любить нельзя ломать

В Эверморе не было ни окон, ни дверей. Он звался замком, но был склепом. Сырые, холодные стены под землёй, пропитанные стонами и болью, на которые все закрывали глаза. Боль здесь не умирала — она оставалась. Как плесень на камне, гнилой осадок под языком. В этом месте праздновало жизнь разложение. Люди. Разум. Вера. Всё превращалось в мессиво, на которое иной раз страшно взглянуть. Рико смотрел прямо перед собой. Там, на полу, — жалкий кусок мяса. Жан. Не человек вовсе. Просто тело. Пластичное, податливое... Никакой гордости. Жан уже давно не кричал. Вой его стал сырым, слабым. В нём не было сопротивления. Только тупая, вязкая покорность. Рядом — Грейсон. И ещё двое. Те, кто особенно любил такие сцены. Кто знал, что делает. Кто не нуждался в словах, чтобы понять, что сегодня разрешено. Им был дан карт-бланш — молчание, полное невмешательство, отсутствие веского «нет». Они правильно считывали сигналы, как и подобает падали. Рико наблюдал. И его бы почти стошнило — не дай он отмашку лично. От самого зрелища, влажного звука ударов, мерзкого стона чужого рвения. От того, как один из них смеялся, как другой задыхался от возбуждения. Рико даже не различал, что и от кого слышит. Все звуки были одинаково глухими, безлико чужими. Они были отбросами. Ниже всего животного, ниже страха. Его раздражала сама их потребность доводить до края. Они наслаждались процессом — и это вызывало в нём холодное, удушающее отвращение. Но он не остановил. Грязь должна знать своё место. Рико не жалел. Лишь не выносил, когда слабость становилась столь видимой. Когда плоть теряла всякое сопротивление. Он презирал эту блядскую покорность — она была заразной. Липкой, обволакивающей, удушающей. Жан — не человек, он полотно. Испорченное, испачканное. И что было самым отвратительным – жалкое. Моро был красив и красота его стала проклятием для них двоих. Чужие взгляды, руки и шепот всегда преследовали его. Расползались по полу, прилипали к коже. Мерзкое зрелище. Рико не вмешивался. Не из равнодушия. Из презрения. Из желания убедиться: Жан — не он. Никогда не будет. Он — тень. Фальшивка. Уродливо смятая копия. Кевин выбрал его? Эту слабость? Это безвольное ничто? Рико не знал, что было хуже — то, что Кевин действительно что-то чувствовал к Жану, или то, что сам Рико всё ещё имел чувства к Кевину. Он опустил взгляд на руку. Кончики пальцев едва заметно дрогнули. От гадливости. Он чувствовал, как всё внутри выворачивается — не от сцен насилия, к ним он был привычен, — от самого факта, что это его Ворон. Его команда. Его собственность. И вот они — как стая шакалов, грызущих слабейшего. И он сам — их вожак. Король среди чудовищ. И, пожалуй, это — хуже всего. Достаточно было кивнуть. Лениво, небрежно, как кидают кость собаке – "Вот вам. Жрите." И они жрали. Хруст костей. Глухие удары. Тяжёлое дыхание. Кто-то смеялся, кто-то плевал, кто-то вытирал кровь о штанины, размазывая точно краску. Театр боли. Дешёвый фарс. И за каждым стоном следовал удар. Это было почти хорошо. Ему не нравилось, как Жан звучит. Один лишь отзвук его голоса раздражал Рико до пятен перед глазами. Слишком по-человечески. Будто в нём всё ещё осталось что-то живое. Что-то упрямое. Нестерильное. Грязное. Рико, конечно, не хотел этого признавать. Не хотел думать, что всё, что сейчас происходит, родилось не из расчёта. Из раздражения. Из мелочной, чёрной зависти к тому, что этот мальчик — такой же сломанный, такой же мёртвый, — почему-то получил Кевина. Рико смотрел и не мог насмотреться. Потому что не чувствовал... ничего. Ни злости. Ни жалости. Ни облегчения. Только тупую тяжесть где-то в груди. Скребущую изнутри, выдирающую внутренности. Зря. Зря? Рико не хотел дышать этим воздухом. Не хотел принадлежать к этим людям. — Достаточно. Приберитесь здесь, — он отмахнулся от навязчивых мыслей, не желая углубляться в пучину своего больного разума. Ничего нового это ему не принесёт. Рико знал. Потому что это был его осознанный выбор. Ведь речь шла вовсе не о человеке, скорее о сломанной клюшке, которую давно следовало заменить.