Довлеет февраль

      Юджи подумал о подобном решении довольно давно, будучи более юным и милосердным, но ни одна из произошедших с ним метаморфоз не отвела от навязчивой мысли. Итогом стал сегодняшний спарринг с Сукуной, во время которого Юджи хотелось очистить голову от сомнений и определиться, что решение, пребывающее ранее на рассмотрении, принято окончательно. Ему потребовалось четыре года.       Хотя, предложить что-то подобное не сейчас было бы неуместно. Шанс, что Сукуна его выслушает, имелся лишь теперь — перед концом.       Не изувеченный, как бывало на первых двух курсах, но всё ещё неприлично уставший и запыхавшийся, Юджи сидел перед Сукуной на корточках. Он старался отдышаться и озвучить неотрепетированную речь, которая грозила стать неумелой импровизацией всё больше и больше. Ноги дрожали, и ему пришлось упереться коленями в водную поверхность территории проклятия.       Сделав ещё один вдох, но гораздо глубже, чем любой другой за, пожалуй, всю его жизнь, Юджи поднял трясующуюся ходором руку вверх, протягивая её Сукуне. Тот жеста не понял, не намереваясь ни помогать, ни спрашивать, что это он такого удумал.       — Я хочу заключить пакт.       Почему-то смешок Сукуны прозвучал сигналом о разочаровании. Кажется, он самостоятельно сделал какие-то выводы, и Юджи не уверен, что верные.       — Ты обезумел? Или, наоборот, обрёл мозги и решил избежать казни?       — Нет, — он хотел сказать кое-что совсем иное: — Ты месяц, на протяжении всего февраля, сможешь выходить.       Брови Сукуны стремительно подкинулись в изумлении — думал, наверное, что Юджи и впрямь потерял рассудок.       — Однако не будешь делать ничего, что повлекло бы за собой опасность для людей. Ничего имеющего в себе хоть какой-то злой умысел. Даже косвенно. Попытка связаться с твоими сторонниками — считается.       — Для чего тебе это? — даже не отпустил напрашивающейся шутки, что предложение было соблазнительным до озвучивания оставшихся условий.       Поначалу Юджи казалось, что всему виной проклятие дедушки, требующее с него слишком многого. Позволить достойную смерть всем, вне зависимости от гнилости чужого нутра или количества сдерживаемой — или нет — жестокости. Задача казалась лёгкой в пятнадцать, шестнадцать лет, но не более — не когда провожать пришлось слишком многих.       А после его словно осенило, что ничего подобного с него никогда не просили. Как, оказывается, легко проклясть себя самого. Если он так оступился, то наверняка же могут и другие, не так ли. Например, неупокоенное проклятие внутри него, некогда живущее человеческую жизнь. И вот тут, именно тут, Юджи перестал отрицать, что ему было жаль. Жаль безвыходность Сукуны, судьбою наделённого одним путём, с которого не свернуть.       Он ему рассказывал — от скуки. Как был рождён, во что обратился и что стало первопричиной — и ни слова о мести или же обиде. Просто так сложилось, что в мире может родиться абсолютное и необоснованное зло, видящее смысл исключительно в иерархии силы. И раз уж Сукуна такой, вряд ли удастся склонить его к искуплению, чтобы тот получил свой достойный финал.       Юджи может предложить на прощание лишь небольшой, иронично ограниченный кусок свободы, чтобы тысячелетие обладающий всевластием почувствовал себя удовлетворённым напоследок.       — Нам… осталось меньше трёх месяцев. Я хочу, чтобы ни я, ни ты не умерли, — он сделал паузу, решаясь продолжить, — в сожалениях.       — Ты думаешь, они у меня есть? Или что несколько прогулок избавили бы меня от каждого?       Они всё продолжали находиться в тех же позах, и Сукуна неотрывно смотрел на Юджи, еле держащегося от того, чтобы завалиться лицом вниз. От напряжённых мышц трясло сильнее, давление падало и затылок холодило — он вот-вот вылетит из территории к чёртовой матери, возвращаясь в реальность.       — Я думаю, что невозможность видеть мир действительно своими глазами угнетает любого. Природа, она… для всех одна. Стихия, — обрывисто выдал Юджи, будто это должно было всё объяснить. — Она равнодушна как к миру людей, так и к миру духов. Ей все едины — одни порождение других, и оба сплетены с ней самой. Я хочу, чтобы ты увидел её сам — насколько позволяет положение.       Сукуна не выглядел особо задумчивым, скорее ожидающим, когда человека окончательно покинут силы, и его оставят в покое. Без лишённых всякого смысла пактов и жалкого вида перед глазами. Юджи с самого начала был готов к отказу, и если уж совсем прекратить обманывать себя, он кроме него ничего не ожидал. В его представлении о порядке Сукуна, дающий добро на подобную идею, был гротескной карикатурой, а не чем-то вписывающимся в бытие и исход.       Пальцы стали подёргиваться в судороге, а холод с затылка перешёл на спину, и от того, как его морозит, Юджи только становилось забавно.       — Я согласен.       Сукуна вцепился в его ладонь своей, твёрдой и отдающей потоками проклятой энергии, закрепляя пакт.

☸

      Почти сразу же Юджи попросил у Годжо-сенсея месяц непредвиденных каникул, прямо посреди триместра и до его конца, особо не вдаваясь в подробности, что, зачем и почему. У него и не выпытывали толком, прекрасно понимая хоть и не всю ситуацию, но достаточно, чтобы пойти на уступку. Директор было собирался отказать, объясняя, как в глазах старейшин будет выглядеть этот «отпуск» сосуда девятнадцатипальцевого Сукуны, однако сенсей обо всём договорился, поручившись.       Ему даже выделили бюджет, скорее всего, из кармана Годжо-сенсея, на всё необходимое — от дороги и проживания до всяческой мелочёвки вроде сувениров или покрытия форс-мажоров. За пару дней до февраля Юджи собрал сумку, выбирая вещи, одобренные Сукуной — тот был согласен ходить далеко не во всём, что мог предложить гардероб Юджи. Стоит заметить, не самый ограниченный и скудный — стараниями Нобары.       Тридцать первого января они уже садились на скоростной катер в Такешибе, направляясь на остров Кодзусима. Юджи выбирал живописное, но всё же малолюдное место; то ли ради блага Сукуны, то ли блага редких встречных, сложно определить или откровенно ответить. Вот что он намеренно выбрал ради Сукуны, так это относительно традиционный рёкан как место проживания, а не что-то более европейское. Старомодному проклятию всяко было бы комфортнее в частично привычной обстановке родной эпохи.       В местном порту по прибытии их ожидал заказанный заблаговременно трансфер — хотя можно было и дойти пешком, блуждать ему не хотелось. Зарегистрировавшись и расположившись в номере для двоих за неимением одноместного, Юджи размышлял, насколько Сукуне было в тягость и наоборот. В отличие от проклятия с каким-никаким, но доступом к сознанию своего сосуда, у Юджи таких привилегий не было.       Оставалось лишь строить догадки и предполагать, очень много предполагать и отметать надуманное сразу же. Несмотря на принимаемые решения, Юджи не понимал самообмана и не соглашался на него ни в какой из форм — честность есть истина и в буквальном, и в фигуральном смысле.       Может, заточённому в человеческом теле Сукуне было банально любопытно попробовать современную жизнь на вкус, образно пощупать её текстуру и материал, сравнивая с тем, что знал. И смотреть он на мир будет глазами проклятия или человека сказать никто не может. Слишком долго был по ту сторону, но всё ещё не способен, как и кто угодно другой, изменить своего происхождения.       До вступления пакта в силу оставалось меньше двенадцати часов, отчего Юджи одолевали мандраж и предвкушение. Сукуна же покорно, что удивительно, молчал, предпочитая ни с кем и ни с чем не взаимодействовать. Смиренно отсиживался внутри своего огороженного по периметру сознания, но не заставляя переживать о верности принятого решения.       Не хотел бы, отказался бы, в этом сомнений нет.       Чтобы занять время, Юджи продолжил сверяться с намеченным планом их путешествия, если можно назвать происходящее подобным словом.       — Кстати, — сказал он, надеясь, что Сукуна удостоит его вниманием, — здесь видно звёзды.       Не зря же остров называли островом-звездопадом в непоколебимых традициях классицизма. Который, к слову, Юджи никогда не понимал.       — Они должны меня как-то поразить? — всё-таки откликнулся.       — Вообще, если учитывать реалии, то да. Не знаю, заметил ли ты, но из-за светового загрязнения их мало где видно в Японии.       — Люди сумели лишить себя даже звёзд, ничего удивительного.       — И это печально, — согласился Юджи.       — Это закономерно. Человеческая натура не стыдится воздвинутых ею же богов, позволяя себе неблагородно затмить то, что служило ей путеводителем не одно поколение.       В словах Сукуны была доля истины, а может, и каждое из них являлось верным — скорее всего так. Почему-то Юджи стало стыдно, словно это он — главная причина светового загрязнения и злодей, отобравший у мира небосвод. Он перекатился на спину, рассматривая потолок и очерчивая подушечками пальцев строчку на подоле свитера. Мысли юлили вокруг услышанного, перевариваясь и усваиваясь, видимо, так нудно, что Сукуна прервал этот меланхоличный поток разума:       — Прекрати додумывать и брать на себя чрезмеры много. Ты слишком ничтожен, чтобы представлять одним собой всё человечество, — куда же без шпильки. — Когда оно было пропащим, по земле не ступала даже моя нога.       По идее, Юджи только что оскорбили, практически разулись на лице, но вопреки ему стало легче и спокойнее. Проклятие вновь оказалось правым, людей-то миллиарды, так с чего вдруг все грехи должны быть на одном лишь Итадори. Ещё бы гибель царской семьи на себя навесил, в самом деле.       Оставшиеся часы они провели за прерывистыми диалогами, несерьёзными спорами и самым интересным — рассказами Сукуны о Японии того времени, и лучшего, как тот выразился. Юджи убаюкивался звучащим над ухом голосом, но засыпать не хотел, предпочитая дослушать каждую историю до конца. Преподавали бы подобным образом историю в школе, он стал бы отличником…       Ему мерещились публичные наказания виршеплётов, прогулки по садам и странные браки, в которых супруги жили порознь, и мужчина навещал жену, когда ему заблагорассудится. Сукуна сказал, что это цума-дои, кажется… Глаза слипались, чужой голос не прекращал расходиться умиротворяющей вибрацией по сонному телу, и… Юджи уснул.       Как бы ни противился загребущим рукам сна, устоять не смог, проваливаясь в миражи эпохи Хэйан, наблюдая за Сукуной глазами на щеках его слуг. Он таких высоких людей ещё не видел — даже Годжо-сенсей покажется рядом миниатюрным. А как у него вообще все руки в кимоно помещаются? Аж целых четыре — это вдвое больше, чем у Юджи, да. Должно быть, швеи раньше трудились на славу, стараясь угодить своему господину.       И Сукуна как-то странно на этих слуг смотрел, словно подозревал в чём-то. Только вот в чём — загадка, однако прищур подсвеченных глаз обязательно их напугает. Юджи уверен, а сам смотрел и думал о цума-дои, палачах, стоящих над горе-поэтами, и искусственных озёрах во дворах для тайных встреч любовников. Сукуна если кого и приводил, то только чтобы сожрать — точно.       Интересно, была ли во языцех судьба бедняжки, или её поглотил водоворот времени?..

☸

      Очнулся Юджи в темноте, холодной и скрывающей для взгляда источник гуляющего под одеждой ветра. Прислушавшись, он понял, что это поток воздуха от проезжающего рядом поезда. Вокзал?       — А, — он вдруг понял. — Моя территория.       Очевидно, Сукуна вышел наружу, закрыв его внутри, как это обычно делал сам Юджи с ним. Не успел он привыкнуть к темноте, чтобы разглядеть очертания окружающих его сидений и проносящихся мимо вагонов, как ощутил секундный дискомфорт во рту и глазах. На губах чувствовался уже природный ветер и морозец, сушащий уголки, а глаза заслезились от яркого света.       — Я проявил тебя, как делаю сам, — вдруг послышался знакомый голос.       — Сукуна, — на пробу сказал Юджи.       Было странно — вот так являться тем, кто разговаривает с щеки, а не как обычно наоборот. Телом он всё ещё чувствовал ступеньки, на которых сидел, пальцами касался каменной поверхности, однако видел совершенно иную обстановку — ту, что сейчас наблюдал Сукуна. Он не знал, давно ли проклятие воспользовалось возможностью пакта, но была ночь.       И очень, просто невозможно звёздная. Сукуна смотрел на небо, и Юджи видел его тоже.       — Сколько я спал? — полюбопытствовал Юджи, не надеясь на ответ.       Он был не уверен, что, получив наконец-таки крохи свободы и уединения, Сукуна позволил бы ему разделить их с ним слишком близко. Тем не менее, он сказал, что сам его вытащил наружу, стоило Юджи проснуться.       — С полуночи прошёл час, — удивительно спокойно ответил Сукуна.       Вот как.       Этой ночью они больше не говорили, и Юджи странно склоняться к нормальности собственных выводов, однако эта тишина ощущалась одной из самых приятных, в которой ему доводилось быть. Сидящий на балконе и созерцающий звёзды Сукуна казался нелишним в мире людей, кем-то, обладающим правом быть тут по своей воле, а не с подачи чужого дозволения.       Нет смысла считать покладистое поведение горделивого Сукуны подачкой, ему подобное вовсе не свойственно. А смирение перед неизбежным, пожалуй, настигает каждого, и для проклятия, что смехотворно, неизбежен Юджи — сколько ни противься, умирать им предписано вдвоём.       История Сукуны переваливалась за тысячу лет, истории Юджи в день казни должно исполниться ровно девятнадцать — последний день учёбы, день его рождения. Разумеется, ни месяца, ни года, ни того же тысячелетия не хватило бы, чтобы Сукуна переменился в убеждениях, отвергая прежнее мировоззрение. Но, несмотря на свою окостенелость, даже он в эту минуту не способен оторвать взгляда от переливающегося космической пылью простора над головой.       Пока они оба смотрят на одно и то же, они одинаковые.       За один день Юджи уже успел сбить весь выстроенный им режим, поэтому не видел смысла засыпать — так и сидел эфемерным телом на вокзале, разделяя материальными глазами наблюдаемый вид с Сукуной до самого утра. И всё равно не лёг спать, решая после завтрака отвести того к морю.       Вернув контроль, чтобы не шокировать появившимися татуировками хозяев рёкана и других постояльцев, которых, к слову, вроде как и не было, Юджи спустился на ресепшен. Помимо ницукэ из кинмэдая — деликатеса острова Кодзусима, — риса и закусок к нему, Юджи дополнительно заплатил владелице за невнимательность, чтобы у него не спрашивали документы при заказе сёчу. Эту трапезу он планировал отдать Сукуне, и, думается Юджи, тому захотелось бы выпить чего-то покрепче зелёного чая.       Совсем скоро они сидели напротив низкого столика, заставленного кодзара, что окружили тарелку основного блюда и маэдзёку с тёплым сёчу. Наполнял чашку уже Сукуна, не удосужившись помолиться перед едой. Не то чтобы можно было ожидать чего-то иного — разве что белоглазая голова рыбёшки смотрела осуждающе на проявленное к ней неуважение.       Он ел не торопясь, тщательно разжёвывая каждую рисинку и волокно, разбавляя их вкус бульоном, а сёчу пил только когда полностью проглатывал еду. Стало интересно, выработанная ли это привычка из прошлой жизни, или, наоборот, абсолютно незнакомая Сукуне рутина? Сложно представить, как, занимаясь каннибализмом, кто-то может столь размеренно и щепетильно себя вести.       Где-то на половине рыбы Сукуна ухватил её кусок палочками, поднося к своей щеке и вытаскивая Юджи из задумчивой отрешённости на ставшее привычным за ночь место на лице.       — Рот открой.       — Чего? — не понял Юджи.       — Ты услышал, — Сукуна явно не был намерен повторять дважды, и Юджи не стал перечить, выполяя повелительную просьбу. Практически сразу же ему на язык положили еды и, когда он прожевал, дали запить сёчу — поморщился от крепости, но проглотил. — С тебя хватит.       — Спас… — договорить не получилось, ведь его обратно скрыли.       Юджи всё равно благодарен.

☸

      — Что это?       Задавая вопрос, Сукуна не указывал пальцем на то, что имел в виду, будто ожидая, что Юджи должен догадаться сам. Присматриваясь к воде, он примерно понимал, на что именно смотрел Сукуна, — если прищуриться глазами-щёлочками на скулах, то можно увидеть вдалеке раскачивающиеся точки.       — Буйки, — смог определить Юджи.       — И для чего они? — всё так же наблюдая за, по всей видимости, буйками, спросил Сукуна.       — Разграничивают территорию прибрежья, — Юджи чувствовал себя учителем начальных классов, разъясняя подобные мелочи. Только объяснял он их не детям, а существу более древнему, чем вещи, о которых приходилось толковать. — Дальше идут корабли, хищные рыбы и глубокое дно. Опасность и всё такое, поэтому заплывать за них нельзя.       Вокруг носились береговые птицы, перекрикиваясь между собой, и, соединяясь с рокотом волн, звуки обращались стабильным шумом. Юджи привёл их к безлюдной части острова сразу после еды, как и хотел; оставалось верить, что Сукуне это покажется достаточно занимательным. Ноги криво стояли на вулканической породе, а кофта то и дело поднималась от дующего в их сторону зимнего муссона.       Неожиданно Сукуна начал раздеваться: сбросил обувь, а вслед за ней всё остальное, не особо заморачиваясь из-за возможных свидетелей его наготы, и Юджи было не прикрикнул: «Трусы не снимай!», но не пришлось — их и без того благоразумно оставили. На получившуюся груду вещей Сукуна бросил сверху камень, чтобы ту не унесло ветром, и только потом ответил на слова Юджи, прозвучавшие несколько минут назад:       — Понятно, — сказал Сукуна, через мгновение ныряя в воду.       Проявленный рот Юджи залило ледяной водой так резко и неприятно, что ему пришлось скрыться у себя в территории и отсидеться, пока спонтанный заплыв не прекратится. Было бы смешным волноваться, что они утонут или ещё как покалечатся — не когда контроль у Сукуны, — отчего у мыслей появилась возможность затапливать Юджи заместо океанской воды.       Каждую свободную минуту и час, когда Юджи мог оставить Сукуну без присмотра, в его голову пробирались раздумья о непредсказуемости. В целом непредсказуемости как определяющей черты чужой сущности, лишающей какого бы то ни было шанса на предвидение даже самых ближайших к исполнению действий. Сукуна непредсказуем в своих решениях, в бытовых ситуациях, реакциях.       Два года назад, на втором курсе, Годжо-сенсей сказал ему нечто довольно странное: Сукуна умеет уважать. Да, силу и уникальность чужих гнева и плотоядности, но для Юджи и это стало самым настоящим откровением. В то время он провёл не просто бок о бок с ним полтора года, Юджи в буквальном смысле вмещал в себе его душу, ощущал её проклятую энергию. И всё равно как-то не пришёл к подобному выводу.       Потому что именно в этом для Итадори впервые открылась непредсказуемость Сукуны. Казалось, будто все понимали грани живущего в нём проклятия, кроме него самого — и в некоторой мере это, пускай мелочно, уязвляло. И как в насмешку Сукуна стал чаще показывать, насколько он неподвластен прогнозированию — от слова «совсем».       Умеющий мучить не только физически, он в полной мере отыгрался на единственной бреши, которую Юджи создал сам невольным ощущением.       Последним же издевательством Сукуны станет его «Я согласен», и это звучит бестолково. Каждый до единого классицист проклял бы Юджи за то, как он надругался над историей Двуликого Призрака, обращая её из возвышенной эпопеи в вульгарную сатиру.       Однако по, возможно, абсурдному мнению Юджи, запрети кто во всём мире ложь и павлинью показушность, ни одной ранней книги Нацумэ Сосэки не исчезло бы. В отличие от трудов Шекспира, половина из которых, за исключением комедии, пропадёт. Так что, жертвуя помпезностью, он лучше уступит истине, нежели красноречию.       Хочется верить, что жизнь Юджи, а заодно и Сукуны, раз уж на то пошло, напишут хотя бы в трагикомедии, над которой будут заливисто смеяться все, кроме главных героев. И это уже его последняя предсказуемость.       Поставив свою точку заранее, Юджи опомнился и решил выглянуть наружу — снова вода, только вот впереди уже не было ни маленьких тёмных клякс, ни больших. Конечно же, Сукуна переплыл буйки, и теперь те были за спиной, а вот насколько далеко он их оставил — уже понять сложнее.       Что можно сказать, изредка Сукуна предсказуемости не чурался — даже наоборот, ведь сейчас Юджи вовсе не удивлён тем, что проклятие практически доплыло до Ниидзимы. Помнится, между островами около десяти морских миль — более того, скоростному катеру, на котором они прибыли из Токио, потребуется минут сорок. Сукуна, очевидно, нисколько не напрягаясь, достиг берега втрое быстрее.       Не выходя из воды, Сукуна развернулся и стал возвращаться обратно. В этот раз Юджи засёк время, и насчитал двенадцать минут.       — Ну и зачем? — наконец вернулась возможность говорить.       — Веди в онсэн, — наказал Сукуна, быстро натягивая оставленную одежду на мокрое тело. — И чтоб без людей.       Да будто Юджи сам планировал пересекаться с посторонними и терпеть их липкое внимание… Стоило ему вернуть контроль над телом, как он ощутил себя умирающим от холода. Проморозились, казалось, даже кости, а зубы вовсе не смыкались на больше, чем миллисекунду, — настолько всё было плачевно.       — Мне же… сосуды все к чёртовой матери… разорвёт, — обрывисто произнёс Юджи, пытаясь мало-мальски согреться, пока бежал.       Тело после Сукуны не было уставшим, однако всё же — не этого он ждал, когда хотел показать бескрайний горизонт и остальную привлекательность океана. В итоге Юджи на грани обморожения, чтобы Сукуне удалось испытать острые ощущения от горячих источников, а не недостойное примитивное расслабление.       — Не скули, — цокнули в ответ на его жалобы.       На это действительно не было ни сил, ни желания — ему ещё предстояло искать частный онсэн без брони, ну, или вновь доплачивать хозяйке за очередную внештатную услугу.

☸

      В онсэне было удушающе много пара, и будет неправдой сказать, что Юджи не казалось, словно это от его хладного тела. Хотя сосуды всё же не пострадали, или Сукуна их незамедлительно излечивал — не столь важно. Сейчас Юджи наблюдал за ним со щеки, смотря на исполосованные татуировками руки и видя их четыре вместо двух, совсем как во сне.       Только Сукуна больше не был в кимоно, да и Юджи лишь мерещилось, чтобы думать об этом дальше. Если честно, он уже устал думать в принципе, подбирать слова и разбираться в чужих — слишком жаждал отдыха, который пытался устроить для остальных. Но при этом поговорить хотелось нестерпимо, и он продолжал задумываться над тем, с чего бы начать диалог. Пока у Сукуны кипело тело, занимаемое им сейчас, у Юджи всё варилось внутри, глубже, чем в черепной коробке.       Жар доходил до его территории, обращая вокзал в настоящую баню. И, что самое неприятное, Сукуна всё знал и чувствовал, злорадно расплёскивая пальцами воду — может, Юджи слишком дурно для чего-то разумного, но он отчётливо слышал мелодичность и закономерность в каждом движении. Юджи бы предпочёл не задавать вопросов, отвечая на каждый из них самостоятельно, однако нечто в сущности Сукуны выманивало из него слова из раза в раз.       Там, где каждый здравомыслящий человек выбрал бы путь ответного насилия — абсолютно оправданного в случае с Сукуной, — Юджи как заведённый наседал с мирным решением. Никому не давал поблажек, как ему, не воспринимал чужое зло иначе — бедой злого, а не злом уничтоженного. Юджи хотел не спросить, но узнать, услышать, Юджи хотел, чтобы спросили его…       — И о чём же тебя спрашивать? — перебил Сукуна случайно исполненную мантру.       Получив желанный вопрос, Юджи вдруг не мог ответить. Просто как-то не выходило соединить слова друг с другом достаточно уместно, чтобы это имело смысл. Смешливо промычав, Сукуна откинул голову назад, прикрывая глаза, что теперь из-за скрывшегося красного казались вполне себе человеческими.       — Молчишь, — всё так же медленно проговорил он. — Хочешь узнать, о чём из своей эпохи я вспоминаю с желанием?       — Хочу, — незамедлительно ответил Юджи, просыпаясь от нагрянувшей меланхолии.       — Как встрепенулся, — Сукуна продолжал веселиться его странным, переменчивым настроением. Но долго это не продлилось, и он сказал: — Вино из умэ. В эпоху Хэйан его только начали готовить, хотя и использовали больше в лекарственных целях. Это уже после, распробовав, люди познали его чревоугодную ценность.       Осознание слов пришло с опозданием — слишком невинным и специфическим было желание Сукуны. Знай Юджи его меньше времени, вовсе не смог бы состыковать образ и предпочтение сладкого, хоть и с кислинкой, ликёра.       — Вино из умэ? Умэсю, что ли? Оно достаточно популярное, — на ум приходили разные производители, разные винокурни, и так много, что глаза бы разбежались. — Я куплю хорошее, как вернёмся в Токио.       Сукуна щедро предложил ему именно то, чего он хотел, — нечто способное окунуть в расцвет проклятия, однако лишённое кровожадности. Иначе бы он не смог согласиться, только вот сама мысль угодить уже влекла за собой что-то непримиримое в глазах остальных. Узнай кто о намерениях Юджи, они бы не поняли. Но ему это и не было нужно.       — Слишком много усердия, ты даже купить его не дорос, — потешался Сукуна.       — Сёчу же купил, — хотелось убедить, что он не собирался бросать слов на ветер.       — Решил напоследок грехов набрать, раздавая взятки? Как плохо, а что друзья подумают? Косую дорожку выбрал — угождать проклятию.       Неудивительно, что именно эти мотивы Сукуна решил обернуть против Юджи, пробравшись в мысли. Не легко принять выгоду, как могло от него ожидаться, а настоять на очередной ошибке — показать, насколько же Юджи склонен выбирать неверные варианты.       Это могло задеть годы назад, но не сейчас, когда самоощущение исказилось до чего-то непонятного, неопределимого. В данную минуту и любую другую последующую Юджи простил себя за всё. Как же без прощального подарка для самого себя — он никогда не забывал про остальных, так пусть ему позволят вспомнить о себе.       — Ты поздно об этом заговорил, — равнодушно ответил Юджи. — Стоило упрекать раньше.       — Никогда не поздно.       И не всегда уместно, хотелось сказать. Вихри пара начали раздуваться сквозняком, снующим между двух приоткрытых окон напротив, и в кои-то веки стало легче дышать. Юджи зачем-то наощупь пересаживался на ступеньки ниже — на вокзале, — не скрывая глаз, пока Сукуна потягивал сёчу из обычного стакана, ведь лёд не вмещался в традиционную о-тёку.       Хоть пил и Сукуна, язык развязывался у Юджи вопреки всем планам молчать и ждать предложений извне.       — Меня всё больше клонит молчать с тобой, — неожиданно признался Юджи.       Сукуна звонко клацнул зубами по стеклу, начиная улыбаться. От растянувшихся щёк рот Юджи потеснился в сторону, а глаза закрылись.       — Ну наконец-то. Устал подмащиваться?       Блефует, что не знает, о чём речь? Или действительно не влезал больше в голову, оставляя чужие слова на суд их хозяина?       — Нет. Не в этом смысле, — он верил в первое объяснение. — Делаешь вид, будто не понимаешь всех моих мотивов.       Слишком часто доводилось наблюдать за тем, как Юджи буквально тыкали носом даже в самые неосмысленные им вещи, которые он ненамеренно пытался скрыть, чтобы получилось поверить, словно на этот раз всё иначе. Для недопониманий он был слишком неуклюжим в хитрости, бесспорно.       — Понять идиота не так уж и легко, даже если имеешь доступ к его раздумьям, — мокрый палец обводил широкое горлышко стакана по кругу, издавая то скрип, то нечто звучное.       — Признаёшься, что я для тебя слишком сложный?       — Признаю, что ты слишком идиот.       Ничего нового, однако Юджи не переставал думать о том, насколько же ему необходимо донести свой взгляд на происходящее до Сукуны.       — Я… Мне просто стало привычно твоё присутствие, — он выбрал самую безобидную формулировку. — Но это не значит, что мне хочется меньше говорить.       — Определись со своими желаниями, дурачина, — цокнул Сукуна. — Нравится держать рот на замке и болтать одновременно — да ты совсем расплавился. Зря всё-таки в жар потащил.       Это казалось непрерывными салочками, где они догоняли друг друга, но так и не пятнали. И каждый, не переставая, хотел победить. Какая же бессмыслица у них получалась в итоге.       — И снова лжёшь, что не понял. Я имею в виду, что теперь мне необязательно говорить, только бы казалось, будто я могу видеть твои намерения, — настаивал Юджи. Теперь перегнать упрямство Сукуны казалось делом принципа. — Хочу говорить, потому что мне интересно, а не необходимо. Доволен?       Из него всё же вытянули то, что он хотел бы оставить при себе — самую незначительную и маленькую, но всё ещё правду. Иногда Юджи начинал понимать лжецов, ведь обманывать других и в первую очередь себя — легче. В разы легче, но лишь когда умеешь убеждать в выдуманной лжи. Юджи не умел. И не был уверен, что хотел бы научиться.       — Более чем, всегда мечтал о симпатизирующей мне бестолочи.       — Тебе ещё не надоело?       — Ни капли, — нагло ёрничал.       Было пробудившаяся вспышка раздражения тут же погасла, стоило вспомнить, что разговор с Сукуной в подобном тоне — уже победа. Абсолютная и безоговорочная, отчего любые уязвляющие, по задумке, слова в адрес Юджи теряли всякий вес. Покуда они продолжают говорить уж точно, какая бы тема и в каких обликах ни поднималась на поверхность.       — Ну, ты в своём праве, — Юджи говорил искренне, надеясь лишь на лояльность Сукуны к его снисхождению. Очередному. — Нам всё равно недолго осталось, поэтому если ты хочешь потратить последние дни на бесплодные измывательства над, как ты сказал, бестолочью, то я не могу тебе запретить.       — А я думал, что ты уже перестал обижаться на правду о себе. Которую, увы, кроме меня тебе никто не скажет, — Сукуна откровенно притворно удивился.       — Я не обижался на тебя ни тогда, ни сейчас. Лишь хотел закончить всё более… — на задворках сознания ютилось слово, требующее его озвучить, конкретное и совсем не абстрактное, но Юджи сказал другое: — мирно. Наверное, так.       Почему-то именно это не понравилось Сукуне больше всего. Стакан грубо поставили на гладкую каменную поверхность, раслёскивая алкоголь и звеня льдом.       — Тогда — это когда я чуть не убил твоего дружка? Или не помешал растрепать ту размазню на первом курсе? — он пытался надавить на больное. Только вот у ран есть свойство заживать, и шрамы уже не так беспокоят, как раньше. — Какой ты всепрощающий.       — Я не могу с тебя много спросить. Мне осталось лишь принять тебя, — на контрасте с нетерпеливым от предвкушения скандала голосом Сукуны слова Юджи звучали слишком спокойно.       Почти смиренно.       Юджи был движим не привычным прощением, не потерей памяти и не её переосмыслением как таковой. С Сукуной он и впрямь научился принимать, мирясь с непостижимой жестокостью. Умело закрывать глаза на содеянное, вылавливать те незаметные частицы человечности, которых на самом деле и не было. Но которые хотелось воссоздать потом, так далеко от этого возрождения Сукуны, что желание касалось следующей жизни.       В погоне увидеть иное обличье вросшего в него проклятия Юджи сумел обрести собственное — полноценное.       — Не смеши, твоим условием для заключения пакта стала моя пассивность — только бы я не навредил бедным и несчастным людям, — Сукуна плевался ядом, раздражаясь лишь больше. — Прими ты меня, как позволяешь себе думать, давно бы выпустил наружу и не мешал исполнить мною предлагаемое.       — Я сказал, что принял тебя, но речи о том, чтобы отказаться от самого себя, не было, — подловил его Юджи. — Невозможно стереть из истории то, что ты уже сделал, но можно не позволить тебе продолжать. Вот что значит принять.       — Ты не прекращаешь брать на себя неподъёмную ношу. Твоя главная опрометчивость, — можно было ощутить кожей его непринятие чужих слов.       Застыв в первоначальных убеждениях, порождённых его душой, Сукуна с трудом представлял другой исход или непривычное восприятие его действий — и это нормально. Так сказал бы Юджи, будь перед ним кто-то ранимый и способный на печаль. Однако тот, с кем он был связан, таковым не являлся.       Очередь проявлять смирение настигла Сукуну — Юджи пятнает его.       — Может, и так. Не особо волнуюсь об этом, — он пожал плечами, которые всё равно не были видны.       — Удивительный ты человек. Король идиотов.       — Кроме идиота с тобой больше некому управиться.       Юджи разлёгся на полу вокзала, окончательно сползая в самый низ. Ему больше не приходилось ощущать неопределённость, от которой, как ему казалось до сегодняшнего дня, он избавился в момент заключения пакта.       — Ха-ха, — по слогам произнёс Сукуна и стал подниматься из воды.       — И ты ведь согласен со мной, — расслаблено добавил Юджи.       — У меня скоро рот порвётся смеяться над твоими надеждами, — он сопротивлялся, надевая на распаренное тело халат, но не завязывая его.       — Это действительность. Можешь не пытаться переубедить.       Чтобы стать тем, кто поставит точку, Юджи скрылся, намеренно отступая перед бессмысленным спором.       Рядом пронёсся следующий поезд.

☸

      Если бы не аккуратный, но настойчивый стук в фусума, Юджи проспал бы до вечера. И не реши Сукуна занять тело, разумеется. Горячая вода онсэна разнежила их настолько, что ни один, ни второй не подавал особо примечательных признаков жизни, кроме дыхания. Несмотря на нежелание вставать с постели и что-либо делать, Юджи вяло вылез из-под тяжёлого одеяла, чтобы, спешно обув тапочки, раздвинуть двери.       Оказалось, беспокоила хозяйка, держащая в руках деревянную коробочку и смотрящая мутными глазами искренне участливо. Морщинистый рот разомкнулся, произнося:       — Доброе утро. Простите, что пришлось разбудить так рано, — она почтительно поздоровалась, и весомая доля нервозности покинула Юджи. — Сегодня, если вы помните, праздник наступающей весны — Сэцубун.       Точно, третье февраля. Праздничные даты совсем вылетели у него из головы, полностью смещаясь кое-чем иным, совершенно противоречащим благодатным традициям. Стало даже немного неловко, что Юджи так просто забыл об одном из важнейших событий февраля.       Хозяйка, видимо, проследив за неоднозначными эмоциями на его лице, решила, что стоит продолжить, не смущая гостя его забывчивостью:       — В этот день мы предлагаем гостям, что решили провести праздник в нашем рёкане, — её слова звучали с гордостью, — масу с дайдзу, чтобы они могли исполнить традиционный ритуал изгнания злых духов и привлечения удачи. Надеюсь, что вы примите мой небольшой презент.       Старческие руки выставили коробочку с жареными соевыми бобами вперёд, тогда как корпус опустился в поклоне. Окончательно проснувшись, Юджи забрал масу и тоже глубоко поклонился, выражая благодарность и ответное, вежливое почтение.       — Спасибо! Обязательно проведу мамэмаки согласно традиции, — отрапортовал он хозяйке.       — И вам спасибо, — в последний раз поблагодарив друг друга, они разошлись, и Юджи закрыл двери.       Дерево приятно ощущалось в руках, и уже не было так раздражительно, что пришлось рано проснуться. Внутри масу тарахтели, перекатываясь, бобы, которые теперь предстояло разбросать по комнате, произнося заговоры. Но не успел Юджи открыть их, как Сукуна оборвал его действие, перехватывая контроль.       — Ты не будешь этого делать, — голос Сукуны был твёрд и непреклонен.       — Буду. Если хочешь, можешь сделать сам, — предложил Юджи. — Я совсем не против.       Последние годы он проводил Сэцубун с друзьями, иногда к ним присоединялся Годжо-сенсей — он всегда шёл всем наперекор, забрасывая бобы на крышу и съедая не на одну штучку больше, а на целых семьдесят. По его словам, чтобы счастливо дожить до ста. Юджи не ел дайдзу вовсе, для других оправдывая отказ нелюбовью к сое. Для себя — что он никак не сможет съесть тысячу дайдзу за каждый год Сукуны, не разорвав себе желудок.       — Ты говоришь злому духу провести мамэмаки, изгоняющее злых духов?       Абсурдности в своей идее Юджи не видел, как бы Сукуна ни гримасничал в отвращении. Трижды они через это проходили, и Сукуна ни разу не промолчал, насмешничая над «жалкими попытками защититься от духов». Вероятно, три праздника подряд он отмахивался от надобности влезть в мысли Юджи, чтобы увидеть действительную ценность в его представлении.       Мамэмаки означало для Юджи не защиту или удачу — в этом не было необходимости. Но он ностальгически вспоминал предыдущие празднования с дедушкой, семейные и занимающие внутри, далеко в душе, слишком значимые места. Показывая Сукуне свой мир, стоило уделить внимание каждой его составляющей.       — Не принципиально прогонять духов, оно ещё удачу призывает. Можно вообще ничего не говорить, если тебе не хочется, — Юджи не собирался его осуждать, согласись тот на обряд, но не выполни нескольких условий. — Да и ты изначально был человеком — вряд ли в таком случае это тебе как-то навредит.       Однако и будь он духом с самого начала, никакой обряд не смог бы Сукуну даже оцарапать — его-то. По этой причине Юджи не считал безобидный — лишь для них — праздник чем-то опасным или уничижительным для чужой гордости.       — Не неси бред, сопляк, — Сукуна так и стоял посреди комнаты с коробочкой в руках.       — Говорю, как думаю, не нравится — не слушай.       Тапочки шаркали, когда Сукуна подходил к футону, чтобы сесть на него, расставляя ноги. Масу рассматривалась сразу двумя взглядами и могла вот-вот воспламениться от их пристальности — вряд ли Сукуна огорчился бы даже самую малость. Проводил ли он обряд хоть единожды ранее?       Не являясь ещё Двуликим, имея две руки и всего одно лицо — человеческое. Скорее всего, нет, слишком гуманное получалось изгнание, без кровопролития и борьбы. Спонтанно Юджи задумался об имени Сукуны, с которого всё началось, но могло не закончиться. Если спросить, ответил бы?       Взбесился наглостью, может, или рассмеялся, заталкивая в территорию и запечатывая намертво до марта? Юджи хотел проверить их зыбкие границы сейчас, не откладывая до момента, когда могло быть слишком поздно. Когда времени не хватило бы на согласие.       С появлением у Юджи своей техники расширения территории ему даже головы больше срубить не могли — но пускай и так, он к этому слишком привык, чтобы пугаться подобного. Юджи, в целом, ничем не рисковал.       Была не была?       — Я хочу задать вопрос, — выбрал подвести плавнее. — Только не руби на корню.       — Будет зависеть от вопроса и моего настроения, — Юджи воспринял такой ответ неплохим началом, предвещающим не самый худший из исходов.       — Как… — ему впервые настолько сильно недоставало смелости для вопроса, поэтому он решил сказать навязчивое продолжение на выдохе: — тебя зовут?       Прошла половина минуты, прежде чем Сукуна отреагировал, бросая масу на постель — думается, привычка освобождать руки перед битвой, слишком уж часто он так делал. Юджи был бы не против солгать, что ощутил эти тридцать секунд вечностью, но всё совершенно наоборот. Они пронеслись так быстро, что ему вовсе не хватило.       — Эти бобы из тебя разум изгнали?       Ответ был резким и угрожающим на первый взгляд, но комната была цела, и даже дайдзу не рассыпались из коробочки, покоясь в ворохе из одеяла. Значит, Юджи мог продолжить говорить, если сумеет не усугубить ситуацию. Искать подход к строптивым натурам ему не впервые.       — Сукуна Рёмен не твоё имя. Двуликим Призраком тебя прозвали люди, а я спрашиваю о настоящем имени, — он старался говорить без сомнения, но и не показывая много уверенности. Сейчас Сукуна был подобен минному полю, на котором каждый шаг приходилось обдумывать тщательно, размеренно. — Что тебе дали при рождении.       — Не зазнавайся, — выплюнул Сукуна, выставляя руки назад, чтобы опереться на них.       — Даже не пытаюсь. Но в день казни я хочу попрощаться, называя тебя не чужой выдумкой, — Юджи честно назвал причину, не пытаясь объяснить всё простым любопытством.       Сукуне всегда прельщало, что он был способен вывести его на чистую воду, не прилагая особых усилий. Словно ему Юджи просто не мог солгать, и для него наивная честность выкручивалась на максимум, ничем не сдерживаемая. Оттого если хочется получить правдивый — хотя бы какой-нибудь — ответ, выдумывать категорически воспрещалось.       И Юджи не прогадал, угождая Сукуне вновь, — тот расслабился, подбирая коробочку и выпрямляясь. Высмеивая его подход к жизни, личность, каждую имеющуюся черту, Сукуна не замечал, как постепенно мимикрировал под Юджи, снисходительно потакая во многом.       — Ты слишком мягкий, — попытался задеть Сукуна.       «По отношению к тебе», — Юджи не произнёс этих слов, но нутром почувствовал, как в его мысли пробрались, подслушивая.       Ничего не сказав, лишь насмешливо хмыкнув, Сукуна потряс масу, а после открыл её, позволяя рассмотреть предсказуемое наполнение. Оставаясь сидящим на футоне, он молча разбрасывал дайдзу во все стороны, не прося ни удачи, ни успокоения. Молча потакая Юджи.       Сложив руки в молитвенном жесте, Юджи, под ставшие медитативными и очищающими от лишних мыслей звуки проезжающего поезда и стука падающих бобов, произносил ритуальные слова вместо Сукуны — в этой жизни им, может, и некогда израсходовать намоленную удачу, но он просил для следующей.       В последний год жизни Юджи разделил Сэцубун с Сукуной на двоих. Он был абсолютно доволен этим днём.

☸

      Оставшиеся несколько дней на Кодзусиме они провели довольно безмятежно: Сукуна снова плавал, чтобы после пойти в онсэн, ходил по горной тропе, ел местную еду и даже как-то поговорил с обратившейся к нему женщиной — та спросила, не спортсмен ли он часом; а Юджи в состоянии полного спокойствия за ним наблюдал, разговаривая, когда позволяли.       Нет, никто не запрещал ему заводить разговор самостоятельно, однако он не хотел навязываться, портя… отдых? Обнадёживающим было это слово, дающим уверенность, пускай и отчасти фальшивым. Юджи больше полагался на то, что Сукуна его не одёргивает, меняя понятие на другое, и этого вполне достаточно.       Вернувшись в Токио по истечении островной недели, Юджи на два дня вернулся в общежитие — заменить набор одежды в сумке на более тёплый и шерстяной, а также убедить всех, что он в порядке. Всё это время Сукуна не претендовал на контроль над телом, что ощущалось странно и приятно одновременно. Они пришли к какому-никакому, но перемирию, и без разницы, закончится оно с концом февраля или нет.       Последним приготовлением стала покупка умэсю, которую он возложил на и без того постаравшегося для него Годжо-сенсея. Попросив купить не просто хорошее, а лучшее, Юджи отдал тому бóльшую часть накопленных за неиспользованием от ненадобности средств, игнорируя протесты и оскорблённые вопли. Ему показалось важным и достаточно значительным, чтобы не отмахнуться, купить вино за свои деньги.       Присущая Юджи сентиментальность оставалась неизменной константой, ведущей к каждому осуществлённому решению. И в общей гуще происходящего умэсю, купленное на деньги из его собственного кошелька, терялось; однако как что-то отдельное, связывающее Юджи с Сукуной, оно становилось обязательным. Так он считает — и уверен, без всякого сомнения, что это правильно.       Надёжно запаковав бутылку и винную чашку, чтобы не разбились в дороге, Юджи вновь попрощался со всеми. Осматривая ставшую домом комнату, возникало ощущение, словно он покидал её навсегда — окончательно и осознанно отказывался от прежней жизни, делая шаг в новую, — а не на очередную неделю. Тревоги незнакомое чувство не порождало, позволяя принимать будущее безболезненно, — и это обнадёживало.       Через полтора часа, спустя поездку на поезде до Одавары, а после непосредственно пересадку они должны быть на станции Хаконэ-Юмото, и Юджи был готов — буквально и фигурально. Часто наводнённое людьми место сейчас было практически безлюдным — никаких туристов в пандемию и пышущий холодом февраль, — отчего это был отличный шанс отвести Сукуну в Святилище Хаконэ.       Пусть храма, что застал Сукуна, уже не было давным-давно, хотелось показать, как там всё изменилось сейчас. Возможно, какая-нибудь криптомерия могла оказаться ровесницей проклятия, но не более того — Юджи сожалел, что пожар отсёк их от истории. А может, переживать не стоило вовсе, Сукуне ведь подобный исход людского быта совершенно предсказуем.       Преодолев весь путь, включая пересадки и трансфер до отеля, они отправились проходить регистрацию — тоже в рёкане, как и прежде, но уже более исторически достоверном на вид и содержание. Оно и неудивительно, думал Юджи, высчитывая, сколько гордости японского зодчества лет, если основан он был в конце тысяча восьмисотого года. Но даже так рёкан оставался одной десятой возраста Сукуны, и Юджи было непросто определить возникшую эмоцию — благоговел он или тосковал.       Нехитрый математический расчёт, но поверхностностью способный вытянуть из него последние соки. Жаль, что сомкнутые веки не могли сокрыть темнотой ещё и яркие ползущие строки мыслей.       Полностью расслабиться удалось лишь вечером, когда тело, утомлённое короткой дорогой — а может, утомлён был разум, — отлежалось, а вещи были разложены по местам. Юджи, как уже известно, выбрал Хаконэ ради местного храма и планировал показать его днём, однако после лёгкой дрёмы совершенно не хотелось спать, да и кое-какая идея заманчиво напрашивалась осуществиться…       — Если предложу пойти в одно красивое место, прихватив с собой умэсю, согласишься? — не отмахнулся от мысли Юджи, озвучивая.       — Откажусь и разноешься, — равнодушно ответил Сукуна.       И Юджи не могло не улыбнуть, что это было практически открытое согласие, ведь кому как не Сукуне знать, что он был готов принять отказ без пререкательств. Избегать прямых «да» можно сколько угодно, но рано или поздно откровенность возьмёт верх, не позволяя увильнуть.       Довольный услышанным и незамедлительно начавший одеваться, Юджи примерно вспоминал дорогу, которую рассматривал на карте. В темноте всяко сложнее будет ориентироваться в незнакомом месте, и всё же телефон брать не хотелось. Только плед, чтобы вконец не промёрзнуть, вино и чашку для него — всё остальное казалось излишним.       От рёкана до Святилища было около восьми километров, но Юджи стало привычным с Сукуной добираться на своих двоих. Быстрее, без присутствия посторонних, нет зависимости от времени суток и графика транспорта — свобода действий как она есть. Спрятав стеклянную ношу в плед, чтобы та не разбилась, Юджи отошёл на некоторое расстояние от отеля — не стоило напрасно шокировать персонал и постояльцев.       Шаг сменился бегом, и стылый воздух обратился ветром от набираемой скорости. Оббегая в темноте сначала инфраструктуру, а после деревья, Юджи знал, что в этот момент уже Сукуна ведёт счёт времени — как когда-то он сам засекал время его заплыва. Если повнимательнее оглядеть четыре года совместной жизни, окажется, что связывает их гораздо больше общих обычаев.       Один из таких — изучать чужие возможности, как свои собственные.       — Пришли, — даже не запыхавшись оповестил Юджи, останавливаясь на нижних ступеньках, ведущих к озеру.       — Восемь с половиной минут, — недовольно ответил Сукуна, забирая тело и отправляя его в глубины территории. — Мог и получше.       — Сейчас торопиться некуда, — и это было правдой.       Им некуда спешить сегодня, они и так всё успеют. Проходя последние ступени, Сукуна остановился, смотря на озеро перед ним.       — Тории в воде? Это твоё «красивое место»? — насмешничая, спросил он Юджи.       — Именно так, с видом на гору Фудзи, к слову.       Что-то промычав, Сукуна в неожиданно хорошем настроении сел на край дощатого настила, доходящего до самых врат. Поставив умэсю рядом, он накрылся по напоминанию Юджи пледом, задевая тканью — возможно, намеренно, — его проявленные рот и глаз.       — Когда их поставили? — голос Сукуны был слишком громким в окружающей тишине.       Не дожидаясь ответа, он налил вина в чашку, но пить сразу не стал. Медленно, почти осторожно поднёс её к носу, принюхиваясь, а после кивая — должно быть, одобрил. Отпивая умэсю, Сукуна ещё какое-то время подержал его во рту, а после громко проглотил и налил ещё, теперь давая попробовать Юджи. Сам он было не забыл, что должен ответить, настолько ему была важна именно эта реакция, никакая другая, нет.       Найти подходящее вино оказалось заданием со звёздочкой — разве приготовит его кто хоть малость подобным тому, что было в эпоху Хэйан? Идентичное он, может, и не нашёл, но достаточно вкусное и похожее — вполне, и удовольствие, с которым Сукуна его пил, подтверждало это.       — Совсем недавно, на самом деле, — Юджи опомнился, отвечая слегка заторможенно, всё ещё чувствуя сладковато-кислый вкус на языке. — Их установили в пятидесятых, в память о восстановлении мира в Японии после Второй мировой. Ну, ещё в честь подписания Сан-Францисского мирного договора.       — Посвятить установление границы между миром богов и людей какой-то бессмыслице, имеющей отношение лишь к человеку, — слова звучали неоконченными, ведь Сукуна, прервавшись для очередного глотка, решил не продолжать. — Неисправимы.       — Может и так, — не стал спорить Юджи. — Но теперь это символ возрождения.       Пока они переговаривались, за шумом голоса Сукуны и осмыслением его удовлетворения Юджи не заметил падающего снега. Маленькие хлопья касались воды, растворяясь и не оставляя на ней никаких следов. Ни расползающихся колец, ни ряби, лишь покой и слияние воды — разной по форме, однако единой составом.       Резная, словно из бумаги, снежинка попала в винную чашку, бесследно исчезая в умэсю. Юджи провожал её взглядом до самого конца, осознавая, что скоро его дух, подобно ей, сольётся с односоставным колесом Сансары. И растворится ли он во чреве Нирваны или же окажется в рокудо — никому не ведомо.       — Сукуна.       — Что тебе, — откликнулся он без вопросительной интонации, слишком отвлечённый нарастающим снегопадом и вином.       — Переродись в следующей жизни со мной в одном поколении.       Юджи не просил, он предупреждал о планах подобно тому, как договариваются о встрече, которая должна произойти неизбежно. Он только добавил немного конкретики.       — Ты зазнался. С чего бы это? — Сукуна не освободил рук, продолжая наполнять вином сосуд.       Юджи чётко понимал причины, по которым сказал это. Ничего надприродного или спонтанного, необдуманного — каждая из определяющих его бытие нитей привела к этому разговору. С первого дня в роли сосуда Сукуны февраль их последнего года жизни был предопределён.       — Ты уже говорил мне про зазнайство, — Юджи до нынешнего мгновения не концентрировался на теле своего сознания, что где-то — ему неизвестно, где именно, — оставалось на вокзале. Сейчас же он чувствовал всё пространство — стоящий загодя поезд, что останется на месте до марта. Нагретую под ним скамью. Конец месяца далёк, однако конец проявленного для них сущего — перед самым носом. — Мы неразрывно связаны, и ты тоже понимаешь, что это неизменно. Так или иначе, но мы застанем перерождения друг друга.       Сукуна, не перебивая, слушал, и его молчание не казалось подачкой. Юджи продолжал говорить:       — Но если… Если мы встретимся, будучи на равных, я не допущу жестокости стать единственным проявлением твоей сущности, — язык неприятно кололо от несказанных слов о том, что в этой жизни Сукуна действительно не способен на что-то кроме злобы.       Горькая правда, которую Юджи в силах изменить.       — Да, жестокость сменится на раздражение, — кажется, у него наконец-то вышло выбить Сукуну из колеи. — Я желаю одного: никогда больше не видеть твоего бестолкового лица и не слышать идиотского голоса.       Безрезультатно пытаясь огородиться от Юджи с помощью выпрыскиваемого яда, он лишь продолжал убеждать его в правильности выбранного пути.       — И всё же, — количество снега увеличивалось, и дощатая поверхность становилась всё белее и белее, а Юджи с каждой пролетевшей мимо снежинкой спокойнее.       Бутылка пустела, и внутри плескались остатки вина, когда Сукуна её раскачивал, грозясь наперекор добропорядочности выбросить в озеро. Вера Юджи в невозможность категорического отказа была непреклонна, поэтому он терпеливо ждал, когда ему ответят.       — Посмотрим, — спустя несколько снежных слоёв всё-таки произнёс Сукуна. — Ещё неизвестно, не тебя ли нужно будет останавливать от бесчинств, — он переметнул стрелки, залпом допивая последнюю чашку умэсю. — Отыграешься за свою бездарную монашескую жизнь в следующей.       — С тобой на подобное времени ни в одной из вселенных не хватит, — повеселел Юджи.       — Ты сам за мной намерен таскаться.       — Именно, — ответил он вновь, нисколько не стыдясь.       Отрывки выстроились в линию, возводящуюся мостом между прошлым и будущим, давая жёлтый свет перед стартом. И что-то в его, Сукуны, «посмотрим» или, быть может, ещё в повторяющемся «ты зазнался» говорило о согласии. Пускай и неочевидно, слишком уж между строк, но Двуликий ему пообещал. Слова не таяли, застывая действием.       Сукуна встал, роняя плед с плеч, и, как и ожидалось, забросил выпитую до капли бутылку в воду, а вслед за ней чашу, тревожа гладь.       — ***.       — Что? — Юджи растерялся, почти слетая со скамьи в территории — впервые за сегодня шевелясь и напоминая вокзалу о своём присутствии.       — Имя. Всё равно сдохнешь, — объяснил он вначале не понявшему суть услышанного Юджи.       — Да. Да, всё равно, — Юджи был согласен с ***.       Им не избежать смерти ровно как и жизни. До конца пакта оставалось восемнадцать дней, до начала казни и перехода из одной формы в другую — немного больше. Их ждёт правильная, животворящая смерть.