Дихотомия.

В общежитии 1-A царил редкий час затишья. Большинство обитателей разбрелись по комнатам, готовясь к очередному учебному дню, кто-то тренировался на улице. В углу, у большого стола, заваленного учебниками и конспектами, сидели двое, составлявшие разительный контраст. Шото Тодороки восседал с идеально прямой спиной. Его левая рука лежала на раскрытом учебнике по литературе, правая — с зажатым карандашом — время от времени делала аккуратные, выверенные пометки на полях. Его лицо было абсолютно бесстрастным, дымок от чашки с зеленым чаем, стоявшей по правую руку, поднимался ровным столбиком, не колышась. Кацуки Бакуго сидел, сгорбившись над чистым листом бумаги. Его пальцы, обычно сжимавшиеся в кулаки для взрывов, теперь с бессильной яростью вцепились в волосы. Второй за вечер карандаш лежал сломанным пополам рядом с первым, который уже покоился в мусорной корзине. Лицо Бакуго было искажено гримасой предельного отвращения и концентрации, будто от него требовали не написать сочинение, а съесть целое ведро слизней. — А-а-а, чёрт! – его рык, приглушенный необходимостью не будить всех вокруг, прорвался сквозь стиснутые зубы. Он с силой швырнул обломок карандаша в стену, где уже красовалась небольшая, но заметная вмятина от предыдущих эмоциональных всплесков. — Кому, какому идиоту пришло в голову, что это кому-то нужно?! Тодороки оторвался от книги. Его гетерохромные глаза медленно перевели взгляд с учебника на взъерошенного блондина, потом на свежую вмятину в стене, и наконец — на два обломка канцелярской принадлежности. — Снова не дается? – спросил он своим ровным, лишенным эмоций голосом. — Ничего у меня «не дается»! – Бакуго рявкнул, впиваясь в него взглядом, полным чистейшей ненависти ко всему миру и особенно к сочинению по литературе. — Это задание для слабаков! Для тех, кто не может ничего сделать руками! Кому в жизни нужны эти дурацкие эссе о «чувствах» и «переживаниях» какого-то вымышленного лузера? Я покажу им чувства! ВЗРЫВНЫМИ СТИХАМИ! Он размахнулся, чтобы сгрести с стола все свои бумаги, но его движение прервал спокойный жест Тодороки. Тот молча отложил свой безупречно заточенный карандаш, достал из простого металлического пенала запасной — самый обычный, дешевый, без резинки — и положил его на стол перед Бакуго, аккуратно подтолкнув кончиками пальцев. — Держи. Бакуго уставился на карандаш, потом на Тодороки, снова на карандаш. Его брови поползли к волосам. —Ты что, меня жалеть вздумал, двумородый?! —Нет. Просто факт: твоя разрушительность по отношению к канцелярским товарам замедляет процесс выполнения домашнего задания. Это нерационально, – ответил Тодороки, возвращаясь к своему конспекту. — Просто опиши факты. Что произошло, что сделал персонаж, какой был результат. Без лишних эмоций. Так проще. Бакуго с подозрением схватил новый карандаш, смотря на него так, будто тот был заминирован. — Я И ТАК ДЕЛАЮ! Но этому тупому учителю подавай «эмоциональный отклик» и «глубину анализа»! Какая, нахер, глубина, если этот ублюдок-протагонист просто трус! — Твои устные ответы на уроках и так на девяносто процентов состоят из чистого, нефильтрованного эмоционального отклика, – невозмутимо заметил Тодороки, не поднимая глаз от книги. — Просто перенеси это на бумагу. Напиши, что этот герой «разъярился, потому что все вокруг идиоты, и победил их, потому что он сильнее». Это же твоя стандартная, проверенная формула успеха. Бакуго замер. Его раздраженная гримаса на мгновение сменилась растерянным недоумением. Он явно пытался понять, троллит его ледяной принц или говорит абсолютно серьезно. Лицо Тодороки не выражало ничего, кроме легкой академической заинтересованности. — Ты... это... – Бакуго пробурчал что-то невнятное под нос, похожее на «чокнутый псих», и снова нахмурился, но уже скорее задумчиво. Он покрутил карандаш в пальцах, постучал им по чистому листу, оставляя маленькие точки-дырочки. — И как это поможет, а? Они же ждут какой-то хрени про «внутренний свет» и прочую чушь! — Мне помогло в прошлом месяце на промежуточном тесте, — пожал одним плечом Шото. — Я получил «хорошо». Учитель написал: «Нестандартный, но практичный подход». Бакуго фыркнул, но развернул тетрадь. С видом величайшего мученика, приговоренного к каторжным работам, он с силой вдавил грифель в бумагу и вывел первое предложение с такой яростью, что буквы выглядели как выжженные: «Этот придурок был на сто процентов прав, а все остальные — нет, поэтому он всех справедливо взорвал». Он бросил вызывающий взгляд на Тодороки, ожидая возражений или насмешки. Тот, закончив с абзацем в своем учебнике, перевел взгляд на исписанный лист. Его взгляд скользнул по фразе, он молча кивнул, и в самом уголке его левого, дрогнул почти незаметный мускул — самое что ни на есть подобие улыбки. — Логично. Продолжай. Неожиданная нить понимания, тонкая, как паутинка, протянулась в пространстве между ними, пропитанном кипящей яростью одного и ледяным спокойствием другого. Бакуго, ворча и скрипя зубами, продолжил писать, время от времени громко бормоча ругательства в адрес персонажа, который, по его мнению, действовал недостаточно агрессивно и эффективно. Тодороки изредка бросал на его творчество короткие, деловые взгляды и односложно комментировал: «Слишком многословно» или «Здесь нужен более мощный глагол». Через сорок минут Бакуго с грохотом, от которого вздрогнула вся чашка Тодороки, шлепнул тетрадь на стол. — Готово! Готово, блин! Идиотское задание для полных идиотов! Тодороки, поправив чашку, взял тетрадь и бегло просмотрел исписанную страницу. Его глаза бегали по строчкам, останавливаясь на особенно «взрывных» метафорах. В углу его рта снова заплясала та едва уловимая искорка. — Да. Это очень... твой стиль. Прямой и... разрушительный. Думаю, примут. — Конечно, примут! Я же делал! — Бакуго резко встал, откинув стул. Его обычная нахальная ухмылка вернулась на место, затмевая прежнее отчаяние. Он потянулся, с хрустом разминая плечи, и его костяшки треснули. — Ладно, смываюсь. Нечего тут торчать рядом с задротом, который разбирается в скучных книжках. Он уже почти дошел до двери, засунув руки в карманы, когда резко остановился. Он постоял так секунду, спиной к Тодороки, явно что-то обдумывая. Затем, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Эй, Половинка! – Тодороки, уже снова углубившийся в книгу, поднял глаза на его спину. — Спасибо за карандаш. Не сломал. И, не дожидаясь ответа, вышел, нарочито громко хлопнув дверью. Тодороки посмотрел на оставшийся на столе простой, чуть потрепанный карандаш, потом на захлопнувшуюся дверь. Он поднес руку к подбородку, задумавшись на секунду, а затем очень тихо, так, что никто и никогда не смог бы этого услышать, прошептал: — Всегда пожалуйста, Бакуго. Он взял карандаш, аккуратно положил его обратно в пенал, рядом со своим, и снова погрузился в чтение. В углу комнаты тихо потрескивал зажигающийся на его ладони маленький огонек.

***

Дверь захлопнулась за спиной Бакуго с таким грохотом, что, казалось, сдетонировал не взрыв его причуды, а нечто внутри него самого. Он засунул руки глубоко в карманы, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и брел по пустынному коридору, не замечая ничего вокруг. Каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он пытался заглушить этим топотом назойливый, предательский голос в собственной голове. «Чёрт… Что это, блин, вообще было? Что за идиотский цирк?» — мысль билась о черепную коробку, как пойманная в ловушку оса, жужжащая на одной ноте. Он не про сочинение — с этим покончено, задание было тупым, и он его победил, как и всё остальное. Нет. Он про тот дурацкий, дешевый, потрепанный карандаш, который лежал сейчас на столе. И про то, как эта ледяная глыба с двумя разными глазами — один холодный, как бездна, другой, обычный, но видящий слишком много — смотрела на его кривые, яростные, выжженные злобой каракули и… кивала. С невозмутимым видом, признающего его, Бакуго, искаженную, но единственно верную правду. Не ту прилизанную ерунду, которую ждали учителя, а его. Сырую, взрывную, неудобную правду Кацуки Бакуго. Он мысленно перебирал детали, как перед боем, пытаясь найти изъян, скрытую насмешку. Совершенно спокойное, высеченное изо льда и гранита лицо. Ни единой мышцы не дрогнуло. Ни тени раздражения или, что было бы еще хуже, жалости. Только ровный, холодный, как скальпель, голос, который, черт возьми, на самом деле сработал. Не слащавое «ой, бедненький, давай я тебе помогу», не нервное заискивание Деку, а сухое, безэмоциональное, логичное «опиши факты». Как будто Тодороки действительно видел мир в той же черно-белой, эффективной, бескомпромиссной схеме, что и он. Просто без взрывов и лишнего шума. И от этой мысли по спине у Бакуго пробежала странная, противная смесь дикого раздражения и… глубочайшего, молчаливого понимания. Бакуго резко остановился у своей комнаты, не вставляя ключ. Он с силой уперся лбом в прохладную, почти холодную поверхность двери, пытаясь остудить пылающие щеки. «Почему он? Почему именно этот полу-идиот, молчаливый, замороженный ублюдок с его дурацким прошлым, вечными комплексами и этой… этой чертовой невозмутимостью…» — мысль обрывалась, не находя выхода, застревая в горле колючим, горячим комом, от которого перехватывало дыхание. Вспомнилось его лицо. Во всех деталях. Дурацкий, ядовито-красный шрам. Два разных глаза — один холодный, бездонный, способный заморозить всё на своем пути, другой, серый, — обычный, но насквозь видящий. Они смотрят прямо в душу, видят всю его кипящую, неуправляемую ярость, всю его ненависть к этой слабости, к необходимости принимать помощь… и не отводят взгляд. Не морщатся. Не пытаются его успокоить, пристыдить или переделать под себя. Просто принимают. Как данность. Как неопровержимый, объективный факт. Принимают его. Весь его взрывной, неудобный, колючий, ядовитый характер. Целиком и без остатка.

«Спасибо за карандаш. Не сломал».

ЧЕРТ ВОЗЬМИ! ЗАЧЕМ он это сказал?! Это прозвучало так… жалко. Так по-дурацки смиренно. Почти как признание. Словно он, Кацуки Бакуго, будущий номер один, нуждался в чьей-то жалости, в одолжении. Бакуго сжал кулаки так, что костяшки побелели и затрещали, и на его ладонях с громким, сердитым шипением, нарушающим тишину коридора, сдетонировали крошечные, яркие, беспомощные искры, озаряя пространство короткими вспышками. Он чувствовал, как по шее, ушам и всему лицу разливается противный, предательский, всепоглощающий жар. А глубоко в груди — мерзкое, теплое, пушистое, размягчающее и абсолютно неконтролируемое чувство, от которого хотелось либо взорвать всю стену напротив, либо… Он даже не знал, что «либо». Схватить его за воротник и трясти, пока тот не перестанет быть таким спокойным? Или… Он представил, как Тодороки сидит один за тем столом, в полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием его же собственного пламени. Аккуратно, своими длинными, точными пальцами, убирает его, потрепанный, чуть обгрызенный карандаш в свой идеальный, строгий, металлический пенал. Рядом со своими, идеально отточенными, пахнущими деревом и порядком. Может, даже с той своей едва заметной, почти призрачной ухмылкой, которая чуть тронула уголок обычного глаза — ухмылкой, которую никто, кроме него, Бакуго, вероятно, не видел и не распознал бы. Такая простая, глупая картинка почему-то заставила его сердце сделать странный, неправильный, предательски громкий и болезненный удар где-то в основании горла, сбивая привычный, яростный ритм на какой-то дурацкий, лиричный лад. «Тупой… Тупой ледяной принц с его дурацкими советами, с его прошлым, с его… этим чертовым спокойствием…» — прошипел он себе под нос, уже вставляя ключ в замок с такой силой, будто хотел его провернуть и вырвать с мясом. — «Сидит там, молчит, как рыба обледеневшая… И смотрит своими разноцветными глазами, будто видит насквозь, прямо в самую суть… Ненавижу это! Надоело!» Но внутри, вопреки всему, бушевало нечто теплое, огромное, щемящее и совершенно неуместное, совсем не похожее на чистый, знакомый, удобный гнев. Что-то странное, нежное и одновременно дико раздражающее до бешенства, что заставляло его сжимать холодную банку с соком, которую он по пути на автомате прихватил из холодильника, чуть менее агрессивно, почти бережно. Он рванул дверь, шагнул в спасительную темноту своей комнаты и тут же захлопнул ее за собой, прислонившись к ней спиной, чтобы никто — абсолютно НИКТО в этом мире — не увидел его лица в этот момент. Потому что он сам боялся подойти к зеркалу и увидеть там отражение не своей обычной, злой, оскаленной, уверенной ухмылки, а что-то совсем другое. Что-то глупое, растерянное, мягкое, уязвимое и невероятно несчастное. Выражение, которое имело прямое, абсолютно очевидное и потому совершенно невыносимое, позорное отношение к спокойному парню с двумя разными глазами, сидящему в оазисе тишины и ровного света в опустевшей общей комнате. Бакуго сполз по двери на пол, зарывшись лицом в колени, и издал длинный, сдавленный, яростный, бессильный стон, который затерялся в ткани штанов. «Дерьмо… Я влип. Я абсолютно, бесповоротно, окончательно влип». Жар под кожей не утихал, а лишь нарастал, превращаясь в навязчивое, пульсирующее тепло, разливающееся по низу живота и упруго наполняющее его промежность. Это было знакомое, простое мужское напряжение, но сегодня у него был явный, конкретный, совершенно невыносимый источник. Не абстрактная фрустрация после тренировки, а четкий, как удар, образ. Два глаза, смотрящие на него без осуждения. Длинные, точные пальцы, аккуратно кладущие карандаш. Уголок губы, дрогнувший в почти что улыбке. «Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт», — его дыхание стало сбивчивым, грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью майки. Он чувствовал, как по всему телу пробегают мурашки, а кровь яростно стучит в висках и… в другом месте. Настойчиво, требовательно, прижимаясь к мягкой ткани спортивных штанов. Он елозил по полу, пытаясь заглушить это трение, но от этого становилось только хуже. Ткань была слишком мягкой, слишком податливой, она не сдерживала, а лишь подчеркивала каждое движение, каждую пульсацию. С тихим, сдавленным проклятием он впился пальцами в завязки штанов, дернул, развязав их одним резким движением. Резинка ослабла. Он засунул руку внутрь, под слой эластичной ткани, миновав пояс боксеров, и его пальцы сжали его горячее, твердое, обжигающе чувствительное возбуждение. Первое прикосновение собственной шершавой ладони заставило его резко выдохнуть, а бедра непроизвольно дернуться вперед, навстречу знакомым, но сегодня невыносимо интенсивным ощущениям. Он зажмурился, но под веками тут же всплыло то самое лицо. Спокойное и сосредоточенное. Следящее за его яростной писаниной. «Логично», — звучал в памяти тот ровный, низкий голос, и Бакуго застонал, глухо и злобно, учащая движения сжатой в кулак руки. Он представлял себе не что-то слащавое, не поцелуи или объятия — нет, его мозг, перегретый злобой и грубым, примитивным вожделением, выдавал другое. Он представлял, как Тодороки прижимает его к этой самой двери своей ледяной рукой, обездвиживая, а левой, горячей… с той же методичной точностью, с какой он водил карандашом по полям… Черт. Бакуго выдохнул струю пара между зубов, его бедра сами по себе начали ритмично, по-звериному двигаться навстречу кулаку. Мягкая ткань штанов сползла до колен, обнажив напряженные мышцы его живота и бедер, с которых скатывались капли пота. Он думал о том, как тот молча наблюдает. Как смотрит на него сейчас, на его перекошенное от наслаждения и ненависти к себе лицо, на сжатые до хруста зубы, на тело, покрытое испариной и пылающее жаром. И снова — не осуждает. Просто принимает. Видит его вот таким — диким, неконтролируемым, животным, на грани — и не отворачивается. А, может, смотрит еще пристальнее. С тем же ледяным, аналитическим интересом. «Полу… Полумерзкий… Дьявол… Идиот…» — он рычал эти слова сквозь стиснутые зубы, ритм его руки становился все быстрее, беспощаднее, почти болезненным. Образы смешивались, доводя до исступления: лед и пламень, спокойный, изучающий взгляд и его собственная слепая ярость, оглушительная тишина Тодороки и его собственные прерывистые, хриплые, влажные вздохи, эхом раздававшиеся в темноте комнаты. Взрыв был ослепительным, белым и горячим. Тело напряглось в неестественной дуге, из горла вырвался сдавленный, хриплый, бессильный крик, и он кончил себе на живот и руку, судорожно вздрагивая, чувствуя, как горячая жидкость капает на кожу и на сбившиеся на полу штаны. Он так и остался сидеть на полу, прислонившись к двери, тяжело и прерывисто дыша. В ушах звенело. По виску скатилась тяжелая капля пота. В воздухе густо витал знакомый, резкий, запах его семени, смешанный с запахом его собственного пота. Медленно, с немым отвращением к своей слабости, но и с глубинным, примитивным, удовлетворением, он открыл глаза и уставился в потолок, чувствуя, как липкость на его животе медленно начинает остывать. «Абсолютно конченый», — прошептал он хрипло в гнетущую тишину комнаты. И впервые за весь вечер в его сломленном голосе не было чистой злости. Только усталое, ошеломленное, окончательное признание. Он влип по уши. И самое ужасное, самая позорная часть его души — та, что только что заставила его кончить с именем Тодороки на губах — этому дико, неистово радовалась.