Не удаляй

Все начинается с «Бля, Шаст, руки у тебя ахуенные», пришедшего в ночь после тусовки. Антон сонно фыркает, смахивая сообщение в шторке уведомлений, и шлепает в общажную ванную, чтобы в свете мигающей лампочки сфоткать свои худые длинные лапищи и подписать «палка-копалка» уродливым курсивом из ВК. На все уходит минут пять, вряд ли больше, но когда Антон открывает диалог в телеге, тот удивляет остутствием новых сообщений. Последнее, что обсуждали — по сколько скидываться на пиво, но это было еще днем. Больше ничего. Пользователь был в сети недавно.  Антон хмурится, потом хмурится еще раз и протирает глаза. Привидилось. Очевидно, сказываются алкоголь и недосып. Он уже оглядывает заваленный кружками и канцелярией стол в поисках зарядки, чтобы подключить телефон и вернуться в постель, когда ему прилетает «Такие б ручища да на ночь))». К моменту, когда ахуевший Шастун разблокирует не с первого раза его опознавший айфон, новых сообщений ожидаемо нет. Понимая чуть меньше, чем ничего, Антон обещает себе не пить ближайшую неделю и ложится спать. Так заканчивается очередной день и начинается новый прикол Арсения.  *** В целом, могло и показаться, размышляет Антон следующим утром. Арсений сидит на соседнем ряду хоть и немного помятый, но вполне себе энергичный, и от обычного себя отличается разве что чуть более нервными движениями. Он болтает с Матвиенко, корябая ногтем корешок книжки, вертит в руках телефон с каким-то галлюциногенным ярким чехлом и вообще не выглядит как тот, кому зачем-то пригодились бы длиннющие Антоновы конечности. Да еще и среди ночи. Ситуация практически забывается, теряясь попытках совместить курсовую, подработку в соседнем ТЦ и обязательный просмотр присланных друзьями мемов, когда среди ночи на экране всплывает: «Не знаю, каких красавчиков и куда уронил великан, но лично я уронил бы тебя в свою постель». Ага, думает Антон. Дальше «ага» мыслительный процесс не идет ни в какую. Единственной правильной реакцией кажется отправить ржущий стикер, но ситуация повторяется: когда диалог открывается, в нем ничего нет. Антон тупо пялится в экран с очень сложным лицом. *** Первые две пары тянутся бесконечно долго, и обеденный перерыв становится буквально спасением. Антонов организм, перманентно растущий и перманентно же голодный, хотя и закинулся с утра бутером, от пюрешки с котлетой все-таки не отказывается. Есть в этой столовской атмосфере определенный постсоветский шарм. — Если займемся сейчас, есть шанс залететь на областной этап, — говорит Дима, которому одного утра хватило, чтобы распланировать, как, где и когда собираться их команде КВН, чтобы попасть в лигу выше. Антон вздыхает. Тренировки выбивают последние часы на сон буквально на раз-два.  Он тянется за чаем, еще в прошлом году поставив крест на кофейном автомате в холле, когда экран телефона загорается: «Ты не Антон, ты антоновка. Такой сладкий, так бы и съел))» Антон давится, захлебываясь чаем, и Макар с силой лупит его спине, пытаясь помочь откашляться. На шум оборачиваются несколько соседних столов, кто-то смеется, кто-то обеспокоенно хмурится, кто-то просто засовывает наушники обратно в уши. Реагируют все, кроме Арсения. Тот сидит в паре метров от них с настолько прямой спиной, будто в нее вставили железный прут, и нервно барабанит по лежащему экраном вниз телефону. — Нормально, пацаны, нормально, — откашливаясь, заверяет друзей Шастун, буравя взглядом темный затылок впереди, — просто не в то горло пошло. Арсений вскакивает с места, подхватывает рюкзак и, на ходу что-то ответив Матвиенко, скрывается в дверях столовой. Антону начинает что-то казаться, но он пока не понимает, что именно. *** Факт первый, размышляет Антон, игнорируя вещающего об основах менеджмента препода, в том, что это не совпадение. Если первые два раза можно было объяснить тем, что Арсений просто ошибся,  — хотел подкатить, скажем, к какой-нибудь Ане или в худшем случае к завкафедрой Антонине Петровне, но кликнул не на тот контакт,  — то тут появляются сразу два контраргумента. Во-первых, Арсений написал ему средь бела дня, в твердом уме и трезвой памяти, посреди шумной столовой. Во-вторых, это уже не рандомный кринжовый подкат с первой ссылки Гугла, а нечто персонализированное и скаламбуренное — совершенно точно в стиле Арсения. Факт второй: Антон все-таки не сумасшедший. Не то чтобы он сомневался, но после красавчика, великана и постели уже не был ни в чем уверен. Теперь же, соединяя странную реакцию Арса, начавшего от него бегать, с выходкой в столовой, можно утверждать, что Шастун точно не выжил из ума. Можно ли такое сказать про Арсения, пока не ясно. Факта третьего пока не наблюдалось, зато на горизонте сознания маячило вполне понятое желание — припереть Арса к стенке и спросить, какого хрена, собственно, происходит. Потому что то, что выглядело как подкат, быть им никак не могло. Это же Арс, ну. По-своему странный, но в целом забавный и приятный малый, и где он и где реальные подкаты и комплименты Антоновым палкам-копалкам. Скорее всего, Арсений просто его разводит. Может, проспорил кому-то, а может просто проснулся однажды с мыслью, что теперь будет донимать чувака из универа кринжовыми подкатами из Одноклассников — было бы вполне в его духе.  Приняв все происходящее за очередной арсеньевский прикол, Антон решил использовать его как рабочую гипотезу. Так он точно не натворит бед и не выставит себя идиотом, слишком серьезно относясь к тому, что почти наверняка является шуткой. *** «У тебя случайно нет карты? Потому что я потерялся в твоих глазах» Антон тормозит на пороге в аудиторию так резко, что кто-то из шагающих позади девчонок чуть не влетает ему в спину. Нет, ну это уже ни в какие ворота. Он заходит внутрь, легко выискивает в толпе Арсения, с очень сложным лицом изучающего собственные руки, и уверенно идет к нему, плюхаясь за соседнее место за партой. — Здорова, Арс, — улыбается приветливо, чуть дольше положенного пожимая ладонь, и наблюдает за тем, как расширяются зрачки на чужом стремительно бледнеющем лице. — Я сяду с тобой? Мы с тобой сколько, неделю уже нормально не пересекались? Арсений смотрит на него так, будто увидел приведение. Глазища огромные, поза напряженная, а дыхание, кажется, и вовсе слышится через раз. Что-то здесь определенно не так, но Антон никак не может сообразить, что именно. — Да, без проблем, — Арсений сдвигает вещи на свою половину стола, Антон подталкивает его пенал, из которого тут же падает на пол ручка. — Сорян, — Шаст тут же наклоняется под парту, для удобства опираясь на чужую обтянутую джинсой ногу, и почти вслепую шарит ладонью по полу. Сложно нормально залезть под стол, имея почти двухметровый рост и вечно лезущую в глаза копну кудрей. — Ща, ща. Антон елозит рукой по паркету, нащупывая ножку стула, скомканную бумажку и чей-то колпачок, когда под ладонью ощущает, как напрягается чужое бедро. Арсений не шевелится и практически не дышит, никак не комментирует и происходящее, и Антон не находит решения лучше, чем успокаивающе погладить его по этому самому бедру: — Ща, Арс, пять сек. Нащупал уже почти. Что он там нащупал и что нащупать изначально пытался, Антон уже не особо анализирует. Чужое тело горящее, будто само просящееся под ладони, и его так приятно касаться: скользить по сильному бедру, трогать шов на ткани, легко сжимать голую коленку, торчащую из разреза на джинсах. Арсений в целом весь какой-то удивительно ладный и гармоничный, высокий, но не длиннющий, жилистый, но не перекаченный. Примерно на каких-то таких актеров Антон особенно тяжело смотрел в свои подростковые годы, тогда еще не особо понимая, что же в них так цепляло взгляд. Сейчас — понимает. Но Арсений…  Он в картине Антонова мира не укладывался ни в один сценарий, с ним не возможно представить ни девушку, ни парня. Скорее, какого-то инопланетянина, непропорционально длинного и оттого наверняка неуклюжего и неловкого. На очередном скольжении ладони по ляжке сверху доносится что-то похожее то ли на сдавленный писк, то ли на скулеж, и Арсений аж подпрыгивает, чуть не роняя на Антона стол: — Так, Шаст, хорош, — прежде бледное лицо раскраснелось, шея зарумянилась, а зрачки так и остались широченными, — хрен с ней, не последняя ручка. Все равно половину графиков карандашом чертить надо. — Ага, — Антон вылезает из-под стола, чувствуя себя оглушенным, как от удара тупым предметом в затылок. На лекции они сидят молча, и уже под конец, устав от писанины и погрузившись в удивительные миры Мобайл Ледженс, Антон вдруг предельно ясно осознает: он действительно только что лапал ляжки Арсения? *** Если бы Арс начал его избегать, как делал всю неделю до этого, Антон бы, наверное, понял. Погрустил бы и отвесил себе душевных люлей, в очередной раз проговорил вслух, что не все, как он, в юношестве пускали слюни на плакаты с Роналдо, и уж тем более не все к совершеннолетию все про себя поняли и получили весьма отличный от гетеросексуального опыт, позволяющий легко и радостно жамкать ляжки других мужиков. Для некоторых это могло быть неприемлемо и попросту неприятно. Делать неприятно Арсению Антону не хотелось вообще-то никогда. Но Арсений не начал обижаться или шарахаться. Наоборот, будто сменив гнев на милость, теперь он постоянно пялился, подвисал во время Антоновых историй и смотрел порой так ласково, что у Шаста сжималось что-то под ребрами. Это все просто прикол, напоминал он себе, а потом убирал последние лет пять молчащий телефон с беззвучного режима, чтобы ни в коем случае не пропустить новое сообщение. Их, как ни парадоксально, становилось только больше. И если получив после той злополучной пары подкат в духе «Говорят, лучший способ согреться, это трение. Проверим?» Антон думал, что хуже уже быть не может, то с течением времени начал понимать — могло. Могло и активно становилось. «Ты, конечно, не пельмень, но с тобой я бы слипнулся» «У тебя есть пропуск? Потому что ты проходишь в мое сердечко вне очереди» «Мы не в тропиках, но с тобой мне почему-то жарко и влажно» «Меня зовут Арсений, но ты можешь звать меня замуж» Антон практически не спит, балансируя между работой, учебой, КВН и ночными сообщениями от Арсения, и при этом всем чувствует себя как никогда живым. Он воспринимает пикап как прикол и как странную, затянувшуюся шутку, но ровно до момента, пока не понимает: ему нравится. Антону совершенно точно нравятся эти тупые подкаты и кринжовые шутки, он фыркает, закатывает глаза или просто в состоянии полнейшего шока пялится среди ночи в экран, но все равно ждет каждого такого сообщения, и не засыпает, не получив новую порцию каламбура и флирта. И это уже перестает походить на шутку, потому что Антону больше не смешно. Ему… странно? Ему тепло, когда Арс маячит где-то рядом или приходит на репетиции их команды. Смущающе, когда тот слушает его истории и улыбается светло и нежно, слишком открыто для шумной столовки или последней парты очередной аудитории. Жарко, когда Арсений подходит со спины и тянется за висящей на крючке курткой, хотя мог бы подождать и не прижиматься в тесной раздевалке. Антону так глупо и искренне влюбленно, что это начинает пугать. Потому что просто смотреть становится мало. Хочется — действовать. Приносить Арсу кофе и, томно улыбаясь чуть исподлобья, спрашивать, не знает ли он способов согреться получше, наслаждаясь растерянностью и румянцем на таком знакомом лице. Шутить про крепкую мужскую дружбу и наблюдать, как Арсений поспешно собирает вещи, убегая по каким-то важным и очень неожиданным вопросам. Закидывать на него руку, садиться ближе, фоткать его, дурака, когда остальные закатывают глаза и ворчат, мол, пошли уже, хватит у этой стены дурацкой торчать, холодно. Хочется поддерживать все его дурацкие шутки и тупые идеи, пересматривать с ним на перемене «Друзей» вместо того, чтобы пойти курить с пацанами, а еще невыносимо хочется спать. О чем-то таком Антон Арсению и говорит, чувствуя, как размаривающее тепло и мерное покачивание трамвая усыпляют его сильнее, чем печенье с молоком в детстве. Он чуть скатывается по спинке, бормоча что-то про затянувшуюся смену на работе и практическую, которую писал до трех, а потом просто роняет голову на чужое плечо и наконец расслабляется, засыпая. От бока Арсения тепло, от его пальто — мягко, а от ладони, глядящей по голове, так спокойно, что мир медленно растворяется где-то на задворках сознания. Сквозь сон кажется, что чужие тонкие пальцы сжимают его ладонь, выводя какие-то узоры на костяшках, но чтобы это проверить, нужно открыть глаза, а это кажется чем-то выходящим за грань человеческих возможностей. Поэтому Антон просто отпускает себя и расслабляется, утыкаясь носом в воротник и касаясь самым его кончиком чужой шеи, и засыпает на те сорок минут, которые им ехать до конечной. Чтобы потом, уже в общаге, выйдя из душа и готовясь нормально заснуть, получить странное: «Мне больно видеть, как ты устаешь, и я могу сколько угодно отсиживать в трамвае задницу, лишь бы ты хоть иногда нормально высыпался» «А еще я бы очень хотел тебя обнять» «Но я знаю, что это право предназначено кому-то другому» И он кликает на уведомление бездумно, словно не осознавая себя. Не пялится на всплывшее в шторке сообщение, которое боится открыть, не моргает, не веря, не соображает судорожно, нужно ли сделать скрин. Просто нажимает и тут же переходит в диалог, зная, что собеседник на том конце провода увидит вторую галочку. Арсений тут же выходит из сети и больше не появляется онлайн. Антон засыпает с телефоном в руке, так и не дождавшись ответа. *** Ноябрь, говоря откровенно, не лучшее время не то что для того, чтобы что-то решать, но и просто жить. Антон натягивает кепку, прячет нос в воротнике дутой куртки, подтягивает лямку рюкзака на плече и выходит в осеннюю морось, чтобы… — Привет, — Арсений стоит у входа в общагу, практически у самой двери, и столкнуться с ним нос к носу в восемь утра, среди серой ноябрьской сырости, было явно последним, чего Антон мог ожидать. — Привет, — улыбается слабо, не зная, что говорить и как реагировать. Арсений стоит напротив, в дурацкой розовой шапке, легких кроссовках и этих своих проклятых джинсах с дырявыми коленками, и смотрит так устало, так вымученно, но внутри — огонь. Словно одной ночи ему хватило, чтобы обратить все свои страхи и загоны в оружие и начать действовать от противного: испугаться настолько, чтобы сделать первый шаг и пойти на амбразуру. — Я знаю, что ты видел, — говорит он спокойно, и смирение так контрастирует с чуть дрожащими пальцами, сжимающими совершенно кислотный чехол, — и я не буду извиняться. И говорить, что это это все шутка или ты неправильно понял, тоже не буду. Я написал так, как чувствую. Кринжово, глупо и сопливо. И теперь ты знаешь. Арсений стоит, чуть приподняв подбородок, стоит гордо, уверенно, а сам взглядом уперся Антону то ли в подбородок, то ли в грудную клетку — боится поднять глаза. Антон смотрит на него, отмечает бледность, залегшие на лице тени и такую яркую, отчаянную попытку объясниться, что до него вдруг доходит: а что если это и не было шуткой? Что если Арсений над ним не смеялся, а на самом деле был..? — И раз уж ты знаешь, можешь делать с этой информацией, что угодно. Можешь поржать, пацанам рассказать, можешь вмазать мне, хотя кого я обманываю, ты всех кошек вокруг универа приручил, какое тебе вмазать. Короче, что хочешь делай, Шаст, — он выдыхает, выпуская облачко пара в морозный воздух, — только не жалей. Это унизительно. Антон молчит. Смотрит устало и растерянно, чувствует слишком много всего, чтобы как-то сформулировать и красиво сказать, а потом просто делает шаг и притягивает к себе, обнимая. Скользит носом по виску, гладит скрытую курткой спину и касается коротких волос, торчащих из-под шапки. — Зря ты так думаешь, Арс, — на ухо шепчет, отмечая, как от остановки уезжает автобус. Они оба сегодня ужасно опоздают на пары, но как же мало это значит в моменте, — нет никого другого. И я тоже очень хотел тебя обнять. В смысле, хочу. Вот, собственно, обнимаю. Арсений чуть отстраняется, смотрит на него, как на дурачка, но с такой непозволительной нежностью, что от нее плавится где-то в груди, а потом смеется, пряча улыбку в чужом плече. И Антон, может, не самый сообразительный парень на потоке, но сейчас понимает предельно ясно: Арсений хотел его поцеловать. Проводить в общагу тех, кто в ней не живет, вообще-то запрещено, но когда ты регулярно таскаешь с этажа на этаж никому не нужные, но до сих пор хранимые комендой вещи, и потом их же распахиваешь по верхним полкам советских стеллажей, на некоторые вольности могут закрыть глаза. Они проходят мимо охраны к лифтам, и уже на нужном этаже, опустевшем от либо спящих, либо уже убежавших на пары студентов, Антон цепляет мизинцем чужой и, улыбаясь чуть шкодливо, ведет Арсения в свою комнату. Тот не может не улыбаться в ответ. — Так значит, ты все видел, — Арсений отхлебывает чай, грея пальцы о стеклянную кружку. — Может, не все, но мне бы хотелось верить, что все-таки да, — Антон осторожно кивает, следя за чужой реакцией. Арсений здесь, в его комнате, в каком-то странном, но явно модном свитере, кажется больше сном, чем реальностью. Антон делает глоток горячего чая, чуть обжигая язык, просто чтобы убедиться: он не спит, все по-настоящему, а Арсений и правда здесь. — Арс, я не хочу, чтобы ты думал, что я читал все это и молчал, чтобы тебя подставить или обидеть как-то, — Шастун вдыхает, отставляет чашку и проводит рукой по волосам. — Я просто не знал… Не знал, как правильно отреагировать. Что сказать, чтобы тебя не оттолкнуть. Мне правда нравятся твои сообщения, — под конец голос совсем стихает, и Антон прячет глаза в собственных огромных кроссовках. — Я боялся, что ты это не серьезно.  Арсений выдыхает, тоже отставляет чашку и цепляет чужие пальцы своими, заглядывая в глаза, прячущиеся под кудрявой челкой: — Я знаю, Шаст. Я тоже, — он прикрывает веки и утыкается лбом в их сцепленные руки. Говорить, глядя куда-то в темноту, а не в глаза, существенно проще. — Я же поэтому все сообщения удалял: высказаться хотелось нестерпимо, но как представлю, что ты это увидишь, узнаешь… Скажешь еще что-то… Да я в ужасе от одной мысли был. Антон, наблюдая за ним, хмыкает тепло, понимающе. Говорит негромко: — Знаешь, что бы я ни сказал, вряд ли это будет хуже твоего каламбура про Антона и антоновку. Арс, ну серьезно, это прям плохо. Арсений поднимает голову, смотрит непонимающе, а потом смеется высоко и звонко — так, как хочет, но чаще всего стесняется. Антон это про него знает. — Хорошо, в следующий раз я напишу что-то еще более ужасное, — Арсений улыбается, переплетая их пальцы, и садится чуть ближе. — И постарайся на этот раз не удалять, — шепчет ему в губы Антон, целуя в смеющийся рот.