любить нельзя ломать

Рико не говорит с Кевином семь дней. Ровно. Семь дней и семь ночей. Как в сказке. Сказке, в которой он сам себе Злая Королева, гнилое отравленное яблоко и безмолвный гроб в одном лице. Рико не смотрит в его сторону. Не произносит имени. Ведёт тренировки, как всегда: безупречно, хладнокровно. Действия, записанные на подкорке мозга, автоматизированные настолько, что даже умри он — Вороны будут следовать указаниям. И лишь в редкие моменты собственной слабости Рико позволяет себе задержать взгляд на затылке, лопатках, сильной спине. Только когда Кевин не видит. И даже тогда это похоже на предательство. Самого себя. Кевин не пытается приблизиться. Не смотрит в глаза. Не спорит, не требует, не просит. Только кивает в ответ на приказы, обходит Рико десятой дорогой, спокойно засыпает в их комнате. Как будто всё в порядке. Как будто ему плевать. Как будто для него — это ничего не значит. Может быть, так и есть. Не в первый раз ведь: Рико срывается, отстраняется, а Кевин ведёт себя будто побитая псина. И то — лишь когда Рико сам приползёт обратно. Дэй даже не мучается. Он смеётся. Не в голос — нет. Воронам не положено. Но уголки губ иногда предательски приподнимаются, когда рядом Жан. Улыбка короткая, даже кроткая. Тусклая, но настоящая. У Рико внутри всё сжимается. Сопротивляется. Рвётся на свободу. Потому что Жан — не кто-то. Жан — это зеркало. Напоминание. Кто-то такой же сломанный и сломленный, как и сам Рико. Покорный чужой воле, жаждущий ласки хозяйской руки, и, несмотря на бесконечную грязь, всё ещё на что-то надеющийся. Их отличает лишь две вещи: Рико — Морияма; рядом с Жаном Кевин дышит, чёрт возьми. В то время как с Рико он задыхается, пусть и твердит об обратном. Правильно. Так и должно быть. Рико — не утешение. Корона его — из шипов, на шее — удавка, а в руках — мириады нитей чужих судеб, которые он безжалостно рвёт и тянет. Ближе к себе, в себя. Он играет роль: жестокого капитана, гения, монстра за маской благородного принца. Да вот только золотом блестит не сам Рико, а клетка, в которой все Вороны равны — как бы их ни убеждали в обратном. Взгляд вновь цепляется за Кевина, прослеживает за мощным ударом клюшкой, ползёт выше — к развороту плеч и красивой шее. Внутри Рико — буря. На языке — яростное: «почему ты не идёшь за мной»? Почему не умоляешь? Почему это должен делать я? Он хочет — до дрожи — чтобы Кевин рванулся, сорвался, назвал его по имени, схватил за руку, за волосы, за горло. Доказал. Дожал. Сказал: я здесь, я с тобой, я не уйду. Сделал хоть что-нибудь. Но Кевин молчит. Хлопает Жана по плечу, перекидывается с ним короткими фразами на французском. Хотя знает, что нельзя. В этом — весь Кевин. В этом — вся его хвалёная лживая любовь. Рико внутренне тихо умирает. Он жаждет Кевина. Его верности. Но если подпустит ближе — наступит конец. Потому что Кевин не выберет его. Никогда не выберет Рико по-настоящему. И Рико знает это. Знал с самого начала. На мгновение он позволяет себе забыться и подумать: А если бы... Кевин склоняется ближе к Жану, шепчет что-то — и Рико обрывает себя. Он не имеет права хотеть. Рико сжимает челюсть до хруста, смотрит на них двоих исподтишка, точно голодный волк, крепче перехватывает клюшку и направляется к выходу. Завтра. Моро ответит ему за всё это завтра.