Отель «Переплетенные сердца»

— С-с-с… Я… я любил его! П-по-настоящему! С-с-с.. с.. – голос Феликса дрожал как тонкий лист на ветру. Как только двери виллы закрылись, и они с Чаном остались вдвоем, с Феликса сорвало все предохранители. Он стек по стеклянной стене, обессилив, и теперь сидел, обхватив колени руками. Легкая дрожь перешла в судорожные вздохи, потом в странный, надрывный смех, который тут же сорвался в тихие, бессильные рыдания. Джон отступил, но его слова все еще висели густой завесой вокруг Феликса. — Он… он говорит… «маленькая недомолвка»! — захлёбывался он, слова вылетали из него клочьями. — СМИ раздули! Будто я… будто он… Он переполошился. Ему неловко перед Парижем! — Он захохотал, и этот звук был леденящим. — Женевьева приготовит булочки! Сестра скучает! Я должен бросить работу и жить на авеню Монтень! Он… он назвал это… ссорой! Так скучал! Весь мир перевернул! Его предали, вышвырнули, сломали — а в версии Джона это было «недоразумением», которое теперь можно исправить переездом в шикарный район. Феликс бился в истерике, повторяя этот абсурдный, отравленный монолог раз за разом. Чан стоял рядом, оперевшись плечом на стеклянную стену. Не перебивал, не задавал вопросов. Просто молча дожидался, когда поток слов иссякнет. Наконец, Феликс затих и уставился в одну точку на стене напротив. Чан прошёл к кухонному фильтру и налил стакан воды. Протянул. – Иди нахуй. – прошипел Феликс и, не глядя, отшвырнул стакан. Чан дернулся, уходя из-под удара. Стекло звякнуло, покатилось. Вода разлилась по полу лужей. — А знаешь, что самое пиздатое? — голос Феликса стал низким, каждое слово он выплёвывал. — Теперь у меня два мудака, которые решают, где мне быть и что делать. Один говорит: "Поехали в Париж, буду тебя содержать". Второй – где и когда хочет потрахаться. А я? Где в этой хуйне я, Чан? Чан взял полотенце, бросил его на лужу, а потом сел на корточки напротив Феликса, на безопасном расстоянии. Тот замер, его взгляд, мокрый и злой, упёрся в Чана. — Молчишь? Как всегда, — презрительно выдал он. — Ты такой же. Вытирал об меня ноги. Знал, что я не смогу отказать. Приходил пьяный и лапал меня при всех, называл своим имуществом! Сделал из меня шлюху по вызову! Я для тебя не человек! Я — место! Место, куда можно приползти, когда страшно, или ткнуть пальцем, когда хочешь почувствовать себя богом! – Ты прав. – проговорил вдруг Чан. – Это было именно так, как ты и сказал. — …Трахал. И сбегал. Всегда. После каждой ночи — сбегал. На материк. К кому? Сколько у тебя таких шлюх, как я? Взгляд Феликса, пытливый и вновь влажный, застыл на Чане. Он судорожно сжимал губы, чтобы не выпустить новых всхлипов, рвущихся наружу, и ждал свой уничижительный ответ. – Нисколько, – так же смотря в глаза, ответил Чан. – Я ни с кем не был уже очень давно. Кроме тебя. Феликс глубоко вдохнул, не зная, плакать ему или смеяться. Чан чуть склонил голову и начал разглядывать собственные руки. — Ты спрашиваешь, где “здесь” ты? Я не знаю, Феликс. Потому что я видел только отражение своей старой ошибки. И бил по нему. Боялся, что ты… что тоже… — ХВАТИТ ПИЗДЕТЬ! – Феликс задохнулся, и из его груди вырвался вопль, зудевший неделями: – КТО ТАКОЙ КЕЙДЖУ?! Почему он между нами?! Я имею право знать! Ты к нему ездишь?! Из одной кровати в другую? Чана будто ударили под дых. Он дёрнулся всем телом — и вдруг оказался вплотную, так резко, что Феликс инстинктивно откинул голову назад, ударяясь затылком о стекло. Но Чан не тронул его. Просто навис над ним. – Он мертв. – прошипел Чан сдавленно. – Кейджу мертв уже больше десяти лет. Феликс замер, зажатый между стеклянной стеной, обжигающим своим холодом человеком и его леденящей правдой. — Он был человеком, — продолжил Чан, — которого я любил. И в самый трудный период его жизни… я решил, что могу быть его психологом. Вместо того чтобы быть просто… рядом. Я перепутал всё. Профессию и любовь. Долг и чувства. Я был слеп. Он умер. Я не спас. — Голос дрогнул, но он не отвёл глаз. — Я не справился тогда. И я… я до сих пор не справляюсь. И с твоим появлением, я пиздец как боюсь. Что это повторится. Он глубоко вдохнул и встал. — Вот от чего я бегу. Не на материк, не от тебя. От себя. А когда я смотрю на тебя… на твою боль, на твои сомнения… я вижу не тебя, Феликс. Я вижу призрак своей старой ошибки. И я дико, по-свински, пытаюсь её «исправить»… или оттолкнуть. Я не знаю. Феликс слушал, его гнев понемногу оседал, сменяясь тяжёлым, горьким пониманием. Жалость? Нет. Но… — Твоя боль, — сказал он, — не даёт тебе права делать больно мне. – Не дает, – подтвердил Чан без колебаний. – Поэтому я должен перестать. А ты – начать. Он подошёл к столу и взял розовый конверт с логотипом отеля. — Мне нужно перестать быть твоим… чем бы я там ни был, — сказал он, протягивая конверт Феликсу. — А тебе — понять, чего ты хочешь сам для себя. Без бывшего. Без меня. Без всего этого дерьма. Феликс с недоумением посмотрел на конверт, но взял его. — Это твоё задание. Ты должен уехать с острова. Лучше сегодня же. На материк. Возьми денег из кассы — я разрешаю. И проведи три дня один. Совершенно один. Не говори ни с кем, кто знает тебя. Ни со мной, ни с Чонином, ни… — он запнулся, — …с ним. Если после захочешь вернуться… вернись. Но с условием. Напишешь список из десяти причин, почему ты остаёшься в этом отеле. Не для меня. Для себя. – А если я не вернусь? – Значит таков твой выбор, – кивнул Чан. – Я приму его. Он сделал паузу, его голос стал ещё тише. — Ты сильнее, чем я. У тебя ещё есть шанс не запутаться в собственных демонах. Эти дни тишины — твой шанс понять чего ты хочешь, когда остаешься один. Чан развернулся и пошёл к двери в спальню. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — Спокойной ночи, Феликс. Он вышел, оставив Феликса одного в тишине виллы, с розовым конвертом в руках. *** В 4:07 врезался отчаянный, быстрый стук в балконную дверь номера 19. Сынмин вынырнул из сна и вздрогнул, как от ледяной воды. Сердце заколотилось. Он открыл глаза и оглядев пространство, увидел силуэт за балконной дверью – призрак в развевающемся халате, явившийся на рассвете. Сынмин знал только одного человека в мире, способного на это. Поэтому, быстро вскочив с кровати, подошёл и открыл дверь. — Котёнок! – Хенджин впорхнул внутрь, принося с собой запах ночной прохлады, дурманящей розы и решительности. – Я пришел тебя выкрасть! Как принца из башни! Его глаза горели лихорадочным блеском, в них не было и тени усталости — только безумная, сконцентрированная энергия. — Я не спал! — выпалил он, хватая Сынмина за руки, которые были тёплыми и мягкими от сна. — Я думал. И я понял! Есть только один выход! Ты должен поехать со мной! Сынмин, всё ещё в полусне, моргнул. — Куда? В… в аэропорт? — В Италию! Мой дом в Бергамо. Старый, с садом и видом на горы. Или не в Бергамо — куда угодно! На край света! Мы можем прямо сейчас… — он сделал широкий, живописный жест, обнимая весь мир, — …исчезнуть! Мозг Сынмина медленно прогружал данные. Он силился выстроить логическую цепочку: «проснулся… Хенджин в халате… я еду в Италию». Не складывалось. — Зачем? — спросил он голосом, хриплым от сна. — Как «зачем»?! — Хенджин рассмеялся, но смех был немного нервным. Он прижал ладонь Сынмина к своей груди, где сердце билось, как пойманная птица. — Ты чувствуешь? Это же очевидно: наши чувства проросли! Как семечко сквозь асфальт. Теперь его нельзя оставить тут умирать. Ему нужна почва, солнце, уход. Мы не сможем встречаться на расстоянии, это убьёт его! Сынмин смотрел на него. – Кого?... – Семечко нашей любви, котёнок! Я думал всю ночь и понял… – Хенджин начал мерить шагами комнату. – Уедь я сегодня, или завтра, или даже через неделю… ситуация не изменится. Все равно выпадает карта расставания – 10 жезлов. Понимаешь? – развел руками он. – Нам нужно ехать вместе. Сынмин хмурился, оценивал риски, варианты ответа, последствия… и сдался, шумно выдохнув. — Хенджин, — сказал он, подходя к нему. — Нам нужно быть… реалистами. — Да-да-да, — зашептал Хенджин, уже не слушая, приближаясь и кладя руки на его напряжённые плечи, — нам нужно быть! Быть вместе. Его губы, бледные от утреннего холода и недосыпа, потянулись к губам Сынмина как печать, скрепляющая договор принудительного счастья. Сынмин мягко, но неумолимо отстранил его, положив ладонь ему на грудь. — Джини, я… не могу. Всё лихорадочное оживление сползло с лица Хенджина. — Что не можешь? Лететь бизнес-классом двенадцать часов? Я куплю билеты с пересадкой. Можем сделать передышку на Тенерифе. — Да нет же. Я просто не могу бросить всё. В один день. Вот так. — Но ты же трейдер! Ты можешь работать откуда угодно! — голос Хенджина стал выше, в нём зазвенело знакомое, паническое метание. — У меня большой пустой дом. Я обустрою тебе кабинет! В Бергамо… там так красиво, как на открытке, только с Wi-Fi! — Джинни, — Сынмин говорил медленно, подбирая слова. — А если я… не готов к этой жизни, которую ты предлагаешь? Мне нужна эта. Моя. С правилами, распорядком, известными переменными. Хенджин замер. Его глаза, такие выразительные, стали пустыми, будто в них погас свет. — А, — выдавил он тихий, короткий звук. — Я… я просто думал… мы же… любим друг друга? Этот вопрос повис в предрассветной полутьме. — Я… — Сынмин не знал, что сказать. Страх за него, страх за себя, огромная, давящая ответственность — всё сплелось в ком в горле. Вместо слов он сделал единственное, что мог. Он взял руку Хенджина — ту самую, изящную, унизанную перстнями руку художника — и прижал к ней свои губы. И замер так, склонив голову. Хенджин смотрел на эту согбенную перед ним фигуру, чувствовал жар дыхания на своей коже. Тишина давила на уши, становясь невыносимой. Тревога внутри превращалась в леденящий ужас. — Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он. Сынмин поднял голову, на его лице была скорбь. — Я не могу уехать вслед за тобой. Он протянул руку и мягко коснулся щеки Хенджина, по которой уже скатывалась первая горячая капля. — Прости. Ласточка. Я не могу отказаться от своего мира. Он… он держит меня на плаву. Хенджин прижался к этой широкой, шершавой ладони, как к последнему источнику тепла во всей вселенной. Он спрятался в ней. И тогда его тело содрогнулось от беззвучных, судорожных спазмов. Плечи затряслись, губы скривились в гримасе, которую он не мог контролировать, рот ловил воздух короткими, хриплыми вздохами. Из горла вырвался тихий, сдавленный писк — звук лопающейся надежды. Потом он сделал последнее, отчаянное движение. Он взял пальцы Сынмина в свои и прикоснулся к ним губами — нежно, как к святыне, которую ему больше не позволено иметь. — Так… обмани меня, — выдохнул он, и в глазах стояла мольба. — Просто скажи, сделай вид, что любишь. Хоть раз. Чтобы мне было, что вспоминать. Сынмин сжал зубы. Боль в груди стала физической, острой. — Я не буду тебя обманывать, потому что… — Я понял, — перебил его Хенджин, резко кивнув.— Не продолжай. И прежде чем Сынмин успел договорить, прежде чем «потому что» обрело смысл, Хенджин бросил его руку, развернулся и выбежал из номера, оставляя после себя лишь хлопнувшую дверь и солёный след беззвучных слёз Хенджина в ладони Сынмина. — … потому что кажется и правда люблю тебя. – выдохнул он. *** Минхо сидел в кресле и неспешно гладил рыжего кота Суни, растянувшегося у него на коленях. Тот мурчал, подставляя белый животик под ласки. Хенджин развалился на кровати напротив, раскинув руки в разные стороны. Он был пустым сосудом, из которого вылилось всё: истерика, надежда, ярость – просто скорлупки, завернутые в шелковые ткани кимоно. — Он сказал «нет», — выдавил он в тишину, голос был хриплым. — Я предлагал ему весь свой мир. А он… ему нужен его. Зарегулированный до предела мир. Он уставился в потолок, но видел лицо Сынмина — испуганное и жалостливое. — Почему так? Люди, которым ты открываешься, в кого влюбляешься, не хотят тебя? — Хенджин бессильно прикрыл глаза. — Он знает про… про всё. И не сбежал. Я же вижу, что он что-то чувствует. И всё равно говорит «нет». Почему?! Что я делаю не так? Мы могли бы быть… мы были бы идеальной парой! Я — вода, он — страсть. Я — краски, он — холст. Он замолчал, ожидая ответа, совета, хоть какого-то звука. Но слышал только мерное мурлыканье кота Минхо. Эта тишина, которая обычно была идеальным фоном для его откровений, сейчас звенела в ушах, как насмешка. — Да скажи же хоть что-нибудь! — взорвался он, подскакивая на кровати. — Вечно ты молчишь! Как статуя! Тебе что, слов жалко? Или тебе просто всё равно?! Минхо поднял на него свои тёмные, спокойные глаза. Он не обиделся. Он просто посмотрел. Хенджин фыркнул от этого взгляда и с силой ударил рукой по матрасу. — Зачем говорить, если тебя и так понимают? – все же ответил Минхо абсолютно ровным голосом. – Зачем цепляться за вещи, которые тебя душат? – А вот это низко! – Хенджин ткнул в него пальцем. Минхо только закатил глаза и продолжил: – …Зачем навязывать другим свои правила, если они приносят им мучения? И все же в его словах не было укора. Скорее констатация законов вселенной, столь же неопровержимых, как закон тяготения. – Спасибо, что снизошел-таки! – съязвил Хван. – Сколько лет ты молчишь? Пять? Десять? — Ближе к десяти. – Вот и продолжай свой обет. С такими советами. Вряд ли кто-то захочет слушать. Минхо добродушно улыбнулся, будто на глупость сказанную ребенком. – Слушаю я, — сказал он. — Мир, других, себя. Это приятнее. В шуме своего голоса не услышишь, как бьётся чужое сердце. Да и свое не всегда слышно, Хенджин. Хван поджал губы, но предпочел промолчать в ответ на этот нелицеприятный укол. — А ты, — Минхо посмотрел на Суни, почесывая его за ушком, — ты под маской нежности оказался таким же тираном, от которого когда-то бежал. Ты требовал, чтобы он отрекся от своего берега и прыгнул в твою реку. А он — не пловец. Он — скала. Камень. – Камни тонут… в воде. – медленно проговорил Хенджин Минхо пожал плечом: – Ты хотел, чтобы скала растворилась ради тебя. Разве это про любовь? Хенджин отшатнулся, словно от удара. Все его оправдания, вся романтичная шелуха — «семечко», «крылья», «краски» — рассыпались в прах, обнажив уродливую, эгоистичную правду. Он увидел себя со стороны: не спасителя несчастных принцев, а их захватчика. Не влюблённого, а требовательного ребёнка, который кричит: «Полюби меня так, как мне нужно, или ты меня не любишь!». — Я не… я не хотел, — прошептал он. Шмыгнул носом, чувствуя, как по лицу снова катятся соленые струйки. — Я не хотел быть для него… тем, от кого сам бежал, не оглядываясь. Он поднял на Минхо взгляд, полный мучительного вопроса: «Что мне теперь делать? Как это исправить?». Минхо смотрел на него. И очень медленно, очень выразительно, покачал головой. Хенджин опустил голову и закрыл глаза. Боль от отказа Сынмина никуда не делась. Но к ней теперь добавилась новая, ещё более горькая — осознание собственной неправоты. Чувство вины растекалось где-то под ребрами и поднималось вверх удушающей волной. *** Феликс плохо помнил, как вернулся в свою комнату. Отвел ли его Чан, или он дошел сам? В голове было пусто и темно, как в только что покинутом зале после концерта. Он смутно осознавал, что за окном уже не чернота, а густая предрассветная синева — значит, ночь кончилась. Видимо, он просидел на полу виллы дольше, чем казалось. Дальше — обрывками. Клонило свернуться калачиком и уснуть. Но он вытащил рюкзак из шкафа. Не глядя, сгрёб с полки какие-то вещи — кажется, джинсы зачем-то, ещё одну футболку, зарядку. Руки двигались сами, отдельно от разума. Потом он вытащил униформу. Отгладил её и повесил на стул. Подумал: «пусть будет готова, если поздно вернусь». Сознание зацепилось за «если вернусь», но дальше мысль не двинулась. Он замер на секунду, глядя на аккуратно висящую рубашку. Потом медленно расправил складку на плече. Почему-то это было важно. Словно он оставлял здесь не форму, а часть себя, которую можно будет забрать, если... когда. «Если или когда?» Он переоделся в майку и шорты. Рюкзак за спину. Дверь за спиной. Коридор. Он остановился у двери Чонина. Рука грубо трижды ударила кулаком по дереву. Через минуту дверь приоткрылась. Чонин в одних пижамных штанах, лохматый, с опухшим ото сна лицом жмурился от яркого освещения коридора. Моргнул, вглядываясь в Феликса. — Что случилось? — прохрипел он, и тут же его глаза распахнулись: — Что-то с Чаном? Он опять? — С Чаном всё в порядке, — ответил Феликс, — наверное. А я уезжаю. Он протянул Чонину розовый конверт. Тот машинально взял, вытащил листок, пробежал глазами. — На три дня, значит, — тихо сказал Чонин, сворачивая письмо. Он посмотрел на Феликса долгим, изучающим взглядом, будто видел его впервые или хотел запомнить таким: на пороге, с рюкзаком, в предрассветном сумраке. — Или навсегда, — Феликс пожал плечами. Внутри не было страха от этих слов. Только пустота, готовая принять любой ответ. Чонин кивнул. Не стал спрашивать, не стал отговаривать. Вместо этого он сделал шаг вперёд и крепко, по-медвежьи, обнял Феликса. Так, как обнимают, когда нет слов, но есть тепло. Феликс почувствовал, как его сминают в охапку, а тело, заледеневшее за эту ночь, начинает потихоньку оттаивать. Он уткнулся носом в голое плечо Чонина и на секунду закрыл глаза. Этого было достаточно. — Возвращайся, — выдохнул Чонин ему в макушку. — Или нет, — он отстранился, глянув на него с мягкой улыбкой, — но тогда напиши мне, что с тобой все хорошо. Феликс кивнул. Развернулся и пошёл по коридору, чувствуя спиной взгляд Чонина до самого поворота. *** Хенджин попытался уехать бесшумно, как призрак. Без пафоса, без слез у стойки ресепшен. Без постыдных разговоров. Просто погрузить в багажник такси свой чемодан, чувство вины и ничтожности, сесть в машину и исчезнуть. Но Вселенная, кажется, смеялась над ним не в последний раз. На выезде такси замерло перед закрытыми автоматическими воротами. Водитель что-то бормотал на испанском языке, тыкая в пост охраны. Хенджин, стиснув зубы, посмотрел в окно, не видя ничего примечательного, кроме собственного отражения в чёрных очках — бледного, с плотно сжатыми губами. — Проблемы мигрантов, — процедил он сквозь зубы, не в силах сдержать раздражения от всего на свете. Он рывком открыл дверь, чтобы выйти и крикнуть на охранника, и упёрся во что-то. Во что-то живое. Он замер, поднял голову. Перед ним стоял Сынмин. В плаще и очень сосредоточенном лице, без тени удивления. Как будто он ждал здесь уже давно. — Почему ты не сказал мне, в какое время уезжаешь? — спросил он со стальными нотами в голосе. Хенджин неохотно снял очки. Глаза его были красными, опухшими, но сухими. — Так что? Ты даже попрощаться не планировал? — Сынмин шагнул вперёд. — Пу-пу-пу… —Хенджин бессильно выдохнул, раздувая щёки. — Не мог. — Почему? — Потому что ночью я предлагал тебе изменить мир под себя. Сегодня я понимаю, что это было нечестно. — Вот как? — Угу. Помнишь, что мы говорили на пляже? Мой замок для тебя будет… — он запнулся, подбирая самое мягкое слово. — Какой? — не отпускал Сынмин. — Слишком… яркий. — Взбалмошный, — перевёл Сынмин на свой язык. — Разнообразный. — Непостоянный. — Другой. — Такой, как ты. Хенджин кивнул, сглотнув ком в горле. — Такой, как я. И… это не всем подходит. А я не хочу никого ломать. Тебя — тем более. Я принял твой отказ. Между ними повисла густая тишина. Они не смотрели друг на друга. Слушали шум двигателя такси, испанское бормотание водителя, пение птиц вокруг. — А если я его заберу обратно? — тихо спросил Сынмин и перевел взгляд на Хвана. Глаза Хенджина расширились, в них вспыхнул крошечный огонёк надежды, который он тут же попытался задуть. — Не смей, — прошептал он, почти умоляя. — Не езжай за мной. Ты прав, мы… мы разные. И если кто-то из нас откажется от своего мира… Я… не хочу так. — Джинни, — позвал Сынмин мягко настолько, насколько умел. — Посмотри на меня. Хенджин закусил губу, заставив себя поднять взгляд. Сквозь водянистую пелену, застилавшую глаза, Сынмин виделся ему как образ на картине импрессиониста — размытым, дрожащим, невероятно далёким и бесконечно близким одновременно. — Мы очень разные. Я — человек правил. А ты… — Сынмин медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев щеки Хенджина, — …такой мальчик. Губы Хвана судорожно дрогнули. Он сжал их, кивнул, признавая эту вину, правду и пропасть. — И мне страшно, — продолжил Сынмин, его голос зазвучал неуверенно. — Невероятно страшно. Что пообещаю и не сдержу. Что причиню тебе боль, моя хрупкая Ласточка. Я не смогу отказаться от себя — ты был прав. Хенджин судорожно вдохнул, грудная клетка взметнулась. — Но, — Сынмин сделал ещё полшага вперёд. — Может, мы могли бы… попробовать…сойтись где-то посередине? Как небо и земля сходятся на горизонте. Хенджин смотрел на него, не дыша. — Только вот беда, — прошептал он, и на его лице появилась печальная улыбка. — Сколько ни иди к горизонту, он всегда будет отступать. — Ты даже о безнадёжности говоришь красиво. — Это не я. Это один философ… как его… — Хенджин нахмурился, силясь вспомнить, цепляясь за эту соломинку нормальности, чтобы не разрыдаться. — Поцелуй меня, — перебил его Сынмин, возвращаясь к их секретному паролю. Хенджин не успел ничего предпринять, как губы Сынмина сами нашли его — нежно, но уверенно. Теплые руки заскользили по талии Хвана, сокращая ненужное расстояние между их телами. Когда они разомкнулись, Сынмин, не отпуская его взгляда, сказал: — Мы могли бы пока не строить общий замок. А просто… иногда навещать друг друга в своих крепостях? Как два соседних королевства. Со своими флагами. И правилами. Я был бы счастлив, если бы ты согласился на такие дипломатические миссии. Хенджин медленно кивнул. Потом его лицо озарила слабая улыбка. — Давай попробуем. Только… оставляй мне свой плащ. На время своих отъездов. Как залог. — Плащ? — Сынмин нахмурился. — В рамках обмена культурным наследием, — сказал Хенджин и озорно закусил губу. Сынмин снял с себя тяжёлый кожаный плащ и накинул его на плечи Хенджина. Тот утонул в нём, как в коконе. Потом Сынмин взял его за кожаный воротник и мягко притянул к себе, так что их лбы соприкоснулись. — До скорой встречи, Ласточка, — прошептал он в пространство между их губами. — Я постараюсь… провести первую дипломатическую миссию как можно быстрее. Он отпустил его, сделал шаг назад. Хенджин, кутаясь в пахнущий Сынмином плащ, молча сел в такси. Дверь захлопнулась. Ворота, наконец, с тихим гулом разъехались. И машина тронулась. Хенджин сидел, сжимая в руках складки кожаного плаща, и смотрел в зеркало заднего вида, где все еще стоял Сынмин и смотрел вслед уезжающей машине. В уме же Хенджин уже начал составлять список приготовлений для первого официального визита своего принца. *** Дженнифер сидела на диване, элегантно закинув ногу на ногу, уже одетая для отъезда, и проверяла время на своих бриллиантовых часах. — Хани, мы выезжаем через десять минут. Самолёт в Сантьяго не будет нас ждать, — её голос был ровным, но нога в дорогой туфле раскачивалась, будто маятник. Джисон высунулся из ванной комнаты: — Джен, я собираюсь. — Он раздраженно всунул футболку через узкую щель в почти закрытом чемодане. — Я успеваю. Не нужно мне каждую минуту напоминать о времени. Я, может, вообще не хочу туда лететь. Это твои съемки… — Мои, — согласно вставила она. — Я не понимаю, что я там буду делать. — Перечитай контракт, — предложила она, не глядя на него, проверяя содержимое сумочки. — Там все написано доступным языком. ЧТО ты будешь делать. — Контракт! — вспылил он, взмахивая руками. — Это не контракт! Это тюрьма! Клетка! Дженнифер медленно подняла на него холодный взгляд. — Не повышай на меня голос. И не драматизируй. Тебя никто не заставлял подписываться на наше маленькое взаимовыгодное сотрудничество. Ты получаешь ресурсы и статус. Я — определённый образ. Всё честно. — Дженифер встала с дивана, подхватывая сумочку. — А теперь бери вещи и пошли. — Взаимовыгодное? — Джисон захохотал, и в этом смехе слышались первые ноты истерики. — Ты купила меня, как аксессуар! Как свои часы… — … Они стоили гораздо дороже. —… А знаешь что, не поеду! — Джисон резко привалился к стене и сложил руки на груди в знак протеста. Она замерла. Тишина в номере стала почти ощутимой. — Объяснись. — Я встретил человека, — выпалил Джисон, будто упрекая в этом жену. — Настоящего. И он видит во мне не украшение. Не «образ». Лицо Дженнифер не дрогнуло лишь благодаря ботоксу и дорогостоящим операциям. Но в её глазах щелкнул какой-то внутренний переключатель. Это уже походило на корпоративный саботаж. Ущерб бренду. — Ах, вот оно что, — произнесла она тихо. — «Настоящий человек». Милый, ты сейчас чистосердечно признаешься в измене, я правильно услышала? Твоя… эмоциональная авантюра с местным обслуживающим персоналом подпадает именно под это определение. Ты уже посчитал сумму штрафов? Можешь себе позволить? Нет? Что ж, тогда пойдемте, мальчики. Она подхватила на руки Мистера Пуфа и вышла из номера. Джисон стоял ошарашенный, но в следующую секунду вылетел пулей в холл, нагоняя Дженифер. — Это что?! Ты меня только что со своей псиной сравняла?! — гнев клокотал в Джисоне. Она не ответила, а просто вошла в пустой подъехавший лифт. Джисон следом. — Вот как?! На меня тоже ошейник наденешь? Да?! — он вцепился руками в свое горло и яростно проговорил: — Удавку, вот с такими шипами! Я не буду терпеть эти унижения, Джен! Лифт застыл на первом этаже и двери открылись. — Захлопни рот, — презрительным шепотом бросила она и натянула маску спокойствия. — Мы на людях. — Я не договорил! Ты относишься ко мне… — Вон, — кивнула она на стойку ресепшен, где Чонин оторвался от компьютера и уже обернулся в их сторону, — иди к своему администраторишке. Чонин смотрел на приближающуюся пару: Джисон выглядел как жерло извергающегося вулкана, Дженифер Кулидж шла рядом и улыбалась так, будто проходила мимо прессы на красной дорожке, уверенно и снисходительно. Дженнифер отошла к выходу, но остановилась в дверях, демонстративно поправляя очки и наблюдая. Джисон подошёл к стойке. Под прицелом её взгляда. Под прицелом камер наблюдения. Под прицелом равнодушного лица Чонина. — Вот, — выдавил он, шлёпая ключи-карты на стойку. Голос сел окончательно. — Это всё. Его взгляд, болезненный и встревоженный, бродил по лицу Чонина. Тот быстро кивнул и опустил глаза в монитор ноутбука, пробивая кассовый чек и протягивая терминал для оплаты. Пальцы Джисона, холодные и влажные, судорожно приложили карту. Чонин чувствовал на себе прожигающий взгляд, но упорно смотрел в свой ноутбук. Джисон уезжал, и в этот раз по-настоящему. Чонину нужно было продержаться всего минуту. И эта нелепая история закончится. Он сможет наконец-то выдохнуть, прожить, пережить… С этими мыслями он взял распечатку чека, положил её на стойку: — Всего доброго, мистер Кулидж. Чонин быстро отвернулся, будто этого человека уже не существовало в его вселенной. Это «мистер Кулидж» ударило Джисона под дых сильнее, чем любая пощёчина. Он шумно выдохнул и направился к выходу, где его дожидалась жена. Чонин осторожно обернулся. Через панорамное окно было хорошо видно черный лимузин, ждавший их у входа, охрану Кулиджей, укладывающих чемоданы в багажник, и основную немую сцену, разворачивающуюся между супругами. Джисон что-то кричал, экспрессивно размахивая руками. Дженнифер стояла неподвижно, с каменным лицом. И вдруг Джисон, в порыве чистой ярости, сдёрнул с пальца обручальное кольцо и швырнул. Оно попало прямо в бронированное стекло машины и отскочило на плитку. Маленькая собачка на руках у Дженнифер взвизгнула и залилась беспорядочным, истеричным лаем. — Что? Тебе нужен РАЗВОД?! — голос Дженнифер, наконец сорвавшись, пронзил разогретый полуденный воздух. — Напомню, что ты подписал контракт! Согласно которому как пришёл голодранцем, так и уйдешь! Я не оставлю тебе ни гроша! — И НЕ НАДО! — закричал в ответ Джисон, его голос был уже охрипшим и диким. — Я всё отдам! Всё, что у меня есть! — Кроме твоей смазливости у тебя нет НИЧЕГО! — её палец тыкал в воздух, как обвиняющий клинок. — Всё! Всё, сопляк, куплено на МОИ деньги! Хочешь развод? Отдавай! Отдавай всё, что куплено на мои деньги! Сейчас же! Лицо Джисона исказила гримаса отчаяния и ненависти. — ЗАБИРАЙ! Его руки, дрожащие от ярости и истерики, сорвали с себя рубашку — дорогую, шёлковую — и швырнули к её ногам. Потом полетели серёжки, цепи, браслеты — весь тот блестящий хлам, что делал его «мистером Кулидж». Они звенели, падая на плитку. Брюки. Дизайнерские тапки. — ПОДАВИСЬ! — выкрикнул он, стоя в одних боксерах на уличной плитке, его тело покрылось мурашками. Дженнифер посмотрела на него над опущенными солнцезащитными очками, как на неудавшийся эксперимент. И чуть кивнула, указав взглядом на последнюю деталь. Джисон замер. Его взгляд метнулся к машине, где уже скрылась Дженнифер, потом к водителю в перчатках, потом вниз — на свои голые ноги на холодной плитке. Он вдруг осознал, где находится. Кто он сейчас. Всё, что он потерял. За секунду. И тогда из его горла вырвался животный, хриплый рёв — звук абсолютного поражения, бессилия и стыда: – Р-р-ра-а-а! Одним резким движением он сдёрнул и последнюю вещь — боксеры Versace — и отшвырнул их в общую кучу позора. Холод плитки пронзал ступни. Ветер тронул кожу там, где всегда была одежда. Он не знал, что стыд может быть физическим. Что он может заполнять лёгкие вместо воздуха. Это было хуже, чем в самых чёрных кошмарах. Тем временем водитель, человек с каменным лицом в резиновых перчатках, методично, без тени эмоций, собрал разбросанные вещи и одним движением отправил их в зияющую пасть багажника. Дженнифер сидела внутри машины. Тёмные стёкла отрезали её от этого зрелища навсегда. Лимузин плавно, беззвучно тронулся с места, набирая скорость, и вскоре растворился в перспективе дороги, увозя с собой всю роскошную, фальшивую жизнь Джисона. Он остался стоять на пустом подъезде. Потом его ноги подкосились, и он упал на колени, пытаясь стать как можно меньше, спрятаться, исчезнуть. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных, удушающих рыданий. Он был абсолютно гол, одинок и раздавлен на изысканной гранитной плитке перед миром. В голове не было мыслей. Только пустота, которая гудела как пчелиный рой. Дженнифер забрала всё: деньги, одежду, репутацию, знакомства, силы. Даже право прикрыться. Он сидел голый на граните перед входом в отель, и это было не просто унижение. Это было аннулирование. Его стерли. Как будто никогда и не было. И тут сзади на его обнажённые, вздрагивающие плечи опустилась тяжёлая ткань. Грубый, тёплый махровый халат отеля «Переплетённые сердца». Чьи-то уверенные руки стиснули воротник вокруг его шеи, не оставляя и миллиметра нагой плоти, а потом бережно подняли за плечи, заворачивая плотнее, укутывая, как ребёнка. Прижали к груди. Крепко. Намертво. И та же рука прошлась по его трясущейся от рыданий спине. — Тихо. Всё. Хватит. Чонин сказал это не нежно — твердо, безапелляционно. И повел Джисона обратно в отель. *** Паром мерно покачивало на лёгкой волне. Остров таял за кормой — сначала зелёная шапка, потом полоска, потом просто смутный силуэт на горизонте. Феликс сидел на скамье у борта, даже не сняв со спины рюкзак, и смотрел на воду. Ветер трепал его белые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста. В голове было пусто. И в эту пустоту, как вода в пробоину, начали сочиться мысли. Он вспомнил, как Чан вручал ему конверт, как Чонин обнимал его на пороге. Как его собственная комната осталась там, с аккуратно повешенной униформой. Как будто он оставил закладку в книге, которую обязательно дочитает. Или не дочитает. Он смотрел на удаляющийся остров и опять не знал, что будет дальше. Он точно так же потерян, как это было пару месяцев назад, когда он ехал на этом же пароме, но к острову, надеясь сбежать от мучительного разрыва, найти покой, укрыться от всего мира. «И что же я получил?» Он вспомнил шлепок при всех. Вспомнил взгляд Чонина, полный немого осуждения. Вспомнил, как сам потом ушёл в подсобку, делая вид, что это просто рабочий момент. Как убеждал себя: «Это такая забота. Он просто… такой». Нет. Не такая. Не такой. «Я хотел, чтобы это было заботой. Потому что иначе пришлось бы признать, что я снова стал вещью.» Вокруг кружили, кричали чайки, будто насмехаясь над ним. «Ненавижу его. За шлепки. За «приди в десять». За то, что смотрел сквозь меня, когда я пытался говорить о нас. За то, что боялся меня больше, чем своих демонов.» Он сжал кулаки. Ненависть была живой, пульсирующей. Но… «Но он дал мне кров. Дал выбор. Сказал: «Я приму любое твоё решение». Почему ты, мудак, смог сделать это правильно только в самом конце? Почему не мог быть таким всегда?» Он вспомнил лицо Чана, когда тот протягивал конверт. Не насмешливое, не властное. Усталое. Открытое. Честное. Впервые — честное? «Я должен быть благодарен? Или послать его вместе с этим грёбаным шансом? А что, если я не знаю, чего хочу?» Раньше всё было просто. Сначала — быть с Джоном. Потом — пережить, что Джона нет. Потом — быть с Чаном. Потом — пережить, что Чана нет. Его жизнь всегда определялась кем-то другим. Их присутствием. Их отсутствием. Их отношением. Он сжал кулаки, будто ища в этом опору. Воспоминания приходили без спроса, обжигающие, как… как руки Чана на его талии. Дыхание на шее. Как он прижимал его к отельным простыням, и мир переставал существовать. Как пахла его кожа после душа — чистотой и чем-то, принадлежащим именно Чану. «А чей был Чан?» Кейджу. Все еще его. Раньше это была просто фотография. Повод для ревности. Теперь — человек. С улыбкой на снимке. С историей, которая сломала Чана задолго до того, как Феликс появился в этом отеле. «Он умер. А я жив. Чан боится, что я тоже… что? Умру? Сломаюсь? Или он боится, что не сможет спасти, как не спас тогда?» Феликс закрыл глаза. «Я не Кейджу. Его он любил и потерял. А меня? Тоже?» Он открыл глаза. Острова уже не было видно за горизонтом. Только вода и небо — бесконечные, безмятежные. Мысль не оформилась в слова. Она была ощущением. Как когда перестаёшь грести и просто ложишься на спину, позволяя течению нести себя. «Я был тем, кем хотели меня видеть другие: светлым мальчиком Джона, диванной подушкой Чана. И никогда не настаивал на том, чего хочу я. Но, может, нужно просто плыть, не причаливая ни к одному из берегов?» Паром гудел, чайки кричали, ветер трепал волосы. Феликс сидел на скамье и впервые за долгое время перестал от кого-либо бежать. Просто был. Здесь. Между берегами. И этого было достаточно.