you're the one i'm tryna finish

— ... так что проповедь заводила меня в такие места, куда бы я не вернулся без пистолета. — ходят слухи, что с тех пор, как ты вернулся домой, брат, — гонхо открыто насмехается над ним. — ты ни разу не брал в руки пистолет. старший медленно склоняет голову сначала влево, потом вправо, разминая шею, и шумно вздыхает. — не моя чашка чая, — говорит юнхо. чего он не говорит, так это что шрам на роговице, оставшийся после попытки младшего брата проткнуть ему глаз карандашом в детстве, заставляет его тратить время и щуриться во время прицеливания в попытке вернуть зрению 100% четкости. в обычное время она колеблется где-то между 80-85%, так что при каждом выстреле приходится решать, чем пожертвовать — тем, что пуля может пролететь мимо цели, или тем, что она может вообще не успеть покинуть пистолет. юнхо не любит жертвовать. есть и более прозаичная причина — сильная отдача расшатывает фасции в запястье и предплечье. человек, который на протяжении полугода ежедневно в любую погоду и вне зависимости от того, как закончился вчерашний вечер, надевает белое поло, белые шорты и белые перчатки, выходит на теннисный корт в 9 утра и как минимум час отрабатывает подачи снизу, не может позволить себе так относиться к рукам, в которых сжимает ракетку. — ты просто стал слишком мягким, — продолжает гонхо. — поэтому после смерти твой отец завещал мне свое место главы клана, а тебе — этот воняющий нафталином фамильный особняк. юнхо поднимает на него в самом деле мягкий, но цепкий взгляд, подперев щеку костяшками указательного и среднего пальца левой руки в кожаной перчатке. моток проволоки в кармане жилетки словно жжет кожу на его боку сквозь два слоя ткани. — давай не будем ссориться хотя бы сегодня и просто поедим. ужин остывает, — он без особого восторга обводит глазами длинный стол. и хотя в столовой их только двое, тот уставлен таким количеством блюд, что ими можно было бы накормить целый церковный приход. юнхо не любит переводить еду. попытки гонхо убедить всех вокруг и себя самого в том, что его не задевает, как дом их семьи — такой же серьезный символ власти, как и клановое кольцо — не принадлежит ему, кажутся юнхо пустыми и детскими. если бы младшему действительно было наплевать, он бы не приехал сегодня на ужин в поместье, проигнорировав здравый смысл и нерешительные возражения главы своей службы безопасности — впервые с тех пор, как юнхо вернулся. *** гонхо всегда был безмозглым, но исключительно жестоким щенком. одним из лучших в тренировочном лагере клана, откуда юнхо тогда сбежал, малодушно не попрощавшись с отцом лично. господин чон не просто так носил титул главы клана почти половину жизни, но каким-то образом сумел остаться понимающим и снисходительным — по крайней мере, по отношению к собственному сыну, что в их сфере деятельности являлось скорее исключением, чем правилом. юнхо подозревал, что отец прекрасно знал, в какой именно из тысяч крошечных никому не нужных церквушек в пригороде сеула отец чон стефано вместо работы на клан предавался фантазиям о покое долгих девять лет после паломничества в ватикан, однако никогда не пытался обнаружить себя рядом с ним, переубедить или вернуть. вероятнее всего, отец был также и гарантом этого покоя, потому что время от времени юнхо замечал среди прихожан нового человека — тот двигался слишком осторожно и держал руки так, как держат их только те, кто привык прятать оружие. почти всегда это были новые люди, но юнхо слишком хорошо знал, на что обращать внимание. два года назад один из них, чье лицо за то недолгое время, что они не виделись, резко постарело и приобрело сразу несколько новых шрамов, после вечерней службы нашелся стоящим на кафедре. он задумчиво разглядывал чашу с остатками вина на подносе после евхаристии. — вам сюда нельзя, — сдержанно произнес юнхо. не уточняя, имел ли он в виду кафедру или в целом церковь. — а мне больше некуда. мужчина представился чхве чонхо и оказался одним из теперь уже бывших наблюдателей отца, которого весь последний год сжигал рак желудка. последние два месяца он был прикован к постели, а сейчас и вовсе, по словам врачей, ему оставались считанные недели. юнхо почувствовал, как в животе образовался тошнотворный ком из кислого чувства вины, почти первобытного страха и сосущей пустоты, отерся о ребра и запачкал их липкой и вязкой черной жижей, после чего по трахее поднялся к горлу. чонхо не заметил или предпочел проигнорировать побледневшее лицо юнхо и продолжил — клан разваливался. те, у кого была мудрость управлять, слишком боялись взять на себя эту ответственность, а у молодых не было ничего, кроме самоуверенности и стремления так или иначе продать, разрушить и стереть с лица земли то, что до них строили поколения. гонхо уже начал избавляться от людей, которые долгие годы верно служили господину чону. поэтому юнхо должен был вернуться, чтобы не пришли другие — хуже, чем он. юнхо выпалил «нет» раньше, чем гулкое эхо от последних слов чонхо затихло в пустом зале. чонхо посмотрел на него, кивнул и молча покинул церковь. юнхо быстро убрал реликвии на свои места, и хотя мысли его в этот момент были далеки от господа, он решил, что молиться о прощении за это будет уже завтра. он снимал квартиру недалеко от церкви, но иногда, когда не было сил на дорогу, оставалось совсем мало времени на сон или на душе было неспокойно, ночевал в крошечной каморке при ризнице. юнхо всегда ощущал себя под покровом господа, но в этих стенах особенно. он проснулся от оглушительного шума из-за двух дверей. пожар доедал первую пару подпиравших потолок деревянных балок и их куски обрушились вниз, сшибая ряды из таких же объятых пламенем деревянных скамеек — будто кто-то играл в боулинг. это спасло юнхо от того, чтобы задохнуться во сне в заполнившем его запертую комнатку дыме. он вскочил и заметался, чтобы успеть выбежать из здания до того, как путь к выходу преградит огонь — как был, в пижаме — но задержался, чтобы зачем-то попытаться спасти простой томик библии. это был наименее важный предмет в церкви с точки зрения финансовой выгоды и самый легковоспламеняющийся, по сравнению с реликвиями, обычно сделанными из ценных металлов и украшенными драгоценными камнями. однако для юнхо эта библия ознаменовала начало новой жизни и была рядом с ним все последние девять лет. она лежала на кафедре, накрытая горящей тканью, и уже занялась с правого нижнего края. юнхо скривился, ощущая кожей опаляющий жар и то, как подгорали волоски на предплечьях, но упрямо сжал губы и дотянулся до лежащей в кольце огня книги. пожарные ехали так долго, как если бы их удерживала какая-то сила. юнхо стоял босиком на мокром асфальте и прижимал к груди книгу, в темных глазах отражались последние языки пламени, поглотившие его церковь. все, что у него осталось — подгоревшая библия, полоса ожога чуть ниже локтя, который скоро превратится в шрам, и мрачная решимость. так что решение вернуться не было его — это было решение чонхо, а может кого-то еще из семьи — но юнхо пообещал себе, что не пожалеет об этом. чонхо он больше не видел и даже не слышал о нем. тот, очевидно, был хорош не только в наблюдении, но и в том, чтобы залегать на дно. иногда юнхо становилось интересно, как бы он сам отреагировал, если бы им довелось встретиться снова. его точно не было в корее, и юнхо надеялся, что чонхо сейчас пил мадеру где-то в португалии. юнхо не любил искушения без нужды. часть семьи даже поддержала его, когда он вернулся, но тех, кто это сделал, можно было пересчитать по пальцам одной руки. уход юнхо многие восприняли как предательство, и если у него был шанс на прощение, то не раньше, чем через несколько лет грязной работы в низших эшелонах, чтобы доказать свою целеустремленность и верность клану. однако юнхо вернулся с одним-единственным условием, которое поставил себе сам — он сделает все по-своему. но как на грех, безмозглому щенку гонхо сейчас принадлежала большая часть денег и людей в клане. людей, которые сегодня потеряют — или уже потеряли — свои жизни. *** юнхо складывает ладони в молитвенном жесте. на левой руке тихо скрипит кожаная перчатка, в которую упираются кольца в виде когтей, на правой — маленький крестик на браслете звякает об окружающие его металлические бусины. акустика в столовой особняка напоминает ту, что была в его — ныне сгоревшей — церкви. — господи боже мой, егоже в руках жребий мой, заступи мя по милости твоей, и не остави мя погибнути со беззаконии моими. создание твое есмь, не презри дело руку твоею, не отвратися, ущедри, но не уничижи... — я не понимаю, зачем ты вернулся, — вслед за громким голосом гонхо, издевательски растягивающим слоги, следует омерзительный звук скользящего по тарелке ножа, которым он разрезает свой стейк с кровью и тишину прерванной молитвы юнхо. его брат демонстративно кривится на неидеальную прожарку, но все равно засовывает в рот кусок мяса. кажется, что он больше, чем то, что гонхо может проглотить. у юнхо почти незаметно дергается уголок губ. он не заканчивает свою молитву при нечистых помыслах, но начинает читать другую, перед едой. в пустой тарелке перед собой преламывает кафоне — любимый итальянский хлеб, рецепт которого привез шеф-повару поместья из поездки в неаполь год назад. юнхо кладет в рот кусочек хлеба и запивает вином. на подушечках пальцев остаются крошки, и юнхо смахивает их небрежным движением, прежде чем встать из-за стола. как и в начале вечера, он медленно склоняет голову сначала влево, потом вправо, разминая шею, — и негромко вздыхает. гонхо слишком увлечен происходящим в своей тарелке и не обращает на него никакого внимания. в конце концов, шеф-повар семьи чон действительно очень хорош в своем ремесле. забавно, что гонхо даже не пришло в голову проверить сегодняшний ужин на наличие ядов, однако юнхо все еще не любит переводить еду. а еще говорят, что смерть от отравления не оставляет следов не только на теле, но и в памяти, как не дает даже времени осознать, что человек умирает — и в этом есть что-то милосердное. юнхо наконец запускает пальцы в кожаных перчатках в карман и выуживает оттуда гарроту из проволоки. гонхо теряет сознание через 20 секунд, но работа юнхо только начинается — чтобы наступила смерть, держать давление на дыхательные пути, сонные артерии и яремные вены нужно еще как минимум три минуты. в наступившей тишине он решает закончить молитву, которую брат прервал до этого: — ... не уничижи, не презри мя, господи, яко немощен есмь, яко к тебе прибегох, покровителю моему богу, исцели душу мою, яко согреших тебе. спаси мя ради милости твоея, яко к тебе привержен есмь от юности моея... когда сан распахивает тяжелые двери столовой, бездыханное тело гонхо аккуратно лежит за столом. со стороны может показаться, что он просто спит, но кровь из глубоких борозд на шее, оставленных проволокой, смешалась в тарелке с говяжьей. юнхо сидит на столе рядом с ним и протирает гарроту белоснежной тканевой салфеткой. — это ведь моя работа, — слова сами находят дорогу наружу прежде, чем сан успевает скрыть оттенок ревности в них. — в риме поступай как римлянин, — мягко отвечает юнхо. голос сиплый от усталости, будто это его душили. юнхо не из тех, кто убивает чужими руками. он мог бы лицемерно оправдаться верой и объявить, что не коснется оружия, не убьет человека. только вот ему кажется, что как пастор, пусть бывший, он именно тот, кто должен брать на себя эти грехи. и кровь каждого, кого сан убил для него и ради него — на руках юнхо. к тому же, учитывая свой 9-летний отпуск от работы в клане, как еще он может сравняться по количеству грехов с саном, чтобы после смерти оказаться на одном круге ада? ведь это сан тогда остался в тренировочном лагере, когда юнхо сбежал. и это сана юнхо попросил передать отцу свои прощальные слова, не найдя в себе храбрости посмотреть ему в глаза. кто угодно другой на месте главы клана снес бы голову мальчишке, что принес настолько плохие вести — даже если тот был сыном проработавшего в поместье всю свою жизнь садовника, и все детство вместе с юнхо устраивал соревнования, кто быстрее добежит от сливового дерева в центре сада до аллеи с кустами чайных роз. но господин чон то ли уже тогда разглядел в сане редкое упрямство сердца, то ли из сентиментальности — как последнее напоминание о юнхо — дал ему место младшего эскорта в ближнем кругу сразу после лагеря, который сан окончил вместе с гонхо одним из лучших. сан рос рядом с элитными убийцами и учился у них достаточно прилежно, чтобы через три года стать одним из самых молодых и успешных ликвидаторов в клане. непоколебимая преданность сана едва не сыграла с ним злую шутку, когда гонхо начал не спеша избавляться от людей, которые совсем скоро должны были перейти к нему «по наследству» от господина чона. сан никогда не был трусом, но вариантов остаться в живых и остаться в клане не видел, так что мысленно попрощался с человеком, который дал ему все, что у него есть, и собирался выкурить свою последнюю сигарету в саду перед тем, как покинет территорию поместья навсегда. он вышел из особняка под моросящий дождь и столкнулся на крыльце с юнхо — мокрым, бледным, с дурацким рюкзаком за спиной, с залегшими глубокими синими тенями под глазами. это было самое лучшее, что сан видел за последние девять лет. сан выжидающе смотрит на задумчивого юнхо, не решаясь прервать тишину. — как успехи на работе? — тот наконец отмирает и улыбается, как если бы они просто встретились вечером на кухне за ужином, а не в столовой, где на столе лежит его брат, которого он убил собственными руками. — тридцать мертвы, если считать вместе с личной охраной. еще два десятка сказали, что будут говорить. остальные сидят тихо — ждут, кто останется стоять. — все завтра. попроси убраться здесь и поднимись в кабинет, пожалуйста, — юнхо кивает и легко спрыгивает со стола. он проскальзывает мимо сана, совсем рядом, так, что тот ощущает тихий вздох воздуха от движения и сладковатую терпкость его древесных духов с шафраном и ванилью. *** когда сан стучит в дверь кабинета, в голосе юнхо, который произносит «входи» по ту сторону, уже сквозит томное нетерпение и хорошо различимая знающим человеком искорка веселья. дверь натыкается на беззаботно оставленные у порога ботинки — сан аккуратно отставляет их в сторону, проскальзывает в комнату и запирает за собой дверь. юнхо сидит, развалившись в кресле. кожаная перчатка валяется где-то в углу стола, снятая жилетка мнется под спиной, а половина пуговиц на белой рубашке расстегнуты, обнажая кожу на груди. на нее бросает отсветы теплое ровное свечение настольной лампы — единственный источник света в комнате сейчас. сан обводит глазами комнату и рабочий стол юнхо, взгляд скользит по потрепанной библии со сгоревшим уголком на краю и задерживается на пустой на две трети бутылке вина. он не разбирается, но почти уверен, что это каберне фран, из виноградников o-neh-da в районе фингер лейкс в нью-йорке, слива-малина-черная вишня-ваниль-белый шоколад-сан-и-я-всегда-мечтал-попробовать-давай-закажем-и-откроем-когда-все-закончится. — хочешь попробовать, сан-и? — юнхо с радостным предвкушением кусает покрасневшие от вина губы. — ты же знаешь, я больше люблю воду, чем вино. юнхо вдруг почти по-детски хмурится, как человек, которому до этого никогда в жизни не говорили «нет». и вот уже он захватывает длинными пальцами галстук сана в плен, заставляя того неловко склониться над креслом, оперевшись одной рукой о столешницу, а второй о подлокотник кресла. от этого движения очки с переносицы сана сползают на кончик носа, грозясь свалиться на лицо юнхо, и это вызывает невольную усмешку. он замечает засохшие капли крови на краешке одного из стекол и щурится, неодобрительно качнув головой, прежде чем аккуратно стянуть их и отложить на стол. никто уже не помнит, как именно простые очки без диоптрий стали для них общим аксессуаром, предметом утренней борьбы за очередь носить их сегодня и внутренней шуткой о том, сколько еще они смогут скрывать свои отношения от семьи и других кланов. сан не двигается с места, спокойно наблюдая за ним сверху вниз, но юнхо все еще одной рукой держит галстук, а второй тянется к его горлу — большой и указательный пальцы надавливают на челюсть несильно, но ощутимо, чтобы почувствовать, как рот сана покладисто открывается. юнхо рассматривает ровные белые ряды зубов, цепляясь взглядом за темнеющую на месте пустой пломбы в третьем моляре ампулу с цианидом. это не было обычной практикой среди ликвидаторов или телохранителей в клане, но сан настоял еще в то время, когда работал на господина чона-старшего. иногда сан думает, что теоретически каждый поцелуй с ним может стать последним, и юнхо так нравится целовать его просто потому, что он адреналиновый наркоман, и скрывает это даже от самого себя. юнхо притягивает его к себе ближе и широко лижет раскрытый рот, обводя его языком, прежде чем скользнуть внутрь и глубоко, тягуче поцеловать — и тогда сан не думает вообще. — вкусно? — лучшее, что я пробовал, — хрипло отвечает сан, бездумно облизываясь. это все еще не про вино, и юнхо знает об этом. он глухо смеется сану в губы и утягивает его в еще один долгий поцелуй, пока руки бесцеремонно стягивают галстук и расстегивают пуговицы на чужой рубашке. жадные и немного неловкие от вина пальцы бродят по трогательно рассыпанным по шее веснушкам, обычно скрытым высоким воротником, по ключицам и груди, пока не натыкаются на розарий. сан атеист, но носит прощальный подарок 17-летнего юнхо из тренировочного лагеря, не снимая, уже больше десяти лет. мысль об этом не просто греет душу юнхо каждый раз, как он об этом вспоминает. она жжет огнем в груди с того самого дня после возвращения, в который сан закрыл его собой во время одного из — первого из — покушений. пуля вошла ровно над ключицей. юнхо тогда такими же неловкими, но не от вина, а от страха, пальцами расстегивал пуговицы на рубашке сана, чтобы зажать рану до приезда медика, и случайно увидел на его груди цепочку с истершимися от времени черными бусинами. истекающий кровью сан, кажется, умудрился даже покраснеть скулами в тот момент. через полгода юнхо подарил ему кольцо. простой гладкий ободок в несколько миллиметров шириной, но с гравировкой на внутренней стороне со словами «ибо ты — моя скала и прибежище».  сегодня — через два года — юнхо не может дождаться момента, когда как глава клана сможет подарить своему телохранителю клановое кольцо в обход всех правил. — твой загар совсем смылся. давай снова сбежим в италию на несколько дней после того, как все уляжется? — длинные ладони юнхо завороженно оглаживают выточенные сотнями тренировок грудные мышцы сана. — не хочу быть первым, кто откажет новому главе клана чон.  — а чего ты хочешь?   сан думает, что это забавно, как в кабинете юнхо есть всего одно кресло — для него самого, чтобы больше ни у кого из тех, кто сюда приходит, не возникло идеи задержаться даже подсознательно. пришел-доложил-ушел. возможно, юнхо по привычке относится к своему кабинету как к ризнице в церкви. это была его личная территория и пустота вокруг только подчеркивала ее значимость. но едва ли сан не смог бы найти свое место на личной территории юнхо.  не сводя с него глаз, сан медленно опускается на колени. бордовый ковер с коротким ворсом немного жжет кожу даже сквозь ткань брюк, но ему все равно. он смотрит на юнхо снизу вверх, словно спрашивает разрешения или просит благословения.  иссиня-черные пряди спадают на потемневшие блестящие глаза, когда юнхо выпрямляется в кресле и наклоняется к нему, протягивая руку. коготь кольца небольно царапает скулу сана и это знак, который сан читает как «ты мой». он соглашается и прикрывает глаза, по-звериному потираясь щекой о теплую шершавую кожу на внутренней стороне ладони.   юнхо улыбается, и изгиб его губ в этот момент — это самое мягкое, что сан знает в своей жизни. он кивает, и его лицо кажется сану одновременно дружелюбным и величавым.  прижимаясь поцелуем к кадыку юнхо, сан неторопливо спускается ниже вслед за своими пальцами, пока ровный ряд пуговиц расступается, сильнее открывая светлую, не испорченную шрамами, кожу. влажные губы водят по ключицам, касаясь кончиком языка того места, куда в него самого вошла пуля, которую он принял за юнхо — первая, но не последняя.  юнхо неровно вздыхает, потому что сан кромкой зубов задевает его сосок. издав в ответ какой-то довольный звук, он по кругу обводит языком ареолу и осторожно втягивает в горячий мокрый рот, сжимая бока юнхо, чтобы удержать на месте. он знает, как сильно тот любит эту пытку, как ерзает и дрожит под ним, когда у них есть достаточно времени, чтобы сан ласкал, а после терзал его чувствительные соски, чередуя нежность и мучение до бесконечности. сан широко и шершаво лижет второй сосок, ощутимо прикусывает тонкую кожу под ребрами, заставляя юнхо вздрогнуть, и опускается еще ниже, ласково бодая лбом его живот в качестве извинений. руки устремляются выше, подушечки больших пальцев дразняще потирают затвердевшие соски, пока он, не спеша, вылизывает поджатый и подрагивающий пресс, вслушиваясь в тихий скулеж откуда-то сверху.  он поднимает голову, чтобы увидеть лицо юнхо — тот смотрит в ответ из-под полуприкрытых век, сжимая между зубов кольцо-коготь на указательном. у сана тоже чешутся зубы, поэтому он смыкает их вокруг подвздошной кости, что виднеется над краем приспущенных брюк юнхо.  это его любимое место, чтобы оставлять следы, которые смогут увидеть только они вдвоем, поэтому сан приходит в себя только когда чувствует, как пальцы юнхо сжимаются на его загривке. он послушно разжимает зубы и оправдывается, зализывая новый темно-красный синяк, который наливается поверх старого светло-коричневого. в следующий миг он благоговейно целует живот юнхо рядом с пупком, словно благодарит за то, что может быть здесь. и за то, что тот так терпеливо сносит обычно тщательно сдерживаемый жар его изматывающе преданной любви.  дыхание сана уже сбивается на стаккато, а руки умело расправляются с молнией на брюках юнхо. время на раздевание терять не хочется, поэтому он прямо так бережно достает его полутвердый член из белья и без промедления обхватывает губами, придерживая у основания. где-то над ним юнхо запрокидывает голову и беззвучно выдыхает что-то похожее на «amore mio» — как молитву, принесенную и отвеченную в едином выдохе. юнхо жмурится до цветных пятен на фоне вязкой, бархатной тьмы под закрытыми веками, а сан в это время смертельно медленно берет его глубже, опуская голову ниже и утыкаясь носом в лобок. сан что-то едва слышно мычит, и вибрация, которую он посылает вместе с этим звуком по коже, вырывает из юнхо первый стон. донельзя довольный, сан так же неторопливо выпускает его изо рта, чтобы глотнуть воздуха. бросает быстрый взгляд на соблазнительно выставленную напоказ шею и ходящий вверх-вниз кадык, но не смеет отвлекаться — обводит языком головку по кругу, слизывая выступившие капельки смазки, а следом ведет по всей длине, смачивает слюной и считает набухшие венки, легко надавливая на них кончиком. сан чувствует, как пальцы юнхо вплетаются в волосы на его макушке, и гортанно урчит, прикрывая глаза и нежно обнимая его член припухшими губами поперек. водит вдоль ствола и покрывает мокрыми сладкими поцелуями, спускаясь ими ниже до самых поджавшихся яичек. лижет и вбирает одно из них в рот, пока юнхо распадается на атомы и влажно, хрипло выстанывет имя сана.  юнхо несильно тянет за отросшие пряди, и сан покорно поднимает голову — он снова касается губами головки и размазывает по ней собственную слюну и смазку, пачкая в них рот, и встречается с ним поплывшим и упоенным взглядом.  «вкусно?» — безмолвно спрашивают глаза юнхо, а большой палец тянется заботливо вытереть уголок рта сана. «лучшее, что я пробовал» — сан в ответ ловит его запястье и ведет языком теперь по четкому узору проступивших на внешней стороне ладони вен и не останавливается, пока не доходит до шрама от ожога на предплечье, трепетно прижимаясь к нему губами на несколько тягучих как патока секунд. юнхо хватает его за воротник так и не снятой до конца рубашки и тянет еще выше, несдержанно целуя солоноватый рот, вылизывая изнутри, и прижимая к себе так тесно, что сан чувствует, как в его груди сильно стучит сердце, словно колокол в соборе на праздник. юнхо бесстыдно накрывает его член через ткань брюк, сжимает ладонью и — стонет в поцелуй, потому что сан твердый, такой твердый просто оттого, что ласкал его на коленях последние полчаса.  — сан-а, пожалуйста. его не нужно просить дважды. он подхватывает юнхо под бедра и поднимает так уверенно, будто эти 186 сантиметров взрослого мужчины с самыми длинными и красивыми ногами, которые сан видел в своей жизни, ничего не весят. он деликатно опускает его на стол и почти изящно стаскивает брюки вместе с бельем одним плавным движением, пока сам юнхо неаккуратно сдирает с его плеч рубашку и крепко обвивает руками за шею, не позволяя отстраниться.  сан едва не падает и не придавливает его собой, в последний момент успевая опереться рукой о столешницу рядом с бедром юнхо, потому что тот рывком наклоняет его к себе ближе и начинает терзать зубами и языком тонкую кожу под челюстью. свободная рука сана вслепую нащупывает ручку ящика в столе и выуживает из него небольшой флакон смазки.  — юно, позволь мне... — в шепоте сана, в том, как он произносит имя юнхо, слышна мягкость даже сейчас, когда его доводят до самого края.  его отпускают только после того, как на шее прямо над кадыком остается заметный след от зубов. сан быстро выдавливает прохладный гель на ладонь, греет его в пальцах совсем немного и дразняще проводит ими между ягодиц юнхо, зарываясь лицом в его шею и вгрызаясь зубами в ямочку под ключицей в ответ.  они занимались сексом меньше 24 часов назад, но ощущение скользящего в нем среднего пальца сана все равно заставляет юнхо чуть крепче сжать его бока бедрами и вцепиться руками в плечи. сан шепчет что-то успокаивающее и отвлекает тем, что вбирает в рот мочку его уха и посасывает, пока разводит внутри уже два пальца. он бы добавил третий, но знает, что юнхо будет недоволен — он любит, когда член сана входит немного туго и растягивает его.  юнхо тянется длинной рукой, резким движением выдергивает ремень из пряжки, а после ловит сана за запястье и направляет вниз — разберись сам. тот слушается даже тех приказов, которые не были высказаны вслух — особенно их — и торопливо освобождает уже давно давящий в брюках член из плена ненужной одежды. на внутренней стороне бедра юнхо блестит смазка и сан собирает ее ребром ладони, заставив того вздрогнуть от щекотки, чтобы дополнительно смазать себя и наконец прижаться крупной головкой к расслабленному входу. сан оказывается внутри, и очень быстро становится понятно, что долго они оба не продержатся. почти ложась на стол, юнхо чувствует ладонь между лопаток, удерживающую и направляющую, — и в этот момент его складывает пополам от резких толчков. юнхо ведет от того, как все в сане подчиняется силе, но его сила служит только ему. кольца-когти царапают плечи и спину сана, но тот слишком занят, чтобы заметить, пока языком собирает капли пота с напряженной шеи юнхо и сосредоточенно держит темп. его бедра снова и снова влажно сталкиваются с податливым телом под ним, и этот звук заполняет все пространство кабинета, заглушая негромкие стоны юнхо и мерный стук бьющегося о грудь сана с каждым движением розария.  юнхо не выдерживает первым. сан умудряется сползти ниже и накрыть горячим ртом его сосок, а свободной рукой обхватить член, истекающий смазкой на его же живот, продолжая безжалостно втрахивать в дерево стола и ни на секунду не сбиваясь с мерного ритма. юнхо жмурится и хнычет, а пальцы, до того исполосовавшие спину сана, зарываются в его мокрые от пота и взлохмаченные волосы на затылке. он замирает на несколько мгновений и сильно выгибается в пояснице, кончая с хриплым стоном, пачкая ладонь сана и кольцо, что он носит на безымянном пальце.  сан замирает вслед за юнхо, где-то глубоко внутри, несмотря на то, что тот сжимает его так, что глаза закатываются в черепную коробку. юнхо, не приходя в себя, притягивает его за затылок и целует — скорее просто тяжело дышит ему в рот какое-то время и лениво водит языком вдоль кромки зубов. переживая послевкусие от оргазма, он открывает подернутые темной дымкой удовольствия глаза и изучающе смотрит на сана снизу вверх. челюсть того невероятно напряжена, а на руке, которой он упирается в стол под спиной юнхо, пульсирует вздувшаяся венка.  в глазах юнхо блестит нечеловеческий огонь, когда он улыбается. — кончай, — шепчет он в губы сана, и его голос нежный как шелк и властный как присяга.  *** утро пасмурное. сан просыпается непривычно рано от шороха поджигаемой о коробок спички. утопая в большой подушке, он лениво шевелится и приподнимается, чтобы посмотреть на источник звука. от движения мышцы на спине плавно перекатываются, а ссадины от колец-когтей дают о себе знать едва ощутимым жжением.  на балконе, облокотившись о перила, курит юнхо. его фигура на фоне тусклого серого неба кажется окутанной тихим, теплым сиянием.  — мы построили ад, но теперь он хотя бы принадлежит нам, — негромко произносит он, не оборачиваясь. на бордовые розы в саду падают первые капли дождя.