любить нельзя ломать

Рико лежит ничком, уткнувшись в подушку. Жёсткая ткань постельного белья впивается в свежие синяки, укусы горят, будто под кожей тлеют угли. Ладонь Кевина на его спине — раскалённая плита, плавящая плоть до мышц, до рёбер, до самого чёрного ядра внутри. До самого сердца. Рико не жалуется. Он не жалеет. Эта боль — пустяки, по сравнению с тем, что с ним сделает Хозяин, когда узнает, что он лично подтолкнул их лучшего защитника к могиле. Поэтому, пока есть возможность, Рико хочет запомнить этот момент в деталях. Оставить его на полке самых лучших воспоминаний. Рико не шевелится. Даже дыхание выравнивает, подстраиваясь под фальшивый ритм сна. Тишина густая, точно смола. Они оба притворяются. Рико не видит, но знает, губы Кевина чуть дрожат — предательски пытаясь не разъехаться в улыбке. Рука на спине Рико недвижна, но пальцы слегка подрагивают. Будто хотят вцепиться, разорвать, пригвоздить к себе. Или отпустить. Рико ненавидит эту игру. Ненавидит, как его кожа предательски тянется к теплу, как позвонки выгибаются под ладонью, как сердце бьётся в такт чужим вдохам. Он хочет перевернуться, схватить Кевина за глотку, выцарапать из него признание: «Ты мой. Только мой. Даже когда ненавидишь». Но вместо этого закусывает щёку до крови. Потому что его рука... Боже, блять, его рука. Она не давит. Не царапает. В ней нет силы и желания причинить ему боль. Просто лежит — тяжело, неловко, будто Кевин и сам не знает как осмелился, но и убрать равносильно смерти. Будь они нормальными, они бы не избегали близости. Он мог бы кричать. Выть. В этой хрупкой иллюзии, где они — не Вороны, не Морияма и Дэй, а просто два мальчишки, слипшиеся в темноте. Рико мог бы прижаться к нему до треска костей. Или наоборот, наконец оттолкнуть. Забыть. Навсегда. Чтобы Кевин понял, что это не... Не что? Больная нежность? Смешно. Рико сжимает челюсти и жмурится до цветных мушек перед глазами. Его тело — сплошной нарыв, а Кевин — соль на ране. Но он терпит. Потому что эта ложь — единственное, что у них осталось. Я здесь. Не уходи от меня. Мысли глупые, по-детски наивные. Рико давит их, как окурки в пепельнице. Но они всплывают снова — обожжённые, обугленные. Вертятся на языке, того и гляди вспорхнут будто вольные птицы. Рико их давно переловил, да под замок золотистой клетки. Свободы в них нет. Его чувства — цепи. Кевин шевелится. Ладонь его скользит вдоль позвоночника, замирает на пояснице. Палец касается свежего шрама, повторяющего очертания набалдашника хозяйской трости — того, что Рико получил за очередную провинность. — Ты дрожишь, — говорит Кевин. Голос хриплый, едва слышный. — Заткнись, — Рико бросает беззлобно, не отстраняется, лежит. Пальцем Кевин водит по шраму. Медленно, томительно. Рико чувствует себя старым, никому не нужным роялем. Кевин на его клавишах наигрывает мелодию, которую Рико ненавидит. Расстроенную, прорезающую тишину клином, надрывным плачем. Ту, что буравит грудную клетку, высасывает воздух из лёгких. Забирает всё, без остатка, оставляя ни с чем. — Тебе больно? — Кевин не умолкает. Наглеет. — Почему ты всё ещё здесь? — Рико пусто отвечает вопросом на вопрос. — Почему не сбежал к своему Жану? — Ты же знаешь. — Кевин не медлит. Рико знает. И это его проклятие. Отпускать его будет ещё больнее. Рико знает — не сможет. Он ненавидит это. Ненавидит, как тело Кевина прилипает к его спине. Ненавидит, что даже сейчас, когда всё внутри кричит «беги», он не может оторваться. Кевин прижимается лбом к его лопатке. Горячо. Слишком нежно. Рико закрывает глаза. — Ты идиот, — бормочет Рико в темноту. — Я ненавижу тебя. Это ложь? Он чувствует, как ладонь Кевина нащупывает его, переплетает их пальцы. Как сердце бьётся под рёбрами — гулко, как колокол. — Я тоже, — отвечает Кевин. — Наши чувства взаимны. Это правда? В горле ком. Рико тлеет.