С наградами — без

Итачи смеется. Игриво, тихо, вместе с шелестом ярко-зеленых листьев, сквозь которые пробиваются золотые лучи солнца. Играют на горбинке носа, щеке, осветляют ресницы, и Наруто на секунду забывает дышать. Заряд играет на радужке звездами, ползет от ног до плеч, затапливает, стягивает грудь, от восхищения до действия меньше мига. Наруто встает на носочки, упирается ладонью в грудь и собирает золотые искры со щеки Итачи. И после этого все рушится и воздвигается заново. Совсем иначе. Песочный замок, на верхушке которого развивается листик, медленно рассыпается под вспененной белой волной, утекает, иссекается, и ни ладонью, ни лопаткой не удержать влажные, потяжелевшие стены. Вместо этого солнце сушит берег, греет землю, позволяя черепашьим яйцам сформировать новую жизнь. А затем маленьким ластам освободиться и добраться до моря, окунуться в комфортное давление воды. Когда Итачи подставляет лицо солнцу, закрывая веки, на его лице блестят капли пота, как тогда. На плечи жмет жилет АНБУ, должность, разделенная на двоих, и Наруто не отводит взгляд, любуясь. В отдельном доме клана, у Итачи все по-прежнему: легкий слой пыли из-за продолжительных миссий, награды и грамоты с учебы развешаны по стене. Забытая в прошлый раз чашка, в которой случайно развелась жизнь — Наруто рискует принюхаться, и тут же выливает в раковину. Дом, обидевшись, встречает перегоревшей лампочкой на кухне. Через арку, в гостиной, на спинке дивана Наруто находит потерянную футболку, улыбается, и оставляет ее там же. Отправляться на миссию нужно уже сейчас, не до домашних дел. Итачи нагибается к нижним ящикам комода, где хранятся свитки и записи, и брюки плотно обрисовывают ягодицы, бедра, как прилипшие после дождя, воображению не оставляют места, только воспоминания, как ощущается эта страстная влажная кожа под пальцами, — он что-то шепчет, крутит, вынимает, сортирует. Жилет, который ни один из них не снял, давит на спину и заставляет прогибаться ниже. Наруто облизывает губы. Медленно подходит сзади, не стесняясь скрипящих татами, заглядывает через плечо. — Что-то важное? — повторяет мысли. Итачи не кажется оторванным от дел. Наруто гладит погорячевшей ладонью поясницу ниже жилета, осторожно перетекает на ягодицы. Брюки жесткие, неприятные, и эта разница между мягким телом волнует по затылку мурашками. — Ничего такого. Наруто, что ты, — отвечает, резко выдыхает, когда ладонь сжимает. Смеется. — Снова бунтуешь? Голову слегка заволокло дымом, Наруто с давлением проводит по ложбинке, заменяет пальцы на штаны, трется. Итачи поверхностно дышит, свиток в ладонях замирает, а другой держится за ручку верхнего ящика. Молчит. Из хвоста распушаются волосы. Не причитает, не отталкивает. Поддается. Головой с закрытыми глазами ложится на обратную сторону ладони. И не разгибается. Приглашает? Тоже изголодался? Между ними постепенно теплеет. Миссии отнимают все силы. Когда Итачи командир, то вечно чувствует слишком много ответственности, что не расслабиться. Контроль, внимательность, готовность действовать в любой момент. Его плечи напряжены, взгляд холоден, аура «выполняй свою работу качественно, если не хочешь сдохнуть» всех тушует. Последняя миссия как раз из таких: подчиненные — дураки на подбор, не могут справиться с простейшими поручениями, будто специально приставленные к Итачи, чтобы нарушить субординацию. И сразу после, без хотя бы дня выходного, новая миссия на сопровождение. «Пустяки, Итачи-кун, ты ведь справишься? Сопровождение — это ерунда, как раз отдохнешь от прошлого задания» — верхушка издевается, — сквозь зубы не может отказать, в тот момент Итачи не до чего. А сейчас он с прикрытыми веками покачивается в такт трению через одежду. Окруженный возбуждением, пылью дома, запахом пота и Наруто. Сейчас его лицо расслабленно, а сухие губы приоткрыты. — Нужно на миссию, Наруто. Не глупи, — без особого сопротивления. Бросает свиток обратно и пальцами тянется зацепиться за карман на нарутовских брюках. И все равно не отталкивает, а просто держит. Изголодался — подтверждает внутри сладкая вата. — У нас еще есть время, — отвечает тихо, сгибаясь, целует затылок. На сантиметры забирается под жилет, на ощупь расстегивает молнию спереди. «Я все решу, просто позволь мне». Грудь у Итачи широко разлетается от свободы. Утыкается лбом в ладони и одновременно трется о пах. Зарделись кончики ушей. — Нельзя, Наруто. Нужно идти, — протестует, но тело температурит под ладонями. Наруто щурится, тянет жилет на себя и Итачи податливо освобождает руки. Нужно дать ему покой, нужно взять на себя заботу, если не справляется сам. — Нельзя, я знаю, — поддакивает, расстегивает собственный жилет и куртку, — мы быстро, — скидывает в общую кучу. Нагибается, целует в шею, загривок, влажные следы опаляет дыханием. Свободно забирается под майку, щекочет ребра, заставляя рвано вдохнуть. — Ну же, хватит, — смущенно шепчет. Итачи плавит — очевидно. Волосы на плече электризуются, дыхание ускоряется, дрожит, хочет. Все еще не отталкивает. Перекладывает обе руки на верх тумбы, раздвигает рамки фотографий, папки, статуэтки достижений, грамоты, как грязь, ладонями свозит слой пыли, но совсем не обращает внимания. Толкается к Наруто агрессивнее, спокойствие привычное, как вода в кастрюле, только начинает закипать. Вдох задерживает в груди. Узумаки чувствует тонкий запах возбуждения. Хватает за бедра, втирает в себя, вызывая хрип. Ногой задвигает нижнюю полку и прижимает к тумбе, впечатывает в ручки. Итачи довольно стонет, выгибается и спина хрустит. — Стой здесь. Не шевелись, — командует Наруто на ухо, царапая бок на выступающих тазовых костях. Итачи податливый, вдыхает голос, как лишенный воздуха, запрокидывает подбородок, резинка с волос слетела и они рассыпаются по спине. Стонет, когда Наруто перестает налегать сзади. — Нужно остановиться, пока не поздно… Опоздаем… Весь в работе. Узумаки без страха отходит, ищет в шкафу необходимое, роется в вещах в гостиной, спальне, находит последний тюбик смазки в ванной. Когда возвращается, Итачи послушно ждет: склонив голову, дышит с затруднением, ладони держит на тумбе на уровне таза. Наруто ставит тюбик, собирает волосы на одну сторону, целует плечо. — Ты слышишь меня? Нам нужно… — но Наруто не слышит. Прижимает к тумбе снова, оставляет поцелуй на линии позвоночника. Молча ведет по груди горячими пальцами, стягивает майку — хватает, чтобы сбить неглубокие вдохи. Обвивает руками по торсу, целует, кусает под ухом, в артерию, Итачи от боли подрагивает, вплетает пальцы в волосы. Не отпускает. Мурашки по телу, дрожь перетекает к паху. Пот горький остается в носу и на языке. — Уже течешь? — шепчет в раковину уха, проскальзывает ладонью под брюки, влажные трусы. — Хороший мальчик, — оставляет влажный укус на плече, который наливается красным. Выдохи, за которыми следуют хнычащие стоны. Итачи легко довести. Итачи чувствительный, особенно — когда голодный. Когда давно не трогали. В окружении, на должности, когда много ответственности — это не его. Его мышцы разом расслабляются, когда Наруто царапает грудь и ягодицы, когда слегка сдавливает член, лишь бы услышать писк. — Наруто, задание… — не договаривает. Из податливого стебля Наруто вьет желаемое: ставит на локти, оставляет следы зубов на ребрах на спине. Голод и близость застилают глаза. Жадные штрихи языка по телу, царапание, насильное втирание можно только почувствовать — так, разом. Воздух тяжелеет, не укладывается в легкие, оседает в пальцах силой, которую так желает Итачи. Которую Наруто может не сдерживать. — Не думай об этом, думай обо мне, — требует, предвкушение тешит в груди, щекочет, Наруто ласкает член, натягивает волосы на кулак, отводит голову, чтобы поставить влажный след на плече. Бурлит, постепенно просыпается, раскрывается, как летний бутон — жадность. Сжимает член, оттягивает волосы до стенания боли. Итачи сгибает к телу ногу в колене, царапает тумбу, но растекается податливо, желающе. В воспоминаниях о прошлых «быстро»: с паром, мокро, как бывало в ванной, душевой, общественной бане поздно ночью, с кровью в спальне, на татами в гостиной, после которого ныла содранная спина. Но Наруто спускается лаской, поцелуями, укусами. — Открой тюбик, — командует в плечо. Дрожащие пальцы не слушаются, крышка царапает, Наруто подставляет пальцы и Итачи выдаивает влагу на подушечки, фаланги, много, с излишком. — Молодец, мой мальчик, — гладит с поясницы к анусу, дразнит, как через штаны, напоминает, что такое вообще прикосновения, и благодарит, царапая зубами. Итачи мало. Итачи дышит тяжело, в легкие собирает не воздух, а запах загоняет под кожу. Все тело дрожит в ожидании, чаянии. Наруто намотанными на кулак волосами прижимает щекой в стену, вгоняет палец полностью. — Можешь не жалеть меня так сильно, — шепчет его голое тело, и Наруто смеется. — Чтобы не жалеть тебя, мне нужно растянуть. Не волнуйся, я не стану сдерживаться, — слабая волна предвкушения прокатывается по телу Итачи, он закусывает губы, прикрывает глаза. — Иди ко мне. Наруто разрешает пискляво ныть в поцелуй, пока растягивает дырку. Сухие губы становятся влажными, Наруто хуже пса оставляет слюнявые поцелуи по лицу, линии челюсти, мочкам ушей, позволяет целовать себя, щебетать на ухо желанием. Когда пальцы трутся по простате, Итачи неосознанно понижает голос, переходит на придыхание, слабый ответ, будто задерживается в удовольствии как можно дольше. — Почти готов. «Сделай меня своим» — просит его поплывший взгляд, черная дымка одолевает сознание в который раз, только здесь, наедине. Наруто любуется. Кровавые сцены прячет внутри, за подбородок подталкивает к поцелую, затем снова поворачивает к стене. — Вхожу, — за затылок лбом теснит в стену, другой рукой помогает ввести. Желающий, готовый, но времени на разработку все-таки мало — Итачи протяжно воет, когда впускает в себя. — Могу выйти и попробовать снова, — дразнит, чем предлагает, оставляет поцелуй на лопатке, на артерии шеи, Итачи вцепляется ногтями в бедро, капля пота падает на тумбу. — Не надо, не выходи, не двигайся, — пытается удержать в себе, чтобы привыкнуть. Но Наруто знает и начинает двигаться, разрывая из нутра протяжный, болезненный хрип. Ногти на бедре игнорирует, продолжает слабый ритм, чувствуя, как сжался сфинктер. Плечи раскидываются, покрываются розовым, руками трогает стену, похрипывая от фрикций. — Не быстро, Наруто, ты слишком глубоко… — останавливаясь на резком вдохе. Наруто продолжает движения, убирает волосы на одно плечо и сдавливает шею. Влажно притирается бедрами, пока полностью внутри, фиксирует таз и горло, затягивает в узел ощущений и доводит до крупной дрожи. — Я знаю лучше, — уверенно осаждает, впиваясь пальцами под углами нижней челюсти, — сколько ты можешь вынести, — и Итачи сдается. Наконец отпускает себя, проскуливает, выдыхает, льется ладонями по спине Наруто, закрывает глаза. Улыбается — невидимо, уголками губ, освобождая изнутри нужду, Наруто сцеловывает капли слез с бархатной, порозовевшей кожи и втрахивает в тумбу. Не станет сопротивляться — не видит ничего, кроме звезд и боли, Наруто захватит в звериную пасть так, что грудью негде будет вдохнуть — обовьет, как паук, как кокон бабочку, как утроба — плод. Целует в синяки — уже проступили, расцвели, украсили лицо недостатком воздуха — Итачи, точно тряпичный, сладко млеет, течет от жестких толчков, пачкает тумбу, запрокидывает голову и снова возвращает, пальцами царапает собственную грудь и ладонь на шее. — Согласен? — спрашивает на ухо, замирая внутри, ради ответа позволяет вдох. Но Итачи молчит. Скованно набирает воздух, вплетает пальцы в пальцы, заторможенно и отрешенно смотрит вбок. В глаза. Черная радужка в красном ободке век, ресницы пиками, губы, мокрые от слюны. Воздух не хочет возвращаться на порозовевшее кровью лицо. Немощно, в жаждущем, но лишенном сознания жесте прижимается к губам, будто в попытке что-то сказать. Наруто кроет градом до макушки. Не вписывается в слова — глаза, в которых не читается личность, а только животный, жадный голод — Итачи зверь и Наруто прошибает дрожью. За шею вжимает в тумбу, щекой, Итачи скидывает хлам в поисках опоры, бумаги, награды, документы, ценные грамоты — все летит на пол со звоном, ломается стеклянная рамка, бьется золотая статуэтка, но все это так неважно. На потной шее пальцы царапают, бедра соскальзывают, только когтями может вцепиться, как зубами в плечо, загривок, от боли услышать крик, поджатые пальцы, предоргазменный матерный крик. Озверел, ощетинился, впился когтями. Наруто выбивает последнее из любимого тела, когда заполняет, пачкает, ставит клеймо своим семенем внутри. Любимого? Наруто слизывает с губ кровь, отстраняется, чтобы увидеть не заплывшие пятна, а израненную спину, как после потасовки, как несколько капель крови подсыхают на разных местах. Откуда синяки на теле? На бедрах, на ягодицах, на талии, на запястьях? Откуда царапины на собственных дрожащих пальцах? Из глаз Итачи продолжают литься слезы. Обмякши, с трудом сглатывая, он касается порозовевшими пальцами плеча там, где саднит. Остаточная пульсация по телу. Жарко и сыро, щеки стягивает засохшая влага. В крошечные впадины отпечатков заливается кровь. Итачи смотрит загипнотизированно и слизывает ее мокрым языком. — Поднимайся аккуратно. Я отнесу тебя, — Наруто подхватывает под грудью, осторожно поднимает на руки. Пока несет до ванны, в пальцы ног впиваются далеко отлетевшие осколки, но не вернувшийся в реальность взгляд Итачи беспокоил больше. Он водит зрачками, не сосредотачивая. Периодически медленно моргает или вовсе закрывает веки. Наруто сажает спиной к ванне, табурет сдвигает в сторону. Настраивает теплую воду из душа и осторожно обдает по плечам, груди. От легких пощечин Итачи вдыхает, моргает и Наруто выдыхает. — Как себя чувствуешь? — спокойствие выбито на лице, как в каменных статуях. С заданий привыкнешь и не к такому. Итачи реагирует сначала на воду, затем мотает головой на Наруто. Смотрит будто сквозь. — Можешь говорить? Помнишь, как тебя зовут? — ладонью провожает поток по груди. Вода розовеет, разъяренно, разочарованно уходит из-под рук Наруто, что мог довести до такого состояния любимого человека. Итачи запоздало кивает. На толику взгляд проясняется и он протягивает руку к лицу Наруто. Кладет на щеку, — пытается ударить? — думает Наруто, — а затем тянет к себе, к губам, к вдумчивому, медленному поцелую. Привкус крови быстро теряется и Итачи отстраняет от себя. Кивает и говорит одними губами, осознанно: «Спасибо, мне стало гораздо лучше», расслабленно прикрывает глаза, размеренно дышит под теплым потоком воды. Значит, это не злость и отвращение вымывались вместе с кровью, а благодарность и любовь? Наруто задумчиво хмурится, целует влажные на виске волосы и продолжает аккуратно смывать грязь и следы. Все следующее задание он тихий и погружен в себя. *** Итачи подсаживается рядом на веранду. Больше не измученный, не напряженный, спокойствие окутывает его, как туман ранним утром на поле. «Как твои ноги?» «Давно зажили». Наруто ковыряет тонкой палкой песок под ступенью. «Тебе жаль?» «О чем ты?» Итачи кивает на собственное плечо, где из-под ворота формы АНБУ выглядывает фиолетовое облако, желтеющее по краям. «Об этом». «Да. Я скорее напуган. И не хотел бы никогда вредить тебе… настолько». Итачи улыбается безмятежно. Смотрит вдаль, на горизонт, где закатом греет солнце, небо проясняется последний миг, отбрасывая на лицо Итачи, сквозь листву, играющие тени. Черные глаза красит в карий, ресницы в пыльный, на губах смазанный розовый. «Ты не вредил мне. Я… заработался. Забыл о себе настоящем, вне работы, вне должности, вне наших обязанностей. И ты, я думаю, нашел лучший способ меня вразумить». Его всегда холодная ладонь оказывается теплой. Ложится сверху, на руку Наруто на бедре, сжимает пястье. Морщины собираются в уголках глаз. В ресницах, радужке прячется блеск — от заката — от голодного зверя, который нашел способ выйти.