too sweet

You know you're bright as the morning,

as soft as the rain

Pretty as a vine,

as sweet as a grape

Анго тихо прикрывает входную дверь — кромешная темнота коридора и грязно-серые разводы на запотевших стеклах очков, — и принимается лениво снимать верхнюю одежду: непослушными пальцами пытается расстегнуть широкие пуговицы пальто и размотать шарф, укутавший лицо вплоть до кончика носа, отчего теплое дыхание ложится пургой на стекла очков; стаскивает аккуратные ботинки и оставляет их на коврике, вытирает стекла о подкладку пиджака и надевает обратно. Улыбается уголком губ — на что хватает сил после бесконечного рабочего дня, — когда замечает тонкую полоску света, игриво выскальзывающую из-за неплотно закрытой двери в спальню. Анго крадется вдоль нее, стараясь не дышать — а вдруг в такой тишине будет слышно и его сопящее после ночного холода дыхание. Беззвучный шаг за беззвучным шагом, и он останавливается на пороге и, аккуратно приоткрывая дверь шире и цепляясь пальцами за ее рамку, подглядывает за работающим Одой — словно бы мелкий воришка, пытающийся украдкой запечатлеть ставший в одну секунду дорогим до дрожи момент. Ода пишет — Анго не видит его лица, лишь напряженную спину, но с легкостью представляет, как тот высунул кончик языка. Он прерывается и на несколько мгновений выпрямляет спину — обдумывает что-то известное лишь ему одному, — чтобы после снова скрючиться и начать бежать чернилами по бумаге, вычеркивать и снова писать, останавливаться и пробовать раз за разом. Анго знаком с его писательской рутиной: обдумывать задуманное быть написанным на бумаге, писать — на печатной машинке. Та стоит по левую руку от Оды — Анго подарил ее на прошедший день рождения. Неохотно признается самому себе, что случайно застанный момент даже лучше, чем уже успевший стать повседневностью маневр: обычно поздно вернувшемуся домой Анго только и остается аккуратно приподнять одеяло — да, иногда везет, и ему не приходится отвоевывать кусочек у спящего Оды, — и проскользнуть на нагретое телом Оды место, сразу же заснуть, потому что иначе невозможно. Теплые руки Оды, будто бы все это время находившиеся настороже и оттого сразу же прижимающие тело Анго в свои объятия, созданы для того, чтобы отгонять усталость — Анго никогда не противится. Анго крадется к Оде — его медленно приближающаяся тень съедает отсвет ночника, шажок за шажком поглощает и самого Оду. Тот, увлеченный процессом, и вовсе не замечает: лишь вздрагивает, когда Анго кладет ладони на его плечи и проводит ими вверх-вниз, слегка надавливая и сжимая, отчего Ода шумно выдыхает — скорее, полустонет. — Не спишь. — Анго устало дразнится: ладони скользят обратно к изгибу шеи и мнут затекшие мышцы там, чередуя то мягкость, почти поглаживаниями, то ощутимый, приятный нажим — Ода еще больше подставляется его рукам. — Кажется, правило здорового сна не распространяется на тебя, да? Ода откидывает голову назад и накрывает ладонью ладонь Анго — легкое, почти невесомое прикосновение, такое узнаваемое, словно бы Анго не пытался распробовать его на протяжении нескольких месяцев, а был рожден со знанием того, каково это — быть тем, кому Ода безвозмездно дарит самого себя. Он — живое, самое красивое напоминание о том, как важно хотя бы ненадолго выбирать свои чувства: делает это так играючи, словно бы в корне каждого его решения, каждого слова и жеста лежит желание показать, что есть любовь — каково это, выбрать любовь и не проиграть самому себе. Это вызывает восхищение, близкое к ошеломлению — Анго не умеет так, ему остается наблюдать за Одой и принимать его любовь, отдавая взамен так, как он умеет. Учится у него исподтишка, перенимает мелкие жесты: Анго замечает, как Ода добродушно улыбается этому и ничего не говорит — возможно, просто находит это забавным, а, возможно, чувствует облегчение от того, что Анго снимает с себя осторожность, слой за слоем. Где Анго решает промолчать, сокрыть свои чувства внутри в потаенном уголке, лишь бы на них не пролился свет — там Ода выбирает прямолинейность и мягкие слова, тихий шепот и неотрывный взгляд. Где Анго выбирает скрыть свою улыбку стаканом томатного сока — там Ода улыбается просто так, очевидно влюбленно и без всякого стеснения. Анго — излишнее спокойствие и ровность, непонимание намеков и опущенные глаза в ответ на комплимент, почти на грани равнодушия и рвущегося наружу «Может, он и вовсе не заинтересован во мне»; Ода — уютное присутствие рядом, молчаливая забота без колебаний и вопросов, все то же спокойствие, но иного рода — летняя прибрежная волна, омывающая оголенные стопы. Может, поэтому они так легко переплелись меж собой — сошлись недостающими гранями пазла и добрали друг от друга всего недостающего. Ода скользит вверх по руке Анго, касается пальцами шеи и дотрагивается до загривка — мол «наклонись ко мне». Анго льнет к его рукам, но останавливается — почти губы к губам, одно дыхание на двоих: — Мы же договорились, что никаких сигарет в спальне. — Пытается звучать строго, но то напускное — скорее, попытка быть строгим, чтобы скрыть едва пробивающуюся игривость под флером усталости. Анго забирает сигарету из пальцев Оды — легкое касание пальцев к пальцам, — и коротко затягивается, все же, не сдержавшись, задерживается кончиками пальцев на его коже — водит вверх-вниз по ладони, будто бы пытаясь впитать его тепло. Выдыхает и возвращает сигарету Оде — не меж пальцев, но подставляет к искусанным губам. Анго отходит к окну и открывает его, чтобы проветрить комнату от терпкого запаха. Затем ловким движением стягивает галстук, кидая его на спинку стула — тот в момент сползает на пол, и Анго лишь прикрывает глаза, мол пусть оно так и остается; лениво расстегивает рубашку — пуговица за пуговицей, — вытягивает ремень из шлевок и стягивает брюки. Чувствует чужой блуждающий взгляд, потому, повесив брюки на стул — туда же, где должен был быть галстук, — делает пару шагов к Оде и ставит ногу на его бедро. Теплые, чуть испачканные в чернилах, руки тут же находят обтянутую тканью носков лодыжку, и Анго улыбается уголком губ, когда замечает, как Ода перестает дышать на одно мгновение — возможно, не обхвати он сигарету губами плотнее, она бы упала на пол. — Расстегни, пожалуйста, ремешок. — Анго тихо просит, а Ода бездумно моргает, смотря на него — чуть улыбающегося, в расстегнутой рубашке и с чуть растрепанными волосами; его пальцы находят застежку на ремешке и щелкают ее — по коже расползается легкое ощущение раздражения. Анго меняет ногу, все также ставя ее на бедро Оды, и тот не торопится расстегивать ремешок — поглаживает лодыжку, явно получая некоторое удовольствие от того, как чувствуется изгиб ноги под его ладонью. Анго довольно выдыхает — прикосновения Оды расслабляют. — Анго? — Ода зовет его, посмеиваясь: одна рука играется с тугим ремнём на лодыжке, вторая — стряхивает пепел в почти заполненную пепельницу. — Что ты задумал? Анго не отвечает: пожимает плечами и широко зевает, едва успевая прикрыть ладонью разинутый рот. Ода щелкает застежку, легко потирая оставшийся красный след, и дергает за край рубашки Анго — безмолвно просит наклониться ближе к себе, придерживает его за оголенное бедро. Тот склоняется и чувствует губы Оды в уголке губ — целует его родинку с левой стороны, коротко и невесомо, и от прилива нежности Анго легко жмурится — похож на довольного кота, — и цепляется за руку Оды на своем бедре. Испытывать его нежность на себе — значит привыкать ходить под бесконечным солнцем: по первой ослепляет до странных узоров под прикрытыми глазами, но стоит чуть привыкнуть, как ожоги на коже сменяются ровным сияющим загаром. Нежность требует не только времени, но и открытости сердца — принести его в раскрытых ладонях и доверить его другому. Анго уходит в душ — когда проходит мимо Оды, то не сдерживается и легко треплет его волосы. Вскоре возвращается в спальню — чуть распухший из-за мягкого горячего воздуха, с раскрасневшимися теплыми щеками; Ода все еще занят, и Анго проскальзывает под одеяло на расстеленном футоне — может, Ода и правда собирался спать, но мысли заставили его засидеться. Прижимает одеяло к лицу: притирается носом, затем выглядывает из-за него, глаза — горы, возвышающиеся над туманным горизонтом; снова наблюдает за Одой исподтишка: замечает, как горбится его спина, и как изредка тот почесывает макушку, каким неподвижным остается его локоть, когда он пишет. — Ода. — Анго зовет его: наверное, он не должен делать этого — наоборот, должен позволить тому заниматься своими делами, — но почему-то больше всего хочется просто лежать рядом с Одой и слушать его дыхание, может — его рассказы обо всем, что успело случиться с ним за день. Хотелось бы, чтобы именно это — короткие минуты, проведенные в объятиях друг друга под убаюкивающий шепот, — стало привычной рутиной; увы — только переработки и нагретое Одой место в постели. — Да? — Он прекращает писать — будто без лишних слов чувствует, что его зовут в постель. — Я замёрз. — Анго жмурится — пытается не улыбаться маленькой лжи во благо. Ода поднимается из-за письменного стола и в пару шагов оказывается у футона — опускается на него, но не ложится, остается стоять на коленях, лишь склонившись над якобы пытающимся заснуть Анго. Ода тянется к его лицу: трогает лоб и проводит пальцами по щекам — все еще теплым от мокрого пара, — чтобы после дотронуться подушечкой большого пальца до острого кончика носа. Ода хмыкает — Анго все также старается не улыбаться. Тогда Ода тянется к его босым, успевшим запутаться в одеяле, ступням — теплые, подрагивают из-за легких щекотных прикосновений Оды. Тот ложится рядом: — Я раскусил тебя. — Анго знает: если откроет глаза, то увидит довольную улыбку Оды. Тот знает, что просьбы Анго — даже самые незначительные — равноценны признанию в том, что тот попросту соскучился, но предпочитает извилистые пути вместо простых слов. — Ты не замёрз. Ода мягко проводит пальцем по лицу Анго: смахивает упавшие на лоб пряди и приглаживает кончик брови, невесомо дотрагивается до уголков губ — те едва подрагивают, пытаясь не растягиваться в улыбке. Анго жмурится сильнее, будто бы Ода все еще верит в то, что он спит — оба знают, что теперь это лишь маленькая игра, в которой Анго оказывается ведомым прикосновениями Оды и безропотно следует им в темноте, потому что доверяет. Иначе и невозможно: не тогда, когда кожей чувствуется теплый взгляд, ласкающий каждую черточку лица; не тогда, когда Ода тянет вниз край одеяла, оголяя шею, и склоняется над ней, чтобы поцеловать — коротко коснуться губами тонкого сгиба и спуститься вниз, к ключице. Шея, длиной в восемь поцелуев — каждый заставляет сомневаться, правда ли футон всегда был так мягок, или только сейчас, под мучительно мягкими прикосновениями Оды, он превратился в облако? Анго приоткрывает глаза и из-под прищура следит за тем, как Ода целует его грудь: как его пальцы ловко расправляются с узлом халата и раскрывают воротник, чтобы губы нашли ребра. Анго судорожно вздыхает, и Ода поднимает взгляд на него, улыбаясь..: — Знай, что все эти твои подтяжки… — …и приподнимаясь на локте, чтобы вновь коснуться губами шеи Анго. Тот не откидывает голову — наоборот, прижимается щекой к макушке Оды и запускает пальцы в его волосы, ероша их еще больше: теплое дыхание сменяется поцелуями, поцелуи — теплым дыханием, друг за другом, заставляя ловить воздух ртом. Слишком жарко — Анго отбрасывает одеяло ногой, и край халата сползает вниз по бедрам. — Да? — Анго тяжело выдыхает и чувствует, как на коже расползается улыбка Оды — он делает все правильно. — Да. — Ода прикусывает его подбородок — обманка, чтобы заставить Анго все-таки откинуть голову и открыть вид на тонкую шею; не упускает момента и оставляет поцелуй на кадыке. Анго обнимает Оду за плечи, вынуждая того придавить его своим весом.  — А еще, очки, определенно, очки… — И они? — Анго посмеивается: то ли от того, насколько приятно ощущать ладонь Оды на своем бедре — сползает вниз и снова ползет наверх, забираясь под складки сбившегося под телом Анго халата и находит ягодицы, — то ли от того, насколько забавны и одновременно возбуждающи его комплименты. — И они. — Ода окропляет щеки поцелуями: теплый след на одной щеке, еще один — на другой; кончик носа и уголок губ, прикрытые в удовольствии глаза. Анго, задыхаясь, посмеивается, и Ода сцеловывает его дыхание. — А еще родинка. Я так люблю твою родинку. — Ода умело, с такой страстью восхищается незначительными деталями и видит в них отражение сотканного его большим сердцем мира — мира, в котором каждая мысль об Анго заставляет любовно перебирать метафоры или подбирать подходящие слова для него — ох, каково это быть возлюбленным писателя. Может, это и не родинка вовсе, а точка, с которой начнется большое путешествие — прикоснись губами, и те — незамысловатыми короткими поцелуями вместо таинственного пунктира, — откроют неизведанное. Может, это сущая глупость, но любовь и есть ничто иное как она — божественная шутка над степенью глупости метафор. Ода оставляет последний поцелуй на родинке и, отползая, становится на колени — возвышается над распластанным на футоне Анго; пытается как можно скорее расстегнуть рубашку, но пальцы то и дело соскальзывают с мелких пуговиц — может, причина этому приятная нервозность, от которой мокнут ладони, а может, обжигающее грудь желание поскорее вернуться в объятия Анго, потому что даже пара мгновений без его рук вокруг плеч Оды ощущаются такими же тягучими, как стекающий через горловину часов песок. Анго посмеивается и садится, подобрав ноги под себя: ловит руки Оды и останавливает их, принимается намеренно медленно расстегивать пуговицу за пуговицей — едва останавливается после каждой, чтобы приласкать кожу живота и оставить дразнящие следы на ней, мимолетные и чувственные. Ода задерживает дыхание и поджимает живот — наверное, они могли напомнить ему о нежном прибрежном ветре, прямо как в тот самый день их короткой вылазки к морю. Анго улыбается, смотря на Оду снизу вверх, и тот улыбается в ответ: может, они оба подумали об одном и том же — нет ничего более заводящего, чем воспоминания о разделенных вместе потаенных моментах. Тогда Анго — будто бы специально подлавливая момент особой уязвленности Оды, — оставляет короткий поцелуй над пупком; Ода сжимает его плечо. Пальцы Анго тянутся к ремню: щелк! — пряжка расстегнута; одно резкое движение — ремень выскальзывает из шлевок, щелчок пальцев — пуговица выпрыгивает из петли, и язычок молнии скользит вниз. Анго стягивает брюки в пару движений — за ними же ненароком сползает резинка трусов, обнажая кожу бедер. Он цепляется за бедра Оды и тянет их на себя — тот неуклюже подползает на коленях к нему, держится за плечи и оставляет короткий поцелуй на макушке. Анго дразнится и дергает резинку — на пробу, посмотреть на реакцию; поднимает взгляд на Оду — тот затаенно ловит каждое движение, улыбается уголками губ в ожидании следующего, словно бы подбадривает. Тогда Анго скользит пальцем вниз по тянущейся к пупку дорожке темных волос, невесомо кружа ногтем в попытке поймать завитки — маленький вихрь; вновь поддевает резинку и тянет ее вниз, к лежащей в коленях кучке брюк — ткань трусов падает к ним, и очередное препятствие на коже Оды повержено. Анго проводит ногтем по члену, к самой головке, и оставляет поцелуй на пупке — темные завитки щекочут подбородок, и Анго посмеивается. Надеется увидеть такое же веселье во взгляде Оды — поднимает взгляд на него, спускаясь губами ниже, к лобку, и замечает, как нервно дергается его кадык. Ода проводит ладонью по лбу, ероша прилипшую к нему челку, и глубоко вздыхает — Анго, все также неотрывно наблюдая за лицом Оды, спускается поцелуями вниз по члену: короткое касание губ к головке и мокрый след от языка, смешивающийся со смазкой, ладони гладят бедра — то сжимают их крепче, то вовсе отпускают, отчего едва уловимый момент без соприкосновения кожи с кожей заставляет желать еще одного прикосновения, еще сильнее, испытывает терпение своей неуловимостью — может, сейчас? Анго выводит причудливые узоры на пояснице — подушечки его пальцев исследуют впадинки. Или, может, сейчас? Ладони ползут вверх, к лопаткам — не достают до них, но Анго компенсирует это оставленным на головке поцелуем, след которого исчезает от легкого дуновения губ; Ода шипит и заправляет темную прядь за его ухо — мол, хватит. Ода знает, и Анго знает тоже, насколько обоих сводит с ума их общая распаляемость лишь от присутствия друг друга: один шаг, один поцелуй и одно касание — достаточно, чтобы хотеть большего и получать его так легко, словно исполнение желания стоит лишь одного цоканья капризного каблучка. Анго обхватывает головку губами, утыкаясь кончиком носа в член и слегка посасывая — щеки втягиваются, и пальцы Оды гладят выступившие скулы, находят острый подбородок и ласковым касанием отводят его от своего члена. — Нет, Анго. — Палец скользит по нижней губе, стирая оставшейся на ней блеск: Анго теряется от интимности жеста и вовсе не понимает, что за жар на коже — собственное приятное смущение от близости или теплые прикосновения Оды, заставляющие бледную кожу Анго. — Никаких вторых смен. Анго наигранно морщится..: — Какая пошлость, Одасаку. — …но не сдерживает смеха: поддевает кончиком языка сочащийся смазкой член — Ода шипит и обхватывает ладонью щеку Анго, — и откидывается на спину, раскидывая руки, — как скажешь. Если отвечать откровенностью на откровенность… — То что? — То знай, что это твое стремление позаботиться обо мне… — Анго находит пояс халата под собой и демонстративно игриво скидывает его с футона, после — потряхивает плечами, чтобы ткань окончательно сползла с плеч и перестала скрывать грудь от Оды, неотрывно рассматривающего раскинувшегося перед ним Анго — кадык дергается, и грудь будто бы и не вздымается вовсе, словно тот задержал дыхание. Ода так прост и по-милому непосредственен — наверное, именно поэтому Анго чувствует так много всего и сразу: его восхищение заставляет видеть в отражении новую версию себя, его любовь — находить ее в самом себе и искренне верить в ее существование. — …и вот эти твои поцелуи, и твои руки, да, определенно, руки… Ода склоняется над Анго — опирается на локоть, — и заставляет его замолчать с помощью поцелуя: — Ты не мог оставить это без подколки, да? — Он посмеивается и дотрагивается губами до кончика носа, прежде чем встать с футона и окончательно снять с себя всю одежду. Анго успевает прикусить его подбородок: — Конечно, нет. — и улыбнуться в ответ. Не отрывает взгляда от Оды: следит за тем, как тот просто стягивает рубашку — без всякой шутливости, наоборот, с долей задумчивости и привычной строгости во взгляде, появляющейся особо часто во время работы над текстами, — и, аккуратно сложив, вешает на спинку стула; после стягивает брюки до конца и так же степенно вешает их к рубашке — ноль намеков на артистизм. Пусть так, но Анго довольно улыбается уголками губ: в степенности и неторопливости Оды есть свой шарм — скорее, в сокрытых в них отголосках непоколебимого спокойствия, которое так ценит Анго. Оттого чувствовать их проявления на себе — особенно, в момент наибольшей уязвимости — завораживающе, оттого Анго дышит через приоткрытые губы и сжимает простыни меж пальцев — не иначе как от приятного знания, что терпеливость и податливость Оды найдет его. Ода возвращается к нему на футон и садится в ногах Анго: обхватывает его стопу — Анго давится смешком из-за легкой щекотки и пытается отнять ногу, но Ода крепко держит ее, — и ведет ладонью вверх — нарочно медленно, будто бы пытаясь залезть касаниями под кожу и остаться там навсегда. Он останавливается на колене и обводит его полумесяц пальцем — в одну сторону и в другую, так еще и еще, пока Анго не передернет плечами от ощущения щекотки, на этот раз фантомной — Ода мягко дразнится, и это веселит его, потому что нет ничего забавнее Анго, реагирующего на столь детские забавы с непомерной серьезностью. Все так же поглаживая коленку, Ода разводит его ноги в сторону — те сами послушно следуют лишь за одним прикосновением к оголенному, усеянному мурашками бедру, — и ложится меж них, притираясь щекой к внутренней стороне бедра. Щетина колется, и Анго непроизвольно пытается свести ноги вместе, но лишь зажимает голову Оды. Тот довольно улыбается и ныряет глубже: дорожка поцелуев на нежной коже бедра ведет к возбужденному члену. Ода дует на него и, слыша шипение сверху, прикладывается лбом к лобку, вдыхает едва уловимый запах геля для душа — что-то древесное, с нотками пряности, — или, может, именно так пахнет кожа Анго. Обхватывает его член ладонью и водит по нему, сам — поднимается поцелуями вверх по его телу. Анго цепляется за его плечи, прижимая Оду ближе к себе — возможно ли еще ближе? — и обвивая ногами его бедра. Жарко и мокро, трудно хватать горячий воздух губами, еще труднее — разглядеть что-то перед собой из-за словно бы расплывчатой дымки; единственное, что улавливает взгляд Анго — в те секунды, когда он не жмурится из-за нежных и медленно, но верно выводящих его из себя прикосновений, — это голубые глаза Оды: смотрят на раскрасневшегося Анго хитрым взглядом после каждого оставленного поцелуя. Анго и не против: Ода умело превращает его тело в беспорядок — медленно, словно бы разматывая запутанный клубок, — и позволить видеть себя такого — расплавившегося от мягкости, — значит признать, насколько он доволен находиться под ним. Это сродни признанию в своей уязвимости — признаться в этом перед Одой нестрашно. — Ода. — Имя срывается с губ в тихом хриплом выдохе. Ода отрывается от его груди — теперь тело чувствуется опустевшим, словно бы потеряло какую-то важную часть самого себя, — и смотрит на задравшего голову Анго. Тот ничего не говорит — пытается дышать, — и вместо слов использует бедра: сжимает ими бедра Оды и трется о них, быстро и требовательно. Ода посмеивается: — Хорошо-хорошо, я понял. — Сползает вниз и вновь усаживается между ног Анго, подтягивает бедра ближе к себе и оставляет успокаивающие поцелуи на полумесяцах коленей. — Скажи, если будет неприятно. — Я не фарфоровая кукла. — Анго приподнимается на локтях и недовольно смотрит на Оду — скорее, недоволен промедлением, из-за которого каждая частичка тела ощущается собирающимся вот-вот разреветься вулканом; он просто хочет, чтобы Ода наконец-таки взял его. Ода лишь хмыкает в ответ: — Как скажешь. — Анго пытается выглядеть недовольным, но уголки губ дергаются в улыбке — мажет щекой по плечу, чтобы скрыть ее. Забота Оды также естественна, и Анго все еще тяжело привыкнуть к этому: невозможно иначе, если мысль о том, что  недостоин этого пустила корни так глубоко, что стало привычной рутиной. Каждый заботливый жест — даже самый крошечный — сравним с чуткими руками садовника, для которых эти корни не что иное, как сорняки, расправиться с которыми не составит труда. Одно движение, второе — сорняка нет, и на его месте — свободное, предназначенное для здорового корешка. Анго потерянно принимает каждый жест, учась тому — это естественно, это правильно, так и должно быть. Пальцы Оды находят проход и — на удивление — свободно проникают в него: проскальзывают глубже и на пробу разводятся в стороны. Бедра Анго дергаются, когда пальцы находят нужную точку — обвиваются вокруг Оды и прижимаются теснее, будто бы в попытке насадиться еще больше и почувствовать касание еще раз. — Еще один, хорошо? Твоих пальцев все равно недостаточно. — Ода почему-то и вовсе не удивлен, что Анго уже подготовлен — не заметил его долгого отсутствия из-за работы над текстом; значит, планировал изначально, и Ода оказался тем, кто легко клюнул на маленькую уловку — нестыдно. Анго глухо угукает через плотно сжатые губы. Ода аккуратно вводит еще один палец и без лишней торопливости растягивает проход — методично и сосредоточенно, лишь подглядывая из-под полуопущенных ресниц на изнывающего Анго, кусающего щеку изнутри и хватающегося за края подушки. Пальцы выскальзывают, и Анго громко ахает — так быстро привык к чувству наполненности, что его отсутствие кажется чужеродным. Он трется о бедра Оды, словно бы прося пальцы назад, но тот приподнимается: ловко хватает подушку и подкладывает ее под поясницу Анго, придерживает его за бедра — мягко поглаживает вверх-вниз, из-за чего по коже пробегает рябь мурашек, — и пристраивается к его растянутому входу. Анго жмурится: легко представляет, как Ода держит свой член и надавливает на него, чтобы как можно безболезненнее войти в него; легко представляет, но не чувствует. Приоткрывает глаза и тянется к руке Оды, направляет ее к своему члену — намекает, что сейчас его прикосновения нужнее всего именно там: — Ну же, Одасаку. — Анго тихо выдыхает. Он задерживает дыхание — чувствует, как Ода медленно входит в него; медлил, потому что ждал тихого разрешения Анго, и это раз за разом разбивает сердце на мелкие кусочки, каждый из которых желает только Оду. Анго все так же боится дышать — то ли от нахлынувших чувств, то ли от давящего ощущения настоящей наполненности, от которой хочется одновременно кричать и плакать, — и Ода, замечающий это, вновь ласково поглаживает бедра, двигается внутри Анго медленно и плавно, давая тому привыкнуть к ощущениям. Аккуратный толчок за аккуратным толчком, невесомое прикосновение к возбужденному члену и колечко пальцев на нем — Анго стонет и широко раскрывает рот, крепко сжимая пальцами простыни. Толчок за толчком, более настойчивое, ускоренное скольжение колечка пальцев вокруг члена — Анго стонет громче и подмахивает бедрами Оде — всему, что он делает с его телом. Жмурится: перед глазами — яркие всполохи, в голове — туман и затерявшаяся, но настойчивая мысль, что он умирает. Умирает прямо на свежих простынях мягкого футона, в пропахшей дымом сигарет комнате, во власти рук Оды — счастливая и быстрая смерть. Анго тянет руки наверх, и Ода понимает его без слов — ложится сверху, позволяя себя крепко обнять и уткнуться носом в изгиб шеи, кожа там пахнет потом и сигаретным дымом; сейчас это неважно, сейчас это запах, доводящий Анго до края и заставляющий желать лишь одного — вцепиться в шею зубами и больше никогда не отпускать Оду. Пальцы Анго во взмокших волосах Оды, его губы — на шее, ноги — вокруг его бедер: они словно бы одно целое, два тела, слившихся в одно и на долгие, мучительные минуты перед взорвавшимся белым полотном перед глазами, вовсе забывшие, каково это — быть порознь. Ода так же крепко обнимает и быстро толкается — проезжается внутри так, как надо, как того хотелось больше всего, отчего Анго жалобно стонет и почти что хнычет, словно раненый зверек. Ода жадно сцеловывает звуки с его губ: те соскальзывают из-за проступившего пота и находят друг друга вновь, жар и слюни смешиваются и стекают по подбородку — Ода прикусывает его, вновь находит губы Анго и впивается в них, будто бы боясь упустить каждый стон и хныканье. Анго прижимается носом к щеке Оды, широко раскрыв рот — чувствует, как внутри все сжимается из-за быстро пульсирующего члена. Оргазм догоняет жаркими, удушающими волнами, и Анго кажется — вот-вот, и он потеряет способность видеть мир в цвете, вместо нее, на несколько коротких мгновений, наступит оглушающая белая тишина; вот-вот поймает ее ладонью, и он уже так близко к краю, что чувствует скопившиеся слезы в уголках глаз. Ода, предчувствующий оргазм обоих, замедляется — заставляет себя снова двигаться медленно и размеренно, с некоторой долей мучительности. Анго громко вздыхает и впивается пальцами в спину Оды — от недовольства, потому что момент удовольствия — чувствующийся на кончиках пальцев и словно бы через короткое мгновение должный накрыть волнами все тело, — безвозвратно упущен. Ода не обращает внимания на это — лишь бережно держит Анго в руках и продолжает плавно двигаться. Каждый толчок глубже предыдущего, но все так же медлителен. Анго чувствует, чего добивается Ода: не дикого, сиюминутного оргазма, но такого, который настигает трепетными теплыми волнами, чтобы внезапно обрушиться со всей силой и заставить тело биться в мелкой дрожи. Анго цепляется за Оду — тело будто бы складывается пополам, пальцы на ногах поджимаются словно бы от колючих игл, а горло напряжено настолько, что не может издать ни звука. Анго изливается на его живот, Ода — следом, держится на руках и тяжело дышит, прикрыв глаза. Анго потерян: зачем-то цепляется за взъерошенные волосы Оды и хаотично, будто бы в бреду, шепчет его имя — тот тяжело склоняется над ним и крепко целует взмокшие губы, и Анго отвечает ему со всей крошкой оставшихся сил. Он продолжает лежать, когда Ода так же тяжело поднимается и уходит за полотенцем; не чувствует ничего, когда мягкая и влажная ткань полотенца касается его тела, стирая все следы, и все также ничего не чувствует, когда Ода вновь ложится рядом, забирая подушку из-под бедер Анго и кладя ее себе под голову. Ода находит его ладонь и переплетает их пальцы — липкие от пота, но это так неважно. Анго чувствует его взгляд на себе — наверное, рассматривает его яркий жаркий румянец или все еще быстро вздымающуюся грудь. — От твоего взгляда становится тепло, ты знаешь? — Анго кажется, что он произносит это себе под нос, одними лишь губами. Ода устало посмеивается и приподнимается, чтобы укрыть Анго одеялом и позволить ему заснуть легким сном.