом завел двигатель, и, разрывая спокойную обстановку ноябрьской ночи, выехал прочь из этого места, оставляя позади себя пережитый день, все эмоции, боль и неприятный разговор.