Страшный чёрный пёс
2 сентября 2025 г., 02:11
Примечания:
День первый: Колыбельная/Уход за ранами
Дорога до дома выдалась спокойной: на обоз никто не напал, ни одно колесо не отвалилось на ходу, не пала ни одна лошадь, и даже на привалах им попадались исключительно воспитанные волки, смотревшие на них из леса голодными глазами, но так и не решавшиеся выйти к огню. Когда на горизонте замаячил Верхний замок, а никакой неприятности так и не случилось, Ян расслабился окончательно.
Хотя мог бы и догадаться: с его-то удачей неприятность просто-напросто обогнала их неторопливую процессию и теперь ждала прямиком за родными воротами.
Невнятный гомон и бабьи причитания, которым пан легкомысленно не придал значения, были слышны ещё на подъезде к мосту. Неладное он заподозрил, когда — первый из всего обоза — проезжал мимо дозорных у ворот: стоило ему приблизиться к ним на своей кобыле, оба вытянулись в струнку и быстро переглянулись. Из седла Ян вылезал уже нахмуренный, не отводя взгляда от столпившихся у ристалища слуг. Слышались чьи-то всхлипы, стражники и батраки гудели, как растревоженный дураком улей, кто-то охал и ахал.
— Что происходит? — громко спросил пан Ратае и, на ходу отряхивая пурпуэн, направился к ристалищу. — Чего столпились?
Стоявшие с краю стражники обернулись и тут же согнулись в поклонах; со всех сторон шёпотом посыпалось «пан». Ян только отмахнулся, проталкиваясь к центру толпы. Стоило ему увидеть, что там, — и сердце его сжалось, а затылок мгновенно онемел от страха.
Потому что у самой ограды ристалища, всхлипывая в объятиях какой-то кухарки, навзрыд плакала Бранка — нянька его трёхлетнего сына. Самого Гинце нигде видно не было.
Через силу облизнув разом пересохшие губы, Ян опустился перед Бранкой на корточки.
— Что случилось? — твёрдо, не позволяя голосу дрогнуть, спросил он. Нянька замотала головой, не отнимая ладоней от лица. Не узнала по голосу… настолько расстроена и напугана? У Яна похолодели пальцы.
— Бранка, — встряхнула её кухарка, — это пан Птачек!
Нянька вскинула голову, и с её распухшего от слёз лица на Яна уставились зарёванные, мокрые глаза.
— Пан Ян, я ж на минуточку всего… на полминутки отвернулась… — Бранка икнула и залилась слезами ещё горше прежнего.
Ян уже был готов вцепиться ей в плечи и совершенно не по-пански начать трясти, когда хмурая кухарка вздохнула и заговорила вместо Бранки, продолжая поглаживать её по волосам:
— Бранка привела паныча на прогулку, показать рыцарей. Отвлеклась, чтобы достать ему из корзинки слив, а он в это время возьми да найди на скамье оставленный Якубом кинжал…
Яну стало дурно.
— Так?.. — выдохнул он, поощряя кухарку продолжать.
— Паныч за рукоятку потянул, не удержал, кинжал и соскользнул. — Кухарка, глядя на побледневшее лицо Яна, торопливо добавила: — Паныча не задел почти, ножку оцарапал только! Паныч больше испугался — и в рёв.
— Так и было, пан Ян, — прогудел над плечом Птачека Бернард. — Понятное дело, что если дурной воздух попадёт, так и царапины хватит, но ей-богу, там крови даже с полнапёрстка не накапало.
Ян, не зная, что и думать, молча взял протянутый ему Бернардом кинжал. Чистый, блестящий, со скачущим по кромке солнечным зайчиком — и одним-единственным, едва заметным бурым пятнышком у самого острия.
Облегчение — жуткое, дрожью отдающее в колени — почти сразу смешалось с недоумением; брови сами собой нахмурились.
— Не понимаю, — пальцем стирая пятнышко с лезвия, сказал Ян. — Если дело кончилось одной царапиной, чего слёзы лить?
— Так Индржих, пан Ян! — влез над другим плечом стражник Матей.
Сердце снова ухнуло куда-то вниз, в живот.
— Что «Индржих»?.. — тихо спросил Птачек.
— Так это он её до слёз довёл!
Ян осоловело захлопал глазами. Когда к нему вернулся дар речи, неверяще уточнил:
— Кто довёл, Индро?
— Выскочил с ристалища, чуть ограду не снёс, — ворчливо сказала кухарка. — Вырвал паныча у Бранки с рук да как рявкнет: ты, мол, курва криворукая!
Бранка зарыдала вдвое громче. Ян тряхнул головой, уверенный, что ему послышалось.
— Курва криво… Это Индро так её назвал?!
— Как бес в него вселился, пан! — наябедничал Матей. — Аж перекосило всего.
— На Бранку нарычал, Якубу велел на глаза ему не попадаться, чуть голову ему не отвернул — хорошо, руки панычем заняты были, — недовольно кивнул Бернард. — Напугал тут всех до мокрых лыток и унёсся в Нижний замок пешком, даже о лошади своей не вспомнил.
Ян со вздохом поднялся с корточек. То ли смеяться хотелось, то ли выругаться в голос. Устало потирая переносицу, он оглянулся на ворота, где Гануш как раз помогал спуститься с повозки недоумевающей и явно встревоженной Йитке.
— Объясни пани Йитке и дядюшке, что произошло, — попросил он Бернарда, уже делая шаг к своей кобыле. — Не пугай только, лучше успокой. Я поеду в замок, проведаю Гинце… и с Индро парой слов перекинусь.
Одобрительного кивка сотника Ян уже не видел: пришпорив лошадь, он быстрым шагом направил её к Пиркштайну.
***
В замке Ян быстро поднялся к покоям Гинце и Бранки, легонько постучал в дверь. Не получив ответа, заглянул внутрь: пусто. Ян рассеянно прошёлся по комнате, цепляя взглядом валяющиеся на лавке маленькие деревянные мечи, заправленную овечьей шкурой и явно нетронутую кровать, выструганных рукой Индржиха ольховых птичек… — Ну и куда ты его утащил?.. — прошептал Ян, оглаживая пальцами деревянное крылышко. Немного подумав, он вышел из комнаты, притворил за собой дверь и направился к покоям Индржиха. Куда ж ещё его верный и порой чрезмерно заботливый друг мог унести своего драгоценного щенка, как не к себе в логово?.. Едва приоткрыв — на сей раз без стука — дверь в комнаты Индржиха, он понял, что угадал: из-за задвинутого полога кровати доносился тихий голос Индржиха. Низкий, даже грубый, но полный нежной ласки — и потому напоминавший хриплое мурлыканье. Ян бесшумно закрыл за собой дверь и медленно подошёл к пологу. Прислушался. — …спит малыш, и пчёлка спит, за медком во сне летит. Спят и липка, и цветы — засыпай скорей и ты. Индржих не пел — Ян знал, что он не умеет. Вернее, конечно, он мог, если в дело вступала половецкая горилка… но всё-таки орать пьяную чушь на весь лес, на ходу выдумывая слова, и по-настоящему кому-то петь — это разные вещи. Сейчас Индржих просто тихо, убаюкивающе бормотал слова колыбельной, чуть затягивая на концах строчки. Улыбнувшись, Ян отодвинул полог. Гинце спал: как настоящий паныч, раскинулся посреди слишком большой для него кровати, по самый нос укутавшись в лёгкое покрывало. Умостившийся с краю Индржих лежал рядышком на боку: закрывая его собой от любого, кто подойдёт со стороны двери, и ласково гладя по золотистым волосам. Тут же уловив за спиной движение, он резко обернулся — да с таким взъярённым выражением лица, что даже Яну невольно захотелось попятиться, не приближаться к мирно сопящему Гинце. Он, естественно, подавил это недостойное желание и едва слышно усмехнулся: — Тихо-тихо, я пришёл с добрыми намерениями. Лицо Индржиха тут же просветлело, разгладилось, помолодев на добрый десяток лет. — Ян, — одними губами прошептал он. Как умудрился — одному богу известно, потому что на этих самых губах при виде Яна, как и всегда, засияла широченная, совсем мальчишеская улыбка. Пан любил её без памяти, любовался ею каждый раз. — Хоть меня-то пустишь? — улыбнувшись в ответ, шёпотом спросил Ян. Индржих с сомнением покосился на Гинце, но всё-таки кивнул: — Только тихо, он совсем недавно уснул. — Спасибо большое за разрешение, — фыркнул Ян. — Не то чтобы я спрашивал всерьёз, разумеется… но всё равно приятно. Пока он обходил кровать и устраивался на боку по другую сторону от сына, Индржих вновь опустил голову на локоть и перевёл взгляд на торчащий из-под покрывала вздёрнутый носик будущего правителя Ратае. — Хали, бели, в колыбели спят ребята, жеребята, и кукушки спят в петрушке, а пастушки-хохотушки все задуют в доме свечки — и пойдут купаться в речке… — О, я вовремя, — поиграл бровями Ян, наконец улёгшийся под боком у Гинце, — пришёл на самом интересном месте. Индржих молча возвёл взгляд к потолку. Беззвучно посмеиваясь, Ян тоже притронулся ко лбу сына, отвёл в сторону непослушный светлый вихор. Краснота от пролитых слёз и рёва во всё горло уже почти спала с лица Гинце, оставила в память о себе только чуть румяный кончик носа. Лоб был не горячий, обычный. — Спит в кроватке маленький принц, — забормотал Индржих, легонько задевая пальцы Яна своими, — в гнёздышках спят детки птиц, под луной спят леса и поля, тихо-тихо спит вся земля. Хали, бели… — Этой я не слышал, — прошептал Ян. — Эту мне пела мама, — пожал плечом Индржих, не отводя взгляда от спящего Гинце. — Может, сама сочинила… Ян прикусил кулак, сдерживая смех: — «Маленький принц»? Да она намекала как могла, Индро. — Иди ты, — беззлобно скривился Индржих. Вновь обратил взгляд на спящего паныча, удовлетворённо вздохнул. — Хали, бели, в тёплой постели засыпай, малыш. Коль не спишь — придёт страшный чёрный пёс… — Озорно ухмыльнувшись, Индржих добавил: — …из Скалицы. И откусит твой маленький нос. Поглаживая Гинце по волосам, Ян безмолвно смотрел на Индржиха и слушал его голос. Голос, привыкший к ругани, стонам боли и порочного удовольствия — а сейчас плавный, нежный, как небо перед рассветом. Ян смотрел на его большие и сильные, загрубевшие от мозолей руки, касавшиеся лица Гинце с такой лаской, какой никогда не доставалось даже самому Яну. На лицо Индржиха, которое умело и скалиться, и темнеть от злости, но сейчас было светло и спокойно; в его грустные синие глаза, в которых сейчас не было ни единой тени, — только любовь. Страшный чёрный пёс из погибшей Скалицы, клубочком свернувшийся вокруг беззащитного ребёнка и преданно охраняющий его сон. И судя по всему — теряющий голову от любой, даже выдуманной угрозы. Вздохнув, Ян тихо убрал руку с волос Гинце, потянулся через него, пальцами коснулся щеки Индржиха. — Он давно уже спит, Индро, — мягко сказал пан. — Есть разговор. — М-м? — прикрывая глаза под его прикосновением, протянул Индржих. Чуть повернул голову, оставил тёплый поцелуй на изнанке его ладони. — Меня не было сколько, дней десять? А ты уже довёл до истерики его няньку? — Но она… — «Криворукая курва», наслышан, — со смешком кивнул Ян. Индржих под его ехидным взглядом потупил глаза, на миг прикрыл веки. — Знаю, знаю, — помолчав, выдохнул наконец он. — Это я зря. Сгоряча. Просто… Индржих не договорил, снова взглянул на безмятежное лицо Гинце. — Я не знаю, как тебе объяснить, — прошептал он, кончиком пальца оглаживая лоб маленького паныча, тихо сопящий нос-пуговку, пухлую щёку с ещё заметными следами высохших слёз. — Когда он плачет, да ещё так испуганно, у меня как будто… Я как будто… Это как если бы ты плакал. Заглядывая в смягчившееся лицо Яна, Индржих неуверенно протянул руку, коснулся под одним глазом, под другим, погладил кожу, будто собирая невидимые слёзы пальцами. — Невыносимо совершенно, — прошептал Индржих. Ян понимающе кивнул. Опустив голову, аккуратно отодвинул покрывало, обнажая ножку Гинце. Под неодобрительным — но, разумеется, молчаливым — взглядом Индржиха чуть приспустил пахнущую травами повязку над его коленкой. И правда царапина. Вернув повязку на место, Ян тоже улёгся на локоть — отражая позу Индржиха с другой стороны кровати. Свободную руку положил на мерно вздымающийся живот Гинце, рассеянно ловя ладонью его спокойное дыхание. — И всё-таки держи себя в руках, — серьёзно глядя Индржиху в глаза, попросил он. — Бранка там сидит рыдает, её всем двором утешают. Йитку наверняка напугали до полусмерти тоже… — Я постараюсь, Ян. Перед Бранкой извинюсь, принесу ей цветов, ткань на платье — что захочет. Ладонь Индржиха накрыла его лежащую на Гинце ладонь. Пальцы Индржиха переплелись с пальцами Яна — жестом медленным, родным до щемящей боли где-то под сердцем. — Но ты меня тоже пойми, — тихо продолжил Индржих, — своих детей у меня никогда не будет. Только твои. Ян на мгновение сжал его пальцы крепче. — Я постараюсь, Индро, — эхом отозвался он. Не до конца задвинутый полог мягко покачивался на сквозняке, тянувшемся из-под двери в приоткрытое окно. Ян лежал рядом с сыном, обнимая его одной рукой, и чувствовал надёжное, ровное тепло от чужой руки, обнимавшей Гинце с другой стороны. Совсем легонько поглаживал пальцы Индржиха, смотрел, как его веки устало опускаются. Молчал, не тревожил его сон ни словом, ни жестом. Их с Гинце защитнику нужно было отдохнуть.
