Излучение | Radiation

      

Раз-два.

             Тиканье часов на стене странным образом всё ещё не действовало на нервы.       

Раз-два.

             Со снимка, размещенного на передовице утреннего выпуска, на неё продолжало смотреть бледное хищное лицо — и Гермиона поспешила прикрыть его другой страницей, что была наполнена одним лишь сухим текстом.       

Раз-два.

             Губы коснулись стеклянной кромки бокала, оставив на ней влажный отпечаток, и одним коротким движением запястья содержимое оказалось опрокинуто внутрь.              Это был очень долгий вечер.              Очередной очень-долгий-вечер из череды точно таких же — их становилось всё больше, а сна всё меньше. И хотя за прошедшие годы новые, лишние часы в сутках уже успели войти в привычку, почти перестав вызывать физический дискомфорт, но они всё равно изредка то и дело становились мучительной костью в горле — скребли изнутри и царапали по трахее, оставляя кровоточащие бороздки.              Тогда, именно в подобные этому вечера, она и находила стакан, припрятанную в закромах бутылку с карамельного цвета напитком и этикеткой «Bell’s», а после и путь в маленькую комнатку, что служила для них — и, конечно, в первую очередь для неё, — своеобразным архивом. Доставала коробки, смахивала с них налёт времени вместе с пылью и всегда обещала себе, что уж это-то — точно последний раз.              Порочный круг всегда замыкался одним единственным вопросом — где всё пошло не так? Одна строчка в сознании всегда служила швом, которым она стежками собственной вины сшивала эти эпизоды из раза в раз, пытаясь собрать воедино всё, что знала и помнила. Слово «когда» гудело в голове, пока перед глазами мелькали лица, из выпуска в выпуск становясь всё взрослее, а некоторые — старее.              Ища ответ на уже изжелтевших от времени страницах, она обретала возможность снова и снова в хронологическом порядке следить за жизнью участников событий, выступавших героями бесчисленного множества историй. За всё время, что она провела за этим, по чьему-то мнению, бессмысленном занятием, все эти заголовки успели отпечататься на подкорке мозга, выгореть пятнами на обратной стороне век от усталости и простого читательского изнеможения; и с каждым разом видеть их оказывалось всё менее болезненно, а попытки действительно вникнуть и разобраться становились всё менее охочими.              Прошедшие семь лет в целом сделали её менее любознательной — чашу весов всё больше перевешивала склонность к алкоголю. С тех пор, как Гермиона впервые опрокинула бокал, этот баланс становился всё более хрупким, но она упорно это игнорировала, предпочитая замечать так же, как предпочитала не замечать и многое другое — как и многие другие. Сейчас от старой прыти остались лишь вымуштрованные под влиянием времени рефлексы, и хотя бы уж этот-то факт объединял их всех, оставляя из различий лишь реакции да глубину рефлексии от этого осознания.       

Тик-так.

             Парный стук стрелки часов, что отмерила новый такт времени, выбил её из вереницы размышлений, выкинув наружу из собственной головы, что начинала наливаться мигренью.              Усталость от того, куда в очередной раз завели её собственные мысли, осела меж бровей, и Гермиона попыталась избавиться от неё, разминая лоб кончиками пальцев, вдавливая их до тех пор, пока под слоями кожи и мышц не стали различима кость черепа. Это не помогло — никогда не помогало, — но привычка уговаривала её пытаться снова и снова, надеясь на иной результат. Почти умилительное упорство, если бы только не это надоедливое и зудящее чувство где-то между рёбер.              Взгляд снова упал на газеты впереди, и Гермиона не нашла выхода для своего раздражения лучше, чем просто пихнуть стопку, как будто это могло избавить её от содержимого на страницах. Бумага зашелестела, расстилаясь по столу точно колода карт, и рубашками вверх обнажились и без того сотню раз прочтенные заголовки и фотографии, которые она препарировала глазами в течение часов.              Лица, которые она бы предпочла никогда больше не видеть.              Имена, о которых она бы хотела читать только в некрологах.              Сладкие, злые мысли заполняли её голову, рождая нереалистичные фантазии, раскручивая на своей карусельке до тошноты, пока единственным выходом для неё не осталось закрыть лицо руками со сдавленным стоном.              Это было невыносимо.              Просто не-вы-но-си-мо.              Ей надо было что-то делать — занять свои руки и голову чем-то другим, прежде чем собственный разум совершит акт самоубийства под гнётом дурных вестей и алкоголя. Взглядом сквозь кончики пальцев она находит пространство перед собой. Бокал был пуст, как и бутылка, а значит алкоголь на сегодня был уже пройденным этапом. Это хорошо. Или плохо? Сложно судить. Пока было, что пить, всё всегда казалось чуть проще, а плохие новости и мысли проглатывались сквозь горечь и поразительной лёгкостью — задержав эту мысль в голове и прокатив её по языку, Гермиона поправила себя на «сносность». От лёгкости же не осталось совершенно ничего, и даже непроизвольный вздох, с которым тело точно через клапан-предохранитель пыталось скинуть напряжение, был её лишён. Как было лишено лёгкости и то, с какой силой Гермиона стиснула подлокотники пальцами, убрав руки от лица.              Неприятное, болезненно-щекочущее чувство, лишенное спокойствия и размеренности, стало её верным спутником. Нервозность с каждым днём забиралась под кожу всё глубже, рождаемая какой-то странной мыслью, что никак не очерчивалась в голове окончательно, но неизменно вызывала раздражение самим фактом своего присутствия, окрашивая в резкие тона всё, от мыслей до реальных ощущений. И даже пол под ногами, казалось, был непривычно, невыносимо твёрдым.              Нет.              Ей определенно надо было взять себя в руки.              Выход, должен был быть выход. Они же всегда его находили. Когда-то давно, но находили ведь?              Что ей помогало обычно? Ответ «ничего» пришёл сразу, рожденный упрямым внутренним голосом, сварливым и несносным, и Гермиона затребовала у разума ещё чей-то голос. «Алкоголь» — тоже в утиль. Третьего варианта не нашлось и в том пустом окошке, в котором годы до этого было «поговорить с кем-то близким». Смешно. И неактуально года два как.              Два года.              Лезвие одиночества зашло точно в грудную клетку посередине и медленно поползло вниз, обнажая застарелую боль — и вот теперь это стало действительно невыносимым.              Ей не осталось ничего, кроме того, чтобы попытаться найти пятый угол в попытке убежать от себя и той душной коморки рефлексии, в которую она обустроила собственную голову. Хотя скорее было сказать шестой угол, учитывая, что пятым всё время до этого оставалась эта замшелая комнатка с грудой старой макулатуры, пропахшая сухими чернилами и тленным привкусом режимной пропаганды. Теперь же её психика истощилась настолько, что граница комфорта стала почти недоступна, и злость от этого бессилия осела в пространстве хлопком двери. Гермионе даже захотелось, чтобы от этого усилия из чертовой двери вырвалась ручка, оставляя её без доступа в это место впредь, и инфантильность этого желания вывела злость на новый виток.              Несколько гулких шагов по истёртым половицам коридора, ещё несколько — спокойнее и тише, пока ноги сами не приводят к другой двери. Приводят и замирают, словно она уперлась в невидимую стену. Гермиона несколько раз моргает, колеблясь и сомневаясь в мотивах того порыва, что привёл её именно сюда. Того самого порыва, что эгоистично хотел заставить её переложить ответственность за собственное состояние на кого-то другого. Шестой угол. Красная кнопка. Аварийный рычаг остановки.       Она не могла позволить себе просто войти — что-то внутри навязчиво твердило о том, что это неправильно. Нечестно. Ей стоило самой разбираться со своим настроением. Стоило развернуться, уйти, решить свои проблемы самостоятельно, протрезветь и остыть. Но... он ведь уже расслышал её шаги? Конечно, ведь он не был глухим, а она определённо постаралась, чтобы о её скверном настроении стало ясно каждому таракану в стене.              Глаза сами опускаются вниз, к щели между полом и дверью, где было видно слабое мерцание свечи. Отблеск света в липкой черноте коридора манил её точно мотылька, что заблудился в полёте. Глупая мысль. Человек по ту сторону не был никем из тех, кто решал её проблемы, и никем их тех, с чьими проблемами приходилось разбираться ей. И, в отличие от всех перечисленных, был постоянен. Твёрдая опора. Такая же твёрдая и такая же опора, как стена здания, если теряешь сознание в потоке людей на улице. Безучастная, но невольно дающая уверенность.              Ей нужна была безучастность, уверенность или опора? Или всё вместе? Что-то точно было нужно, и это что-то было именно там, в свете этих свечей, которые она ещё не увидела, но о которых уже знала.              Раз-два-три.              Как знала, что отсутствие ответа на стук — почти приглашение. Этого «почти» ей было достаточно для того, чтобы надавить на ручку двери, собравшись с духом и остатками того здравого, что должно было ей помочь собрать себя обратно, пусть и чужими руками.              Молодой человек, сидящий за столом, встретил её усталым взглядом и не менее усталой улыбкой.              Её личный измеритель прошедшего времени, что не давал забыть о том, как жизнь изменила их всех.              За последние два года он осунулся — и это несмотря на то, что юношеские черты пропали с его лица ещё раньше. На смену дредам примерно в то же время пришёл короткий ёжик тёмных волос, а на переносице появились небольшие круглые очки — неизменный атрибут, если и когда тебе приходится проводить сутки в потёмках, считывая с листов информацию, начерканную мелкими и заковыристыми буквами, наполняющими пергамент от края до края.              Он давно перестал любить хорошие новости и всё так же ненавидел плохие, и она знала, что теперь серые оттенки вызывали в нём одну лишь инстинктивную злость, но время стесало острые грани даже с неё, превратив его в синоним «безучастности».              — Привет, Гермиона.              Он больше не желал никому ни «доброго дня», ни «доброго вечера» – эти фразы выцвели в его лексиконе, как пигмент фотографии выгорает на солнце, оставляя лишь блеклое «привет». Изредка бывало «доброе утро», но и его она не слышала уже пару месяцев.              — Привет, Ли.              Ли Джордан смотрел на неё над грудой различных заметок, систематизированных в хаотичном порядке, ясном лишь ему одному. Это вполне могло служить его личностной характеристикой, если бы кто-то мог затребовать оную. Ни Гермиона, ни кто-то другой уже давно не пытались повлиять на организацию пространства в той коморке, что он звал своим кабинетом, и постепенно стены и все свободные поверхности обросли несколькими слоями из газетных вырезок, личных заметок и чужих — чаще всего, конечно, отданные ему самой Гермионой, — записей, позволяя ему ориентироваться в потоке поступаемой информации.              Она бросила взгляд на стул напротив него лишь на мгновение, и вновь посмотрела на молодого человека, успев заметить едва видимый вздох, прежде чем он кивнул, коротко махнув рукой в приглашающем жесте.              Ли, кажется, раньше неё самой успел понять, зачем она пришла.              Ей была нужна компания. Хоть кого-то, кто не пытался делать вид, что всё в порядке. Вымученный оптимизм других людей напоминал солёную корку на языке, что вязала во рту и заставляла желать чего-то по-искреннее, отчего скептичный и почти что пессимистичный подход мог служить глотком той самой необходимой свежести. Джордан, в сущности, не был ни оптимистом, ни пессимистом, и эта эмоциональная усталость в нём служила для неё отдушиной — он, по крайней мере, не пытался её приободрить и, казалось, лишь терпел её компанию время от времени, хотя и старался из вежливости демонстрировать это как можно менее явственно.              Отодвинув стул с тихим скрежетом ножек о половицы, Гермиона медленно опустилась в него. Затылок встретил знакомую твёрдость промятой до основания обивки, и это было определённо чем-то, в чём она нуждалась.              — Как проходит вечер? — спросила она спустя недолгий промежуток молчания, повернув голову и встретив ответ в виде неопределённого движения плеч.              «Нормально», «плохо», «пока не решил» и никогда, ни в коем случае не «хорошо» — этот жест объединял в себе всю не-определённость их жизни.              Комната погрузилась в молчание ещё на какое-то время, прежде чем Гермиона решила вновь попробовать завязать диалог.              — Давно видел Гарри? — спросила она, тут же поняв, что оплошала. — Прости.              Ещё одна усталая улыбка искривила его губы, но вскоре окрасилась подобием некоего добродушия.              — Всё нормально, — Ли снял очки, протирая их краем своей футболки, и своим взглядом Гермиона нашла красные впадины на его переносице. — Думаю, я не видел его пару месяцев. Хотя ты нашла ненадежный источник информации, как бы иронично это ни было. Я давно не говорил ни с кем из Ордена.              — Ну, ты говоришь со мной.              — Скорее я говорю с ... — он приподнял голову, имитируя то, как животные принюхиваются к запахам в воздухе. – ... двумя или тремястами граммами хорошего крепкого виски, а не с Гермионой Грейнджер. Это другое.              Ауч.              Она посмотрела на него с прищуром, нахмурившись, и тем самым заслужила несколько отрывистых сбитых смешков.              — Не смотри так на меня. Это правда.              — Ты мог бы сделать вид, что это не так.              — Зачем? Мы оба это знаем. Ну, мы и большая часть Ордена.              — Ох, замечательно, — она не сумела сдержаться и всё-таки закатила глаза.              Первый признак алкоголизма — его отрицание. И большую часть времени она успешно отрицала, что ей было, что отрицать.              — У меня нет... — начала упрямо она, но Ли остановил её коротким жестом руки, вместе с тем возвращая очки на место.              — Не бери в голову. Мне всё равно, правда. Возможно, именно поэтому мы ещё с тобой общаемся. У каждого свои способы... справляться.              Последнее слово прозвучало гулко, сопровождаемое ускользающим взглядом тёмных глаз, и начавшее нарастать внутри груди негодование отступило, угаснув. Прошедшие годы были тяжелыми для всех, и те, кто не был склонен смаковать детали сложившейся патовой ситуации для них, со временем начал избегать избыточных обсуждений чего бы то ни было. Гермиона ещё пыталась справляться, но из раза в раз оказывалась в обществе пожелтевших газет, а Ли Джордан и сам начал выцветать. Никто не хотел думать о дне, когда он больше не сможет взять листок и зачитать новую сводку новостей, однако его затворничество многим, включая даже их двоих, негласно казалось точкой невозврата.              — Ты снова смотрела архивы? — будто уловив оттенки её мыслей, заговорил Ли. Ей не хотелось отвечать, как не хотелось вообще затрагивать тему её нездоровой тяги к болезненным прогулкам по аллее памяти, но он так редко задавал вопросы, что никто не мог оставлять их без ответа.              — Да.              — Что-то нашла?              — Как всегда — расстройство.              Оба обменялись грустными и понимающими улыбками, не посмотрев друг на друга, но ощутив это.              Обстановка сохранялась странной, напряжённой и дискомфортной. Разговор не клеился, представляя собой неаккуратно брошенные фразы и неумелые попытки обойти сложные темы, при том что каждая тема — сложная. Каждый вопрос — минное поле; каждый ответ – горькая искренность и нежелание притворяться. Гермиона уже начинала жалеть, что пришла сюда, потому что, стоило хмелю начать выветриваться, чья-то компания ощущалась колко и неуютно. Им обоим нужна была опора и поддержка, но ни один из них не хотел протягивать другому руку, и оба плыли, ведомые течением этой неловкой беседы, пока в какой-то момент Гермиона не ушла, прикрывшись сонливостью. Он не остановил её и лишь кивнул на прощание.              Снова тот же коридор. Будто она — мигрирующая частица в пространстве, пытающаяся найти стабильность. Но теперь у этой частицы начала прорезаться головная боль от нарастающей мигрени, и причиной тому стал весь этот неопределённый и безучастный вечер.              Потёртые временем и неустанным вниманием газеты. Неуступчивая твёрдость деревянных половиц и стульев. Ускользающий взгляд единственного человека, который был рядом. И сам человек этот был таким же — ускользающим.       

Всё было таким.

***

      Следующее утро выдалось тихим. Излишне тихим, учитывая, что она ожидала, по крайней мере, раскалывающейся надвое от похмельной мигрени головы.              Однако, стоило первым лучам просочиться сквозь пасмурное лондонское небо, день начался так же уверенно, как и следующий такт тикающих на стене часов. Словно всё на мгновение стало в порядке и вернулось в подобие человеческой нормы, исчисляющейся в парах тик и так — понятное рациональному разуму мери́ло нормальности и обыденности, когда твой день заключён в неразрывный цикл набившей оскомину повседневности и дел, которые вдруг становятся не такими невыносимо удушающими.              Первым, что отложилось в памяти с этого утра, были солнечные отблески, играющие на бежевых обоях, когда она только открыла глаза и повернула голову. Лёгкие заполнил воздух, что был свежим и приятным, резко контрастируя с тем, каким он был всего за несколько часов до сна.              Вторым стал стук фарфорового блюдца о керамику напольной кухонной плитки — тук-тук-тук, — раздающийся от того, как черношерстая кошечка лакала молоко, налитое Гермионой.              Кошка и этот звук стали свидетелями её ленивого пробуждения на кухне, позволяя ей ещё какое-то время оставаться в реальности внутри, забыв о реальности снаружи. По теплому пузатому чайнику на плите она поняла, что проснулась не первой, если, конечно, Ли вообще ложился этой ночью — вероятности каждого из вариантов были совершенно равны. Её собственные мысли хранили ясность и чистоту, и через них просочился и тонкой раной полоснул отголосок воспоминания о временах менее одиноких на этой кухне; временах, когда на столе стояло больше одной, а порой и больше двух пар из тарелок и кружек. Взгляд сам по себе нашёл левый край углового красного диванчика, и эхом в ушах раздался переливистый смех.              Когда-то она пила свой чай по утрам не одна — воспоминание пахну́ло цитрусами, и Гермиона поспешила от него отмахнуться, урывая у собственного разума право избежать меланхолии хотя бы в это одно чёртово спокойное утро.              Третьим, поставившим точку в её расслабленности и оборвав надежды на душевное равновесие, стал звук чужого голоса, что раздался в коридоре. Она едва успела приложить к губам край кружки, окунаясь в терпкий аромат, когда рука дернулась от неожиданности. Сердце пропустило пару ударов и тут же вернуло их многократно, стоило ей не просто услышать голос, но и узнать его. Давно не слышимый ею, слишком давно для того, чтобы сердце не заныло в отклике.              Обладатель голоса и сам не заставил себя ждать, появившись в дверном проёме, держа что-то в руках и очевидно опешив — сердце добавило ещё несколько лишних ударов, заходясь от радости. Улыбка тронула её губы, пусть и слегка натянутая, но всё же искренняя.              — Привет, Гарри.              Гарри Поттер, собственной персоной, стоял в дверях, слегка растерянно поправляя очки на переносице, и всё-таки вернул ей улыбку почти зеркально, не теряя ни толики её натянутости.              За точкой последовала заглавная буква Т-ревоги, верной спутницы и глашатая реальности извне.              — Привет, — рупор этой реальности звучал немного с одышкой, заходя внутрь и приоткрывая пакетик, от которого пахло кошачьим кормом. — Я тут... с угощением.              Пройдя мимо стола, точно к тому месту, где до этого звучал перестук блюдца и плитки, он пропал с поля видимости, заменив собой протяжное мурлыканье от нетерпения. Несколько секунд возни, и вот здешняя любимица Сюзи уже снова припала к чему-то вкусному, совершенно лишённая необходимости замечать постепенно растущее напряжение в комнате. Гермионе на несколько секунд захотелось тоже обернуться кошкой или хотя бы вернуться в прошлое, к тому мгновению, когда это утро могло ещё состоять из спокойствия и аромата чая.              Поттер с откровенно довольным видом отошёл чуть поодаль, смерив взглядом маленькую жительницу дома, а после и сам начал рыскать по кухне. Даже так, со спины и в крохотные мгновения пристального внимания, Гермиона отметила, что выглядел он утомленным. И если к спутанным волосам за более чем десяток лет знакомства она привыкла, то усталость в последние месяцы всё сильнее оседала в его теле, будто стоило ему остановиться хоть на секунду, и больше пошевелиться он не сможет.              — У меня для тебя тоже кое-что есть, кстати, — обычные, казалось бы, слова были сдобрены странной интонацией, которую Гермиона тоже знала.              Ладно. Теперь мигрень действительно начинала возвращаться.              — Да? — собственный голос прозвучал сипло, сдавая с поличным её нежелание обсуждать хоть что-то, что касалось бы этой темы.              — Ага, — стоя спиной, он пожал плечами, и болезненность этого жеста не дала ей обмануться напускной лёгкостью тона. — Я оставил заметки в гостиной. Не знал, успеешь ли ты проснуться до моего ухода.              — Ты не останешься на обед.              — Нет. Но обещаю вернуться к ужину.              Больше они не проронили ни слова.              В гостиной, ещё хранившей отголоски утреннего солнца и свежести, она нашла стопку желтоватых листов пергамента. Пробежавшись по ним глазами, Гермиона не смогла не подметить, что почерк постоянно менялся и местами был крайне небрежен. В иной раз она бы непременно высказала Поттеру за это и потребовала, чтобы уж хоть записи-то вёл кто-то один, но сейчас лишь поджала губы — ей не хотелось слушать, как тот попытается завуалировать слова: «Гермиона, никто не хочет это писать, и никто не верит, что это необходимо».              Грустно, обидно — привычно. Встречается со вздохом, отпускается же уже без боли в сердце.              Возвращаясь в свою комнату, Гермиона несколько раз пролистала записи, и в моменте поймала себя на том, что читает по диагонали. Информацию, которая ранее была бы проглочена ею без остатка, пережевана и переварена до молекул, теперь лежала в руках отторжением. Утреннее чувство спокойствия отголосками гудело в голове, и сознание цеплялось за них хваткой утопающего, не желая возвращаться в мир тревоги и расстройств. В мир, где кривой почерк сообщал о новых пропавших и о новых законах, душащих их без остатка.              За её столом было скудно — стало в последний год. Несколько месяцев она держалась, пытаясь уберечь собственное пространство от истощения, но сначала с него пропали тяжеловесные книги, утягивая за собой всё остальное, пока не остались лишь перьевые ручки, чистые листы и колба с ободком засохших чернил на горлышке. Стул неприятно скрипнул о половицы, финальным аккордом уперевшись в отделанный край толстого ковра — ощущение отдалось воспоминанием о неприятном вечере накануне, которое Гермиона поторопилась отогнать, но лишь загнала невыметаемым сором в самый угол сознания и, вздохнув, плюнула, решив отложить это на «потом». Какое конкретно «потом» она ещё не знала, но даже с этим разбираться не хотела.              Её ждали новости. Грубые и нефильтрованные, отдающие горечью и спиртовыми нотками старых чернил, набранных в ручку.              Сначала шла самая базовая информация, серая зона — «буфер». Его никто не слушает, поэтому там идут самые обычные для них в подобное время инструкции: маленькие лазейки, поданные витиевато во избежание прослушки, почти что сводка погоды, если бы только она могла сообщить, как выжить в удушающем тебя режиме.              Сегодня этот раздел она посвятила прочитанной накануне «юбилейной» статье. Лживой пропаганде Скитер, которая стелилась перед властью ковриком журналистского самоунижения, работая пером не во имя правды, а во имя собственного выживания и процветания. Гермиона позволила себе даже злость, выводя строки-напоминания о том, сколько человек Орден не досчитался благодаря их «анти-террористическим» рейдам в прошлом месяце.              Потом — несколько хороших новостей. Со временем их стало так мало, что в ход шло всё, начиная успешно взошедшей рассадой у некоего Любителя, который снабжал Орден ингредиентами для важных зелий, до которых было не добраться обычными путями, и заканчивая новостями о самых маленьких — не думая о том, что ждало новоиспеченных, но уже прокаженных именами родителей, жизнях. Гермионе нравились последние новости, по крайней мере, первое время. Они давали надежду на некое «после», которое хоть и было застлано тучами, но всё же рябило редкими лучиками света.              А дальше — никогда не «хорошо».              Пропажи, аресты, рейды. И каждый раз — всё меньше; и каждый — знал причину. Простую и скупую на подробности, но тем не менее режущую болью от затупившегося ножа:       

Их становилось всё меньше.

             Ручка оставила жирную кляксу в самом начале нового пергамента, выдёргивая Гермиону из размышлений своим неопрятным видом – черное пятно медленно растекалось, пропитывая собой бумагу и гипнотизируя её медленным расширением границ. Под кажущейся поверхностной кромкой — тонкие лапки, что тянулись по волокнам изнутри. Резкий запах ударил в ноздри, выдёргивая её из оцепенения, и Гермиона поспешила скомкать бумажный лист, борясь с наступающей на пятки паникой. Скинуть его в сторону, чтобы достать новый, прыгнуть в ледяное озеро механизированного спокойствия.              Просто алгоритм. Несколько имён, рядом — сводка того, чем человек запомнился. Ниже — просьба сообщить любую информацию, которая может помочь их найти. Неизменная из раза в раз, пропитанная глухой надеждой близких и друзей.              Гадство.              С последней точкой ручка улетела к стене, проскрежетав и укатившись за край. Звук её удара о пол оказался заглушен её судорожным вдохом и выдохом, выбиваемых из груди участившимся сердцем и выжимаемых стискивающей рубашку у груди рукой.              Воспоминания о памятке по борьбе с панической атакой крутились где-то в голове, но их перекрикивала мысль о горечи. Кусающей язык горечи, которая поможет, которая спасёт — поможет пережить этот день, отнести наработки Ли и забыть об этом на ближайшие неделю-две. Умереть ещё на несколько дней, будучи погребенной среди пыли и устаревшей мебели, не думая.              Работа по итогу заняла чуть меньше времени, чем рассчитывала Гермиона — и больше нервов, чем ей бы того хотелось. Сколько бы она не пыталась вычистить голову и окунуться в чисто механическую составляющую, её то и дело выкидывало обратно в простор размышлений, к которым не было ни желания, ни моральных сил. Краткий приступ паники забрал даже те крупицы, что ещё могли бы служить чем-то ресурсоподным, так что к концу она обнаружила себя совершенно выжатой и растерянно смотрящей на исписанные листки. Мелкие буквы частили и петляли, будто хотели убежать от глаз и спрятаться друг за другом — она обязательно извинится перед Ли потом. Когда-нибудь потом, когда у неё будут силы ещё и на это.              Обещание этого было взято с неё Джорданом молча. Лишь один долгий, пристальный взгляд, наполненный безмолвным осуждением и мольбой пощадить его и без того севшее зрение — и всё-таки он забрал листы. Сложил рядом с огромной стопкой точно таких же с точно такими же буковками, лишив её необходимости принимать неискреннюю благодарность, когда он склонился над ними без единого лишнего слова.              Она не могла себе ответить из раза в раз, хотела ли хоть раз снова услышать его «спасибо». Ответ метался от «да» к «нет» через долгоиграющее «может быть», замирая в позиции неоднозначности и растерянности, и этот день не стал исключением. Вплоть до возвращения Гарри, гружённого продуктами и необходимыми вещами — всем тем, что они с Ли не могли достать сами, но в чём нуждались, — Гермиона не переставала крутить себя на карусельке мысленных терзаний, скребясь взглядом по набившему оскомину виду кухоньки.              Словно ответом на её настроение, вместе с приближением вечернего часа явилась и буря. Сгустилась тучами над домами лондонского пригорода, покрывая её пеленой из плёнки-тревоги, пахнущей озоном.              Небо почернело за несколько минут, вынудив даже Ли выйти из своего кабинета — они столкнулись ровно в тот момент, как она и Гарри поднимались, чтобы закрыть окна этажами выше. Встреча, что могла закончиться ссорой, завершилась, даже не начавшись, и ограничилась лишь перестрелкой хмурых взглядов. Втроём они успели закрыть все окна до того, как по стёклам дробью ударил дождь. Непогода скрала все остатки света, оставив её в компании Гарри и сырого воздуха, что хранил привкус дыма.              Ли предпочёл не оставаться с ними и, оставив за собой рефлекторный кивок, удалился обратно в кабинет — щелчок замка был едва слышим за нарастающим гулом ливня.              — Может... чаю? — голос Гарри звучал неуверенно, а адресованная ей фраза отдавала нотками взаимного дискомфорта.              И всё же она кивнула.              Молчание было их третьим собеседником — оно, впрочем, давно стало третьим жителем этого дома, — пока свист чайника не зааккомпанемировал ритмичному стуку капель о стекла окон.              С щелчком конфорки Гарри снял чайник с плиты, так и не обернувшись на неё за всё время до этого, и, будто только вспомнив об этом, зашерстил в шкафах в поисках, очевидно, кружек и заварки. От окна повеяло холодком, и Гермиона натянула на ладони рукава свитера, ютясь в нём и даже не пытаясь подсказать гостю устройство тесной кухни. Если он до сих пор его не выучил, значит, это значило для него не так много, а лезть с непрошенными советами она давно отучилась.              Погода, что в иной день располагала бы к сближению и созданию атмосферы, сейчас привносила нотки чужеродности и раздрая, повисая в воздухе осколками нарастающего дискомфорта. Они стягивались, склеивались неровными гранями и отблёскивали призраками других таких же разговоров, которые ей удалось всё-таки затерять в своей памяти.              — Ты пьёшь чёрный или зелёный? — вопрос прокатился в пространстве гулким шариком, похрустывая.              Гермиона предпочла бы промолчать. Она даже не сказала, что из чая и так был только индийский, купленный кем-то во времена «когда-то» — как правило, сейчас ни она, ни Ли не пили ни зелёного чая, ни черного, ни чая вообще. Ли выбирал кофе, а она...              — Чёрный, спасибо, — она бросила ответ куда-то в сторону, почти что наугад.              Она постаралась не заметить эту тягучую нотку в воздухе, эту паузу в стуке кружек, будто Гарри удалось всё-таки расслышать её едва оборвавшуюся мысль, и теперь он не знал, что ей сказать на этот счёт.              — Нашёл! — отлично, Гарри!              В груди защемило.              Плеску воды из чайника завторил металлический лязг, приглушенный закрытым окном — дождевая вода, скопившись, гулко задрожала в металлическом водостоке, выплескиваясь где-то внизу потоком.              Стенки кружки с чаем приятно согрели руки. От неё доносился запах — слегка кислый и терпкий, — невольно пытаясь всколыхнуть воспоминания более тёплые и приятные, чем это чувство в груди, заставляюшее её ёрзать на месте. Гарри, усаживавшийся напротив неё на скрипящем стуле, всё ещё молчал, и Гермиона-таки решилась поднять на него глаза украдкой.              Взгляд выцепил щетину, лёгкую, но уже явно проступающую. Волосы, отросшие настолько, что лезли в глаза, закрывая собой верхние изгибы стёкол очков с гнутыми дужками — следы неумело примененного Репаро, который он когда-то так и не освоил до конца. Он убегал от неё глазами, не очевидно и тактично, позволяя ей освоиться в компании кого-то ещё. Чуть меньше одиночества — чуть больше дискомфорта.              Чуть больше одиночества — всё ещё больше дискомфорта.       Уравнение, которое, даже сдай Поттер нумерологию на «Превосходно», он бы всё равно не смог решить успешно. И почему она всегда циклится на чём-то таком? — вопрос к самой себе улетел из головы шугливой птичкой, испуганной коротким — показным, разумеется, — кашлем.              — Как... ты? — уверенность дрогнула на первом же слове. Гермиона оценила иронию ситуации.              Паршиво.              — Нормально.              Ещё слишком горячий чай обжег губы и кончик языка, когда она поторопилась спрятаться за кружкой. И всё-таки даже это было лучше, чем не покидающее её желание защищаться на неискренние вопросы неискренними ответами.              — Как Ли? — уже увереннее, сопровождаемое шорохом дна чашечки о столешницу, когда Поттер притянул ту ближе. И попытался снова, видимо, не теряя надежды вывести беседу в обыденное русло под флагом «нормальности». — Всё ещё притворяется молью?              Губы сами скривились в лёгкой улыбке, уроненной в отражение собственного чая — Гермиона тоже пыталась.              — Да, и избегает разговоров о других.              — Ну, едва ли можно его за это осудить, — от неё не смогло укрыться то, насколько буднично это прозвучало — и слова, и сопроводивший их смешок.              Волна раздражения поднялась в груди и, едва вскипев, осела в напряженную морщинку меж бровей, осаженная всколыхнувшимся ощущением чужой отчужденности. Внутренний голос зудел, нашептывая что-то о том, что так было не всегда, но Гермиона в очередной раз отпила из своей кружки, пытаясь заглушить его — и напиток резко показался пресным, несмотря на горечь от перезаварки.              Они не виделись долго — достаточно долго для того, чтобы ей не захотелось портить окончательно даже столь напряжённый момент. И всё равно что-то внутри рвалось осудить Гарри за его равнодушие, за попустительство, за инструментарность в отношении людей. За взгляд сквозь призму характеристик и набора качеств, используемых и отягчающих. За что-то, за что ей было бы в пору винить себя в давние годы, и что сейчас казалось теперь его способом справиться. Не ей было его винить — и всё-таки боль в груди просила об участии, о простом человеческом внимании, которого были лишены блики на стёклах его очков.              В его обязанности не входило носиться с ней сейчас только потому что всё остальное время сам он был лишён этого удушающего состояния стагнации. Она пыталась убедить себя в этом. Пыталась.              — А ты... как? — отлично, Грейнджер. Полный «неуд"».              Как поживает знаменитый Гарри Поттер, сердце едва живого Сопротивления?              И это его извечное...              — Держу нос по ветру. Опять рейды участились.              Словно она не читала их записи.       — И с патрулями стало тяжелее.              Словно пересказать отчёт — то же самое, что рассказать, как он сам.       — И эта статья... мы знали, что они что-то выпустят, но когда увидели...              Какая-то та толика её терпимости к происходящему натянулась и лопнула струной, отсекая хлестким ударом границу того, пока всё ещё было сносным. Раздражение вскипело и просочилось наружу, когда Гарри в очередной раз коснулся мостика очков у переносицы — жест, выученный ею наизусть. Неуверенность, облаченная в наряд светской беседы от незнания как подступиться.              Сколько можно? — Гермиона в секунду вспомнила, почему предпочитала компанию Ли кому бы то ни было ещё.              — Гарри, — со вздохом она прервала очередной побег его глаз куда-то в сторону, ловя их своими. — Почему ты здесь?              Ответом ей стало растерянное моргание пойманного с поличным плута.              — Сводка, продукты, — он отнял несколько пальцев от подбородка в таком неопределенном жесте, что это разозлило её только сильнее. — Что же ещё?              — Нет. Почему ты здесь?              Почему сейчас? Спустя столько месяцев — почему ты здесь?              Они стреляли друг в друга взглядами ещё несколько секунд, прежде чем Поттер сдался.              — Не против, если я закурю?              — Против.              Его рука, уже тянувшаяся к карману, дрогнула и замерла. Зелёные глаза взметнулись вверх в ещё одном вопросе — теперь уже немом, — и Гермиона сдалась. Махнув рукой, позволила другу закурить, а себе — скрестить руки на груди, гоня мысли о том, что это жест защиты.              В конце-концов он всё-таки закурил — и даже этот жест Гермиона поглотила с каким-то странным голодом. Накрывая кончик сигареты куполом ладони, словно укрывая огонь от ветра, которого на кухне не было, он затянулся тремя короткими тяжками перед одной длинной и только тогда с тихим лязгом отложил зажигалку.              И опять это что-то — усталое, напряжённое — в нем. Нерешительное.              — Я... — голос выдал ещё несколько последних капель неуверенности, прежде чем выжать остатки на выдохе, оставив за этим привычные устало-твёрдые нотки. — Я разговаривал с Ремусом на днях.              Люпин. Конечно. Ей захотелось простонать — возможный поворот разговора заметался в воздухе витиеватыми струйками дыма от сигареты Поттера, потеряв любую привлекательность.              — И как он? — ей приходилось прикладывать усилия, чтобы сохранить невозмутимый вид. И всё равно мелкие нервные движения, с которыми она дёргала за бирку от чайного пакетика, выдавали её неудовольствие.              Ещё бы. Кому понравится думать о том, что лучший друг пришёл тебя чихвостить за слабости, которых у тебя нет? — ей вот не нравилось.              — Вполне нормально. Джинни осталась с ними на лето, чтобы присмотреть за Тедди, так что у меня был повод заглянуть.              Ремус и Тонкс — к их именам в последние несколько лет добавили ещё и имя их сына Эдварда. «Тедди», как звали его многие за умилительную детскую припухлость, вызывавшую ассоциацию с плюшевым мишкой.       Чета Люпин давно покинула Орден — по крайней мере, перестала принимать активное участие в мероприятиях Сопротивления. Малыш Тедди требовал особого внимания с самых первых дней жизни, так что очень скоро молодая семья не без труда приняла решение выбрать подобие тихой гавани. Гермиона могла бы мысленно упрекнуть их за это, но не находила сил — или желания, — в глубине души даже радуясь за них. Когда-то новость о новом Люпине стала для неё отдушиной, и воспоминание об этом дне ещё горело где-то внутри маленькой лампадкой надежды на лучшее.              Впрочем, погрузиться в приятные мысли у неё не удалось. Едва вынырнув из них, Гермиона обнаружила на себе задумчивый зелёный взгляд и быстро одёрнула себя.              — И это причина, по которой... ты здесь?              — Нет, — кончик заалел на новой затяжке, отразившись огоньками в стеклах, едва укрывших прищур. — На самом деле, нет.              Гарри петлял — не надо было быть особо одарённой для того, чтобы понять это. Оставлял пару фраз, а после щупал глазами, выискивая мелкие реакции и что-то оценивая. Ей давно надоела эта его привычка, но сколько бы она не билась с ней или другими, всё равно проигрывала из раза в раз, пока в какой-то момент просто не сдавалась. Переждать и дать возможность ему взвесить призрачные «за» и «против» было проще, чем требовать прямого разговора здесь и сейчас.              — По правде сказать, я изложил не всё в сводках.              Её глаза взметнулись, напарываясь на его пристальный взгляд.              — «Не всё»?              — Ага, — сигарета оказалась снова у его губ, медленно пожираемая огоньком. — Ребята, что занимаются Министерством, смогли вытащить несколько... слухов.              Слова прошкребли в груди металлической пластиной, одирая мягкие ткани. «Слухи» — их она не любила, уже даже не помня с каких пор.              — И какого же рода эти слухи?              — Ну... удалось вытащить пару сводок о том, где могут — только могут — храниться Регистрационные книги.              По спине прошлась волна холодного пота, уравнивая температуру тела с окружающим воздухом. Дыхание замерло на ту долю секунды, что её взгляд метнулся к другому краю дивана, к слегка промятому островку обивки, на котором никто не сидел уже вот как два года.              Клубок напряжения, до этого казавшийся лишь игрой разума, собрался комом в горле, вызывая приступ тошноты.              — Вот... как.       Ещё не поднимая глаз, Гермиона уже знала, что он смотрит. Чувствовала взгляд на себе, медленно считывающий каждое выражение, и от этого ей хотелось отвернуться, спрятаться за волосами, свитером или чем-то ещё, лишь бы Поттер не сканировал её с подобного рода тщательностью.              — Всё нормально?              Нет.              — Да, — всё ещё звучащее как «нет».              Всё не было «нормально» или «в порядке» — и она сама тоже не была «нормально» или «в порядке».              — Что будете... делать с этим?              Дыши, Гермиона, дыши.              — Я же сказал — только слухи.       Да чёрт бы его побрал.              Её взгляд взметнулся одномоментно с каким-то давно забытым и обжигающим грудь чувством. Недоверие, смешанное со злостью и чем-то ещё, что медленно грело кровь в венах.              — То есть «ничего»?..              — Гермиона, у нас...              — Вы ничего не собираетесь с этим делать?!              Крик, вырвавшийся с её горла, казалось, шокировал всё окружающее пространство, перекрыв собой даже до сих пор не утихший за окном ливень. Гарри смотрел на неё, моргая, будучи явно сбитым с толку, и сигарета медленно тлела в его замершей руке. На его лице даже мелькнула тень удивления, прежде чем он спрятался — вновь — за отведенным взглядом.              — Мы не можем позволить себе растрачивать силы на слухи, — он явно сдерживался. Подбирал слова, чёрт его подери. — Слухи ходят каждый день.       — Не каждый день они могут помочь выйти на пропавших.              — Гермиона, отправляй я кого-то вынюхивать каждый слух, люди бы уже закончились.              — Тогда отправь меня.              — Гермиона...              — Да брось! Я ничего не делаю здесь!              — Гермиона, дело...              — Ли и сам справится! Я могу быть поле...              — Гермиона — нет, — Поттер оборвал её на полуслове.              Воздух замер в лёгких под взглядом зелёных глаз, и, пока она пыталась продышаться, пытаясь удержать внезапно выступившую влагу на глазах, Гарри продолжил, в свою очередь со вздохом опуская плечи.              — Дело не в том, что ты нужна здесь. А в том, что ты ничем не поможешь там. Я не буду никого отправлять на эту миссию, у нас нет на это никаких ресурсов.       Зачем тогда ты это всё мне говоришь? Зачем?              Сердце упало обратно внутрь грудной клетки так же стремительно, как и начинало из него рваться. Собственное тело вдруг показалась неудобным и непомерно тяжёлым, и Гермиона осела обратно — в порыве эмоций она в какой-то момент уже начала привставать.              — Что ты имеешь в виду? — на самом деле, ей не хотелось этого знать. Правда, не хотелось. Хотелось, чтобы Гарри снова отвел глаза и сменил уже тему, лишая её необходимости анализировать происходящее.       А ещё лучше, чтобы взял слова обратно и не тревожил её сердце ненужными надеждами.              Но он не сделал ничего из этого. Его глаза смотрели на неё неотрывно, и всполыхи молний металлом отблескивали в них.              — Я имел в виду именно то, что сказал, Гермиона. Ты останешься здесь, для собственной безопасности — и общего блага.              Это не должно было быть так больно, но тем не менее стало. «Общее» надавило ей на грудь, а «благо» вошло лезвием точно между рёбер, заставляя её на мгновение захлебнуться воздухом.              Третий собеседник — молчание — вновь вернулся к ним и приселорядом с Гермионой на диван, сложив ручки и переводя взгляд между участниками этого недо-разговора. Ей даже показалось, что она ощутила, как мягкая обивка промялась под весом нежеланного гостя, но поделать с этим ничего не могла. Едва начавшаяся ссора утихла и угасла, задушенная попыткой не-поссориться. Безуспешной, конечно — трудно просто отпустить слова о том, что тебя считают обузой. Гарри вовсе не обязательно было это озвучивать, от него хватило одних этих неаккуратных слов и невыносимо пронзительного зелёного взгляда, слепящего своей откровенностью.              Этот разговор даже не походил на беседу с Ли накануне, потому что тот никогда не позволял себе оценочных суждений. Принимая, он не воспринимал. Его мнение было всегда честным и сухим, оставляющим почву для собственных выводов — и Гермиона успела забыть, что бывало иначе. Что иногда чужой взгляд может слепить до боли, до слёз.              — Ладно.              Собственный голос показался ей глухим, когда она встала с дивана, хватаясь за чашку так, словно та могла помочь ей справиться с происходящим. Она нарочно избегала взгляда Поттера, потому что знала наверняка, что найдёт в нём: неизменное сочувствие и немые извинения — и ей резко вспомнилось, как осточертели ей все эти разговоры, что несли в себе окончание в духе «мне жаль, что тебя это задело». Да, её это задевало — всё это — и ей уже откровенно надоело делать вид, что это не так.       Как и не так она представляла разговор со старым другом, неделями ожидая, что в назначенный день увидит на пороге именно его — совсем не так.              — Я пойду спать.              — Гермиона...              — Спокойной ночи, Гарри, — свои слова и решение она подчеркнула плеском чая в раковину и гулким ударом кружки о столешницу рядом. И, не оставляя Поттеру простора для малейшей реакции и слов, она вышла из кухни.              Коридор, в котором, как казалось ей накануне, можно было заблудиться, сейчас показался узким и вытянутым, становясь отличным путём для побега от Гарри, его неаккуратности и всего того, что этим порождалось. Проходя мимо двери Ли, она едва обратила на неё внимание, лишь мельком отметив слабый лучик света, что пробивался из-под неё — он опять отгородился от мира за стеной из бумаг и одиночества. И ей бы зайти к нему, да обсудить всё, что сказал Гарри, но нутром Гермиона понимала, что там-то ей точно не встретить ни поддержки, ни эмпатии. Честность Ли перед ней была краеугольным камнем, неизменной, но то и дело ранящей своей непреклонностью.              Ей даже не хотелось в архив — не сегодня. Не после свежих сводок, от которых старые статьи начинали отдавать нафталиновой вонью. Хотелось тишины и спокойствия, найти угол и забиться — забыться. Зарыться за чем-нибудь, за испещренными заметками замаранными листами, пропитанными чернилами; за душным тонким покрывалом, что едва грело ночью и заставляло покрываться испариной под утро. Затереть себя в пространстве во что-то неясное и неназванное, лишённое проблем и чужого осуждения. Гнать мысли об ошибках, чужих или своих собственных, и просуществовать хоть немного в вакууме, лишённом болезненности.       

      Прочь от наступающего на пятки, снедающего душу чувства вины.

      

      Прочь от воспоминаний, мыслей и прошлого.

      

      Прочь от болезненного и беспощадного настоящего.