Моему Дорогому Лунатику

Лето перед шестым курсом в Хогвартсе стало для Ремуса самым невыносимым за последние 5 лет. Время тянулось отвратительно медленно и было подобно лакричной ириске, которую так любил приносить из Сладкого Королевства Сириус: чем сильнее ты старался ее откусить, тем длиннее она становилась. Однажды ребятам даже пришлось полностью отдраивать их спальню в башне Гриффиндора: в липкой конфете было все, включая потолок. С тех пор парни по очереди проводили фейс-контроль для Сириуса и не пускали того в спальню, если находили у него злополучные сладости. Еще одно негласное правило мародеров. Надо признаться, за прошедшие годы Ремус успел забыть, каково это ーбыть несколько месяцев подряд одному. Даже присутствие родителей, так сильно любимых им, не могло восполнить дыру, вызванную нехваткой его друзей, его мародеров. Ремус чувствовал, что за все совместно прожитые годы Джеймс, Питер и Сириус стали неотъемлемой его частью, его семьей. Отсутствие кровной связи никак не влияло – он уже 5 лет как убедился, что вовсе не кровное родство определяет вашу близость и значимость друг для друга. Все лето пошло под откос, когда они узнали про внезапный отъезд Джеймса – его семья была вынуждена навестить дальних родственников в связи со смертью одного из пра-прадедушек. Семья Питера, как понял Ремус, также имела с усопшим дальнее родство и потому присоединилась к поездке. Сириусу же пришлось погрузиться в семейные разборки, про которые парень почти не рассказывал. Все были заняты и Ремус впервые, не без доли грусти, почувствовал, что мародеры взрослеют. Конечно, они писали друг другу письма. Писем было настолько много, что даже совушка Ремуса по имени Солнышко, будучи самым гиперактивным существом из всех, кого ему доводилось видеть, под конец лета отказывалась носить почту, продолжая отлеживаться на просторном подоконнике в комнате Ремуса или нежиться в его руках. Но писем было недостаточно. Начиная с лета после первого года обучения, ребята проводили практически все каникулы вместе. Это было громко, весело, правильно. И потому, к концу этих одиноких месяцев тоска по друзьям рвала сердце Ремуса своими когтями, подобно волку внутри него каждое полнолуние. Говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. Вот и к компании друзей во время полнолуния Лунатик не заметил, как привык. Благодаря поддержке ребят в их анимагической форме, ему удавалось быстрее приходить в себя, не травмироваться слишком сильно и не выть на луну так горько и протяжно, будто разбиты были не только его тело, но и душа. В этом же году летние превращения протекали не лучшим образом: отец запирал его в одиночестве в подвале за железными дверьми, дополнительно накладывая всевозможные защитные и запирающие чары. Но это не убеждало волка рваться на волю менее рьяно: под утро отец находил Ремуса без сознания, с множеством ран и вывихов, а железная дверь представляла собой лишь груду мятого металла. Ремус чувствовал, что волк тосковал по друзьям в их животной форме точно так же, как он тосковал по ним в их человеческой, и потому не мог винить зверя за рвение и все полученные в процессе увечья. Еще немного и он станет таким же. Отчаявшимся. Шрамов за прошедшие три полнолуния значительно прибавилось и теперь они покрывали даже его костлявые пальцы и кисти рук. Еще один шрам – к большому сожалению Ремуса, весьма заметный, – дополнил и без того плачевную картину на лице. Он протянулся рваной линией через всю левую бровь и угол глаза под весьма опасным углом: зрение не пострадало, но, как сказал отец, было близко. Ремус почти привык к своему устрашающему виду, но глубоко в душе радовался сильно отросшим волосам, которые теперь так неудобно лезли в глаза, но так кстати прикрывали бóльшую часть нового уродливого шрама. После каждого полнолуния Ремус получал сову с набором заживляющих зелий от Джеймса и на душе его становилось теплее от осознания: немного потерпеть и они встретятся на платформе 9¾. И все будет как раньше. Что же касается Бродяги, он ответил лишь на три письма из десятка, написанных Ремусом. Все ответы состояли из нескольких строк и сообщали, в основном, об одном: у Бродяги проблемы с семьей. Этот факт заставлял сердце Ремуса болезненно сжиматься от переживаний за друга и собственной беспомощности. Но несмотря на краткость Ремус никогда не чувствовал от Сириуса отстраненности или холода, ведь каждое из полученных им писем начиналось с фразы “Моему дорогому Лунатику”, выведенной таким родным аристократичным почерком.

***

Ремус хранил каждое письмо от всех своих друзей, и трясся над ними так же, как и над самой дорогой его сердцу коллекцией виниловых музыкальных пластинок. То были два его бесценных сокровища, которые он любил перебирать в моменты скуки и частенько становился сентиментальным, глядя на обложку любимого альбома Дэвида Боуи или открытку из семейного путешествия Джеймса. Однако если бы кто-то взглянул на его внушительную стопку писем, то непременно заметил бы, что самыми зачитанными были конверты, подписанные витиеватыми "С.О.Б.". Вот и в этот момент Ремус сидел на полу своей комнаты, в сотый раз цепляясь взглядом за строки последнего письма от Бродяги. Моему дорогому Лунатику В очередной раз убедился, что ни одна унция этой чертовой “чистейшей и благороднейшей” крови Блэков в моих венах не стоила того, что я не смог провести это лето с тобой. Кажется, я не выдержу больше ни дня и слиняю из этого проклятого дома раньше, чем Хогвартс-экспресс будет готов принять меня. Может быть, готов ты, Реми? Сириус Письмо пришло ранним утром 28 августа, всего пару часов назад, но Ремусу казалось, что прошла вечность. Последнее предложение было выведено кривовато, как если бы у Сириуса были сомнения, стоит ли писать такое другу? Ремус считал, что определенно стоит. Он был бы рад принять у себя Сириуса на пару последних дней до отъезда в Хогвартс. Да и не только дней: если бы однажды Сириус появился на его пороге, он бы без раздумий приютил его у себя на всю жизнь. Родители тоже оказались не против разместить в своем доме лучшего друга их сына (конечно, не на всю жизнь, пока что только до начала учебного года) – он спросил у них сразу же, даже не выяснив, шутит ли Сириус о приезде или говорит серьезно. Ответ Сириусу был отправлен моментально. Короткое “Всегда готов”, без обращений и подписей, казалось, не передавало того океана чувств, который сейчас бушевал в груди Ремуса. Даже Солнышко, бунтовавшая последние недели, пулей вылетела, как только к ее маленькой лапке привязали конверт – как если бы осознавая всю важность письма, отправленного ее обычно сдержанным хозяином. Со вздохом Ремус откинулся назад, облокотившись на аккуратно застеленную кровать, поудобнее вытянул слегка затекшие ноги и с удовольствием подставил лицо утреннему солнцу, пробивавшемуся в окно его спальни. За лето парень еще вытянулся и теперь ногам еле хватало места в его узенькой комнате. Длинные тонкие пальцы парня все еще сжимали письмо друга, пока он окидывал взглядом комнату. Стены были увешаны плакатами любимых исполнителей, возле кровати расположился музыкальный проигрыватель. Все остальное пространство – стол, книжные полки, полы, – были заполнены книгами и пластинками. Комната выглядела уютной и чистой, но какой-то одинокой. Дело в том, что никогда еще друзья не бывали у Ремуса: обычно мародеры зависали у Джеймса. Места в большом доме Поттеров и их гостеприимства хватало на всех. Ремус перевернул письмо и пробежался взглядом по еще одной одинокой строке на обороте. R.E.M. – Losing My Religion Пластинка с песнями данной группы была любезно приложена к письму. Ремус улыбнулся. Это была их маленькая традиция – составлять друг для друга плейлист. Иногда он состоял из десятков песен или даже альбомов, а иногда, как сейчас, из всего одной. Всего одной чертовой песни, текст которой за последние пару часов, казалось, отпечатался на самом сердце Ремуса Люпина. Не прекращая улыбаться, он дотянулся до винилового проигрывателя. Комнату заполнили первые аккорды и он прикрыл глаза. Ремус тихонечко подпевал, чувствуя, как каждая строка звучавшей песни отзывалась тугим узлом в груди и бабочками в животе. Он думал о своих друзьях, о Сириусе. В особенности о Сириусе. Он не мог до конца объяснить, что чувствовал по отношению к нему, но точно знал, что это разительно отличалось от всего, что ему доводилось испытывать раньше. Это было нечто большее, чем изначально связавшая их дружба, – он понял это моментально. Все началось еще в середине прошлого года и вместо того, чтобы бороться с неизведанными чувствами, он просто принял их. Эти эмоции придавали ему сил, ощущались, как нечто особенное и потому он решил оберегать и ценить их, тем не менее, держа при себе. Борьбы и так хватало в его жизни: с общественным мнением, с луной, с самим собой. В самом деле, может ли он стать еще более ужасным монстром, чем тем, кем он уже являлся? Ремус вновь переставил иглу на проигрывателе и песня пошла заново. Парень уже не мог сдерживаться и, развалившись на полу своей комнаты с закрытыми глазами, подпевал во весь голос. Из окна послышался шум – скорее всего Солнышко вернулась, доставив ответ. The lengths that I will go to The distance in your eyes Oh no I've said too much I set it up (На какие только крайности я не готов, Но про́пасть в твоих глазах… О, нет, я сказал слишком много И сделал это специально) Продолжая напевать любимые строки, он приподнял голову с кровати и наткнулся на пару серых глаз. Сердце предательски пропустило удар. Сириус Блэк сидел на его подоконнике, глядя на него сверху вниз. Дорогая белоснежная рубашка парня была небрежно застегнута; в серых, игриво прищуренных глазах парня плясали чертики, а длинные черные волосы рассыпались по плечам хаотичными волнами. Свет обрамлял его силуэт, создавая подобие нимба у его головы, и у Ремуса перехватило дыхание от одного лишь взгляда на эту картину. — Не знал, что ты бываешь таким сентиментальным, Лунатик.