Грошовые ужасы: Крупная рыба

В острой палате крепко пахло уксусом и можжевельником — строгие порядки главной медсестры повсюду оставляли особый парфюмерный шлейф. За единственной задернутой ширмой что-то шуршало, поскрипывало, слышался негромкий смех. — Вы решительно не оставили мне иного выбора. — Да ладно, чего уж там. Просрал коня и просрал. Арсений отдернул занавеску: госпитальный художник восседал с ногами на кровати напротив своего нового друга. Конюший угрюмо разглядывал шахматную доску у себя на коленях, покусывая пучок усов. — Вы снова тут, — с напускной строгостью скрестил руки на груди доктор. Бреганов быстро опустил ноги на пол и моляще указал на доску. — Всего пару партий, и я уйду. Прошу, в госпитале невыносимо скучно. — Ты хоть с голой жопой днями не лежишь, — буркнул конюший, мягко сгоняя с доски знакомую крысу. Лариса юрко уворачивалась от смуглых пальцев, лавируя между фигур. — Она у вас из якобинцев, — заметил Арсений, глядя, как крыса пытается отгрызть навершие у королевы. Бреганов отобрал у зверька фигурку и бережно почесал питомицу за ухом. — Всем нужны трофеи, — умиленно усмехнулся художник. — Так вы не против, доктор? Арсений покровительственно махнул рукой и прислонился к стене у окна, с интересом изучая расстановку фигур. Отец говорил, что по стилю игры можно понять характер соперника, его темперамент и даже политические убеждения. Сам Арсений не был таким уж знатоком шахмат, но даже его скромных познаний хватало, чтобы понять: шансов на победу у конюшего не больше, чем у крысы, решившей бросить вызов монаршей чете. Барба сосредоточенно хмыкнул и передвинул ладью на белую клетку. Бреганов ликующе возвел глаза к потолку. — Королева на a5. Шах и мат. Счет один-один, еще партию? — Ну а то. Играем до двух побед. — Может, вы хотите поучаствовать, доктор? — художник сгреб фигуры одной рукой, придерживая другой неугомонную крысу. — Я с радостью дам вам возможность сделать первый ход. — Э, нет, Саш, — цыган азартно потер сухие ладони и принялся расставлять по местам пешки. — Ты сначала мне продуй, а потом ходи там с кем хочешь. Арсений поднял в успокаивающем жесте руки. — Увольте, вовсе не претендую на ваше первенство, я здесь совершенно с иной целью. Вы приняли решение по поводу операции? Конюший издал странное фырканье, словно лошадь, которой в ноздри попала вода. — Принял. Давайте эфир, чего ради мучиться? А помру, так хоть не обоссавшись от боли. — Весьма разумные доводы, — вежливо оценил Арсений. — Я найду свободное время в операционной и пришлю к вам медсестру. — Пешка на e4, — промурлыкал художник, не отрывая взгляда от доски. Барба снял очки, протер их краем шерстяного одеяла и снова водрузил на нос, сморщенный в задумчивой гримасе. Решительно передвинул слона вперед и удовлетворенно кивнул. Бреганов наклонил голову, изучая новый расклад. — Необычный ход, — заметил Арсений. — Часто играете? — Мастер Амарян большой охотник до шахмат. А остальная прислуга — тупее пробки, вот мы с ним и коротали зимы за игрой. Раньше коротали. — Раньше? — Да, еще когда под Эдинбургом жили. Эх, было времечко… В Шотландии ж за лошадьми ходить — одно удовольствие: крепкие, ладные, травы кругом по яйца — и мне, и коню. А Лондон этот ваш… Пыль, гарь, срань, бабы страшные, как селедки. Но ничего не попишешь: дела тут у мастера, глаз да глаз за ними нужен. Арсений оживленно повертел в пальцах карандаш: похоже, конюший был расположен к приятельской беседе. Может, игра увлечет его ровно в той мере, чтобы сболтнуть что-нибудь полезное? — Вы про корабль на Собачьем острове? Господин Амарян рассказывал о нем в клубе. Смуглая кожа старого цыгана вмиг посерела, покрываясь пятнами, заметными даже под густой бородой и очками. — Про него, черт бы побрал. — Вам не нравится «Грейт-Истерн»? — Ну к лешему эту махину, — пробормотал он, поправляя упавшую фигурку. — Сам там не был и вам не советую. — Скажете тоже, — усмехнулся Арсений. — Я понимаю, масштабы корабля могут пугать, но все же… — Он проклят, — неожиданно выпалил конюший, сверкнув угольками глаз из-под очков. Карандаш выскользнул из рук Арсения и с мелодичным перестуком покатился по каменному полу. Он чертыхнулся и опустился на корточки, запуская руку под койку. Над головой раздался заговорщицки зловещий голос конюшего. — Мастер Амарян не должен был его строить, это черное, злое место. Люди там помирают, а потом воют призраками по ночам. Арсений вскинул голову. — Помирают? Кто? Что вы слышали об этом? — чересчур быстро, с нажимом выпалил он и тут же мысленно выругался: нахватался у Шастуна дурных манер и привычек. Барба, не обращая внимания, наклонился ближе и понизил голос до хриплого шепота: — Я сам слышал, как корабль воет по ночам, что тот раненый зверь… Точно призраки! Арсений разочарованно цокнул и поднялся с колен. Сельские суеверия. Злокачественная опухоль на теле доказательной медицины, образования, а теперь еще и детективного дела. — Полагаю, здесь вам бояться нечего, — Арсений успокаивающе похлопал цыгана по плечу. — Вы в надежных руках. Он ободряюще улыбнулся художнику и направился к выходу. Надежда на свидетеля не была слишком уж серьезной, но все же беседа оставила привкус разочарования. Бреганов за спиной тихо и многозначительно откашлялся, и Барба обреченно вздохнул. — Доктор, вы это… звиняйте, если чего не так, — послышался вдруг бурчащий голос. Арсений удивленно обернулся: заметно успокоившийся цыган блестел черными глазами из-за очков, поглаживая крысу. Так и не разобрать под бородой, шутит или всерьез говорит. — Прошу прощения? — переспросил Арсений. — Звиняйте, говорю, если задел тогда, третьего дня, — конюший перевел взгляд на художника, и тот одобрительно кивнул. — Я не со зла. Мне с животными, знаете, как-то попроще. Арсений усмехнулся. — Ну а мне — с мертвыми.

***

Маятник напольных часов погружал и без того дремотную гостиную в отупляющий сон. Откуда-то из кухни доносились скребущие звуки угольной пасты по медной посуде и терпкий запах винного уксуса. Матвиенко принес ежедневную почту, не промолвив ни слова, и отсел к камину с газетой. Арсений бегло просмотрел корреспонденцию: одно письмо из трастового фонда (вряд ли что-то серьезное), приглашение от Амаряна на крикет завтра (это интересно), пара рекламных проспектов. Записки от Антона не было. — Это все письма? — нахмурился он. — Все, что пришли с почтальоном, — произнес Матвиенко и поднял газету повыше. Арсений прищурился, вглядываясь в первую страницу «Таймс»: номер был вчерашний. — А были те, что пришли не с почтальоном? Камердинер молча поднялся, нехотя выложил на стол небольшой клочок бумаги и демонстративно вернулся в кресло. В записке знакомым аккуратным почерком значилось: «Паб «Вужыны кароль». Сент-Джайлс, Чейз-стрит, семь вечера». Арсений укоризненно посмотрел в спину Матвиенко. — Прячешь от меня личную почту? — Ради твоего же блага. — Как это понимать? Цок — шурх — цок — шурх. Маятник и звуки с кухни выстроились в равные доли, сменяя друг друга в зловещем гипнотическом ритме. — Мне в самом деле нужно пояснять? — склочно поинтересовался камердинер, не оборачиваясь. — Темза, подпольные бои, теперь ирландский паб в самой клоаке Лондона. Что дальше? Арсений подвинул поближе чернильницу. Тон и слова Матвиенко напомнили ему об Аскоте — пожалуй, пора уже отписаться с чем-нибудь отцу. — Это череда непредвиденных обстоятельств и нелепых случайностей. — Каких случайностей, ты сам изо дня в день таскаешься в Уайтчепел! — Это моя работа. — Твоя работа — в пяти минутах от дома! — вдруг вскочил на ноги камердинер. Арсений вздрогнул. — На тебе лица нет: толком не спишь, не ешь, дома почти не бываешь. Каждый день то в грязи, то избитый, то выряжен черт знает во что! Арсений окунул перо в чернильницу. Кончик пера дрогнул, озаглавив приветствие к отцу легкомысленной завитушкой. — Меня не покидает ощущение, что ты хочешь что-то сказать, но все ходишь вокруг да около. Матвиенко приблизился к столу. Руки камердинера дернулись в череде гневных ломаных жестов. — Ты… Ты запустишь свою карьеру, — голос Матвиенко напряженно дрогнул, будто бы вильнув в сторону в последний момент. — Вздор, в госпитале для меня ничего не поменялось. Цок — шурх — цок — шурх. «Исследование продолжается прежним ходом, господин Амарян будет рад узнать, что его подопечный скоро пойдет на поправку…» — Ты слишком часто пропадаешь в Ист-Энде. — У меня там приятели, — Арсений лихо чиркнул пером, оставляя небрежную полосу. Раньше он бы, вероятно, переписал письмо заново. — Мне не нравятся такие приятели, — сквозь зубы проговорил камердинер, оставляя следы от пальцев на полированной поверхности стола. — Мне они нравятся. — Они или он? — Ты видишь то, чего нет, — коротко отрезал Арсений, поднимая на Сережу твердый взгляд, обозначающий «спор окончен». Он почти никогда не разыгрывал карту «хозяина», общаясь с Матвиенко на равных и послушно принимал советы, наставления, даже указания. В повисшем молчании Арсению казалось, будто мочалка судомойки скребет себе дорогу наружу прямо из его черепа. — Ты же помнишь, чем все закончилось в прошлый раз? — тихо произнес Матвиенко. Кончик пера замер над запятой. Аккуратные строки пошли волнами перед глазами. «Прошлый раз». Снова «прошлый раз». Спустя годы и годы — чертов «прошлый раз». — Это другое, — глухо произнес Арсений, ощущая ледяную руку страха на горле. — Безусловно другое. Тогда отец просто забрал тебя из школы. А сейчас могут и повесить. Голос камердинера сорвался, уходя в сиплый шепот. Арсений упрямо поднял голову, сжимая зубы. — Меня не в чем обвинить. — Он полицейский. — Не такой, как остальные. — До тех пор, пока не попытаешься залезть к нему в штаны. — Боже правый, что ты несешь! — Арсений вскочил, опрокидывая чернильницу и отчаянно краснея. Крик взмыл к потолку и зазвенел в хрустальных каплях на потолке. — Что ты… Как ты вообще мог подумать… Я… Я же не самоубийца! — Отрадно слышать! — И не собираюсь делать ничего подобного! — Я бы тоже на твоем месте не стал! Скребущие звуки на кухне прекратились, цоканье маятника притихло — весь дом точно прислушивался ко вспыхнувшей ссоре. Арсений понурил голову, глядя, как чернильная лужа пожирает строки письма и сползает на столешницу. — Но я обещал помочь ему. Матвиенко почесал в затылке, достал карманные часы и сосредоточенно нахмурился, что-то подсчитывая пальцами в воздухе. — Еще пара часов есть. — Ты о чем? Камердинер прижал чернила обеденной салфеткой, сгреб весь мусор вместе с мокрыми страницами и аккуратно поднял со стола. Огонь в камине радостно зашипел, впиваясь в свежую добычу. Матвиенко придирчиво осмотрел руки: на пальцах не осталось и пятнышка. — Если ты твердо надумал пустить свою жизнь под откос, я хотя бы попытаюсь поймать тебя у края обрыва. Сент-Джайлс, говоришь? Я поеду с тобой.

***

Слегка поддатый кучер доехал до развязки на Севен Дайлс и притормозил, наотрез отказываясь ехать дальше хотя бы еще один фут. К счастью, идти до паба оставалось совсем немного. Матвиенко всю дорогу упорно молчал, но его взгляд из-под нахмуренных бровей, брезгливо провожающий сваленных у обочины бродяг, говорил красноречивее любых слов. Антон ждал на входе, мрачно разглядывая висящую на одном гвозде деревянную вывеску с тощей облупленной змеей в короне. Сквозь мутное оконное стекло паба доносился гул голосов, низкий пьяный смех и глухой стук кружек о деревянные столы. Завидев Матвиенко, Антон неуютно повел плечами. — А дворецкого ты зачем взял? — Я камердинер, — злобно прошипел Сережа. — Он камердинер, — эхом отозвался из-за его спины Арсений. — Хорошо, зачем ты взял камердинера? — Чтобы ботинки держать, когда вы пьяные в Темзу полезете, — язвительно скривился Матвиенко. — Чего сразу пьяные, — буркнул Антон и налег на латунную ручку — тяжелую, старую, отполированную тысячами пальцев так, что в ней можно было рассмотреть собственное отражение. Голоса в пабе мгновенно стихли, десятки пар острых глаз, блестящих из-под смятых кепи и шерстяных платков неприязненно вцепились в чужаков. Антон едва заметно ссутулился и шагнул к барной стойке. Деревянные половицы, истертые до черноты, устало скрипнули под подошвами ботинок. Плотный низкий бармен с отекшими глазами бассет-хаунда поднял голову и подозрительно свел брови. — Что надо? — Три эля, — Антон деловито присел за стойку, Арсений последовал его примеру, нехотя подставляя спину сверлящим взглядам завсегдатаев паба. — Два, — недовольно вмешался Матвиенко, присаживаясь справа от Арсения. — Мне воду. Бармен выставил на стойку две кружки, наполненных темно-янтарной жидкостью, и обычный стакан с водой. Матвиенко осмотрел его на свет газового рожка и брезгливо отодвинул в сторону, издав утомленное цоканье. — Какой у нас план? — спустя пару неуютных минут вполголоса спросил Арсений, барабаня пальцами по острым вмятинам-шрамам на дереве — следам от лихого ножа. — Будем «рыть подкоп». Сидеть, пить, осторожно спрашивать, — так же тихо ответил Антон, отпивая из кружки. — И надеяться, что кто-нибудь из этих алкашей на синем глазу сболтнет нам про девчонку. Арсений обернулся и украдкой оглядел посетителей. Угловой стол облюбовали игроки в карты — крепкие коренастые мужики то и дело оглашали паб раскатистым хохотом и криками «Леня, ебанырот, ну опять двойка и семерка!» У затянутого сажей и грязью окна музыканты немелодично перебирали струны скрипки и клавиши инструмента, отдаленно напоминавшего маленькую шарманку. За соседним столиком, нахохлившись, потягивали темный портер несколько взъерошенных блеклых девиц и полусонная щуплая старушка в съехавшем набок чепце. — Что-нибудь выжал из прислуги хозяина? — поинтересовался Антон и осушил кружку наполовину. Арсений сделал осторожный глоток — эль был на удивление неплохим. — Ничего дельного, — с досадой признался Арсений. — Конюший чуть ли не крестится от упоминания «Грейт Истерна», уверен, что там умирают люди, но лишь потому, что слышал оттуда… стоны привидений. — Небогато, — крякнул Антон и покосился на бармена. Тот не сводил бесцветного взгляда с чужаков, словно ожидая, когда те отдадут посуду обратно. — Слушай, парень. А Анютка давно заходила? — забросил наудачу удочку Антон. — Понятия не имею, о ком ты, — глухо отозвался бармен, сплевывая на пол коричневую от табака слюну. Антон толкнул локтем в бок соседа и многозначительно потер пальцы. Арсений вздохнул и выложил на стойку два шиллинга, игнорируя возмущенный клокочущий звук по другую руку. — Покопайся еще в памяти, — Антон протянул монеты вперед, звучно прочирив ими по стойке. — Девчонка Мазура, клепальщика с Собачьего острова, часто ошивается у вас тут. Бармен пожал плечами и стащил монеты под стол. Те весело звякнули в жестяной банке. — Будет задаток за пойло. Не знаю, о ком ты. Матвиенко издал негромкий короткий смешок. — Боже, какое удовольствие наблюдать за работой столичной полиции. И ты этим занимаешься каждый вечер? — он скептически посмотрел на Арсения. Антон с шипением метнул в камердинера злобный взгляд, но было поздно. — Полиции? Ты пилер, что ли? — сощурился бармен, повышая голос. Арсений затылком почувствовал, как по ним снова заскользили глаза и уши посетителей. Между столов побежали шуршащие возмущенные шепотки. Антон выпрямился, с вызовом вскинув голову. — А если и так? Бармен устало потер полотенцем затылок и напряженно выдохнул, надув щеки, словно на него свалилась непосильная внеурочная работа. Тяжело подошел к стене возле стойки бутылок и трижды постучал кулаком в деревянную резную панель — та отозвалась полым стуком. За стеной послышался шорох, приглушенное бормотание и, наконец, шаги. Голоса в пабе вдруг разом притихли — все посетители как один спрятали носы в свои стаканы. Даже картежники умолкли, настороженно отложив новую раздачу. — Ты знаешь, чей это паб? — безразлично уточнил бармен. — А стоит знать? — Не помешало бы, — послышался презрительный голос из темноты коридора. Арсений выглянул из-за спины инспектора и воодушевленно поднял брови: из подсобки появились четверо уже хорошо знакомых ему ирландцев. Правда, радость быстро угасла: чуть помятые после ламбетской драки Горох и Заяц доброжелательно ухмыльнулись знакомым, но их приятели не спешили привечать непрошенных гостей. — Ты хозяин? — Антон удивленно поднялся со стула, пряча руки в карманы. — Мы, — от жесткого голоса веяло морозом и грядущими неприятностями. Арсений быстро окинул взглядом зал: трое на четверых, и это не считая остальных ирландцев в пабе. Если дело дойдет до драки, можно не сомневаться: даже старуха в чепце проснется, чтобы огреть кого-нибудь из чужаков стаканом. — Шевелев, да чего ты, они ж свои, — пихнул в плечо товарища Горох. — Это ж тот доктор, которого мы домой подвозили, помнишь? — И его пилер, который Зайца в тюрьму упек и повесить собирался. В каком, блять, мире они свои? — процедил сквозь зубы ирландец. — Да я не в обиде, Шев, — отозвался Заяц и радостно помахал криво забинтованной рукой. — Дароў, начальник, как жизнь? — Привет, бездельник, — Антон пошевелил разбитым носом. — Работаю, как видишь. — Работаешь… — Шевелев указал рукой на дверь. — Иди работай в другом месте. Это приличное заведение. Матвиенко фыркнул, даже не стараясь понизить голос, и ирландцы дружно смерили его недобрыми взглядами. Заяц с хрустом сжал кулак здоровой руки. — Мой друг хотел сказать, что нам не нужны проблемы с полицией, — быстро поднял ладони в примирительном жесте четвертый ирландец — тихий парень в самом приличном костюме. Арсений никак не мог вспомнить его имя, но ощутил прилив благодарности. — Если у вас есть вопросы к нам, мы с радостью обсудим их в другом месте. А здесь люди отдыхают. — Вот и мы просто отдохнуть пришли, приятель, — с натянутой улыбкой протянул Антон, сжимая кулаки в карманах. Шевелев брезгливо скривился и пожевал губами. Угрозы угрозами, но ввязываться в открытую драку с инспектором полиции, несмотря на все численное преимущество, он явно не спешил. Бросив по очереди взгляд на товарищей, Антона, бармена, ирландец вдруг недобро осклабился. — Отдохнуть так отдохнуть… Значит, надо выпить за знакомство. Верно, приятель? Шевелев щелкнул пальцами, и бармен с пугающей быстротой выставил на стол стакан на полпинты, доверху наполненный жидкостью цвета сильно разбавленного чая. Тишина в пабе стала плотной, почти осязаемой. — Пей. Антон нерешительно оценил количество выпивки — такой объем ирландской сивухи грозил влегкую свалить с ног на месте. Но спорить не рискнул и под буравящим тяжелым взглядом Шевелева поднес стакан ко рту. — Остальные тоже. Арсений испуганно глянул на еще два стакана, мгновенно появившиеся на стойке. Он никогда не был мастером по крепкой выпивке, а эта и вовсе доверия не внушала. Жидкость отдавала дешевой сивухой, обжигая одним только запахом. Боже, дай дожить до утра. Арсений резко выдохнул, зажмурился и опрокинул стакан. В желудке будто расплескался жидкий свинец, перед глазами поплыли звезды. Где-то рядом согнулся и закашлялся в спазме Антон. — Я сказал, пей, — послышалось над головой. Арсений повернулся и сквозь пелену выступивших слез увидел нетронутый третий стакан на стойке. Матвиенко стоял все так же прямо, не шелохнувшись. — Я не пью, — спокойно заявил он. Ирландцы хмуро переглянулись. — Сережа, нас сейчас будут бить, лучше выпей, — просипел сквозь сивушную гарь Арсений. — Я не пью, — упрямо повторил Матвиенко, чеканя каждое слово. — Что, брезгуешь ирландским виски? — Любым виски. Шевелев опасно сощурился и подошел вплотную к камердинеру. Ирландец оказался выше его на голову, но и это не могло стереть с лица Матвиенко надменную гримасу. — Тогда танцуй, — процедил ирландец. — Или брезгуешь любыми бабами тоже? Матвиенко повернул голову в сторону молодых девушек за столом. Ирландки, похожие на стайку взъерошенных воробьев, опасливо вжались в стену. — Отчего же. Он бросил небрежно снятые перчатки на стол, обогнул центральную деревянную сваю и протянул руку темноволосой молодой девушке в клетчатой синей юбке. Та вопросительно посмотрела на хозяев паба и положила на протянутые пальцы дрожащую маленькую ладошку. Взгляды всей публики паба разом обратились к необычной паре. Матвиенко вывел испуганную девушку в центр зала, галантно склонил перед ней голову и аккуратно подхватил за талию, тщательно скрытую за огромной шерстяной шалью. Музыканты ударили по струнам, наполняя комнату залихватской мелодией, и пара закружилась в каком-то веселом незнакомом танце. По залу поползли удивленные взгляды и ухмылки. Горох пихнул в бок Зайца, и друзья быстро присоединились к танцующим, подхватив по пути двух вмиг раскрасневшихся девиц. — Ты не говорил, что он так умеет, — над ухом послышался изумленный голос Антона. — Я и не знал… — растерянно и восхищенно протянул Арсений, глядя на то, как Сережа улыбается своей смущенной партнерше, мастерски уворачивая ее в виртуозном пируэте от других, менее ловких, пар. Паб мгновенно преобразился: снова зазвучал смех, звон стаканов, радостные визги девиц, словно все посетители старались наверстать упущенное веселье и не дать вернуться удушливой напряженной тишине. Шевелев недовольно скрестил руки на груди, скептически разглядывая танцевальную вакханалию, в центре которой лихо выплясывал Сережа со своей партнершей. — Ладно, оставайтесь, — неохотно протянул ирландец Антону. — Но никаких драк, никакого шмона, никаких вопросов. — Один все же есть, — быстро выпалил инспектор. — Мы ищем одну девушку, зовут Анна. — Мы тут что, по-вашему, в одном таборе все живем? — скривился Шевелев, раздраженно отправляя бесхозный полный стакан по стойке прямо в руку бармена. — Таких девок — по десяток на улице. — Она невеста Кирилла Мазура. Может, его вспомнишь? — Знакомое имя… Это тот мошенник из Ламбета? Ублюдок, десять фунтов нам должен, — Шевелев презрительно сплюнул на пол. — И что, старый хер жениться собрался? — Не он, его сын. Только уже не собирается — всплыл мертвым в Темзе три дня назад. Шевелев провел рукой по стойке, стряхивая на пол расплескавшийся виски. — Ну а нам-то что до того? Антон нетерпеливо шагнул вперед. Поднял руку, будто хотел схватить упрямого ирландца за куртку, но быстро опустил, опомнившись. — Дело нешуточное, пойми. Парня убили и скинули в реку. Ирландец закатил глаза. — Вот это новость, в Сент-Джайлсе все аж пивом подавились. — Но он был дорог девушке из ваших! — горячо вмешался Арсений, досадуя на неповоротливый язык: мысли бежали быстрее слов. — И она наверняка любила его! Вы же тут все друг другу братья и сестры, стоите друг за друга горой. Если уж не справедливость, то хоть это в Сент-Джайлсе должно иметь какое-то значение! Шевелев закусил губу. Арсений бросил украдкой взгляд на Антона и уловил ободряющий кивок, согревающий не меньше сивушного пойла. — Ладно, — буркнул ирландец. — Я ее не помню, но девчата должны знать. Но вы к ним не лезьте, сам спрошу. Он угрожающе ткнул пальцем на Антона, и тот поднял руки в капитуляции. Ирландец кивнул бармену. — Налей парням еще. Они наши гости.

***

Время шло, а новостей все не было. Ирландцы все же отыскали адрес Анны и даже послали к ней чумазого лохматого мальчишку, но девушка, похоже, не слишком торопилась. Антон и Арсений переместились за угловой стол, Сережа исчез в толпе картежников, а весь остальной зал наполнился криками и веселой музыкой. В разных уголках то и дело вспыхивали, как порох, стихийные пожары давних перепалок. — Ці ты здурнеў? Рагачоўская?! С каждым новым бокалом джина хозяева паба смотрели на инспектора чуть благосклоннее. Примерно к третьей пинте четверка дружно оккупировала их стол и немедленно затеяла с Антоном спор, переходя от обсуждения цен на хлеб к жалобам на проклятое британское правительство и обратно. Время от времени в толпе мелькал темный взгляд Матвиенко. Но убедившись, что беспутный хозяин не творит ничего безрассудного, камердинер возвращался к игре в карты. Арсений пригубил какой-то крепкий алкоголь, больше для вида, чем из желания что-либо пить — в голове и так шумел приветственный бокал. Покосился на руку Гороха без указательного пальца. — На фабрике потерял? — Ага, у станка с двумя тузами, — рассмеялся ирландец. Заяц, чуть покачнувшись, проехался грифелем карандаша по столу. — Ты ск’зал один к пяти или к пятидесяти? Арсений мягко отобрал у Макса бумагу и быстро набросал рецепт. — Один к пятидесяти. Не меньше, иначе обожжешь все лицо. Купить можешь в аптеке или галантерее. Разведи водой и обработай раны. Только не из Темзы, бога ради. Заяц рассеянно покивал и сунул бумажку в карман. Затем с умиленной улыбкой и болезненным энтузиазмом похлопал Арсения по щеке, с трудом выполз из-за стола и двинулся в сторону бармена. — Я пр’слежу за ним, — икнул Горох, с не меньшей силой опустил ладонь на ухо доктору, по-братски потрепал его по волосам и двинулся за товарищем. Арсений потер пострадавшую от ирландского дружелюбия половину лица и усмехнулся. — Да пойми ты, собственность имеет как права, так и обязанности. И вот из-за пренебрежения к обязанностям и выходит болезненное состояние, фух, общества. Арсений с удивлением повернулся к Антону, сидящему рядом. Казалось, алкоголь не производил на инспектора ровно никакого эффекта, кроме того, что его речь стала в два раза быстрее и эмоциональнее, а интеллект выдавал какие-то невиданные до этого глубинные познания и словарный запас. Шевелев нахмурился, пытаясь переварить витиеватую фразу, но устало махнул рукой и утащил своего тихого напарника (Гаус — Арсений все же вспомнил его имя!) в шумный зал. Антон довольно ухмыльнулся, закачался и уткнулся лбом в плечо Арсения. — Я его победил, — послышался сонный голос. — Не знал, что ты разбираешься в мировой политике, — улыбнулся Арсений, поглядывая сверху на кудрявую макушку. — Не разбираюсь, — помотал головой Антон, не отрываясь от чужого плеча. — Но если девчонка не придет через час-другой — смогу выступить в Парламенте. — И справишься лучше большинства ныне заседающих. Антон тихо засмеялся в плечо. Низкий смех пополз по шее, просачиваясь патокой в затуманенный алкоголем разум. Арсений закусил губу. Хорошо бы убрать эту кудрявую голову от греха подальше. — Обслюнявишь мне сюртук — заставлю купить новый, — Арсений мягко отстранил инспектора рукой в сторону спинки барной скамейки. Аккуратно подложил другую под затылок — Антон снова опасно качнулся. Пальцы зарылись в чуть влажные кудри, и Арсений замер. Ужасная была идея. Над головой раздался тихий треск горелки — от грязного дешевого масла пламя постоянно вспыхивало и дрожало. Арсений завороженно посмотрел на пляшущий отблеск света, который то прятался за воротничок рубашки Антона, то скользил к уху в обрамлении завитков волос. — У тебя руки холодные, — улыбнулся Антон, не открывая глаз. Арсений вздрогнул, выныривая из бушующего, как лесной пожар, наваждения. — Здорово. Арсений отдернул ладонь, и Антон поморщился от удара затылком о деревянную планку. — За что? — недовольно пробормотал он, потирая голову. Арсений не ответил, сжимая переносицу и глубоко дыша в сложенные ладони. Лучше не стало. Пальцы пахли табаком и чем-то волнующе терпким. Чем-то из его порочных фантазий. Пахли чужой кожей, к которой он только что прикасался. По телу прокатилась волна возбуждения, казалось, осязаемая даже с улицы. Он нервно застучал ботинком по полу. В толпе людей почудился чей-то острый взгляд, еще один, еще… Казалось, весь паб глядит сейчас только на него. — Черт, надо было спросить ребят и про Усовича, — поморщился Антон, тяжело выпрямляясь. Боже, прошу, помоги мне. — Арс? — теплая рука легла на спину. — Ты в порядке? Арсений до боли закусил губу. Он совершенно не в порядке. Не в порядке с самого рождения, до самого основания. Алкогольная одурь расплывалась омерзительной слабостью по телу. Казалось, его сейчас вывернет от самого себя. — Эй, ты чего? — Антон наклонился и обеспокоенно заглянул ему в глаза, остановившись в каких-то паре дюймов от лица. Арсений застыл, затаив дыхание, не в силах отвернуться. Звуки притихли. Казалось, даже хриплые стоны струн размылись в пустоте. Сердце пробивало дорогу наружу с таким отчаянием, что должно было оставить вмятины на рубашке. Боже, помоги! Тишина. Арсений ошалело глядел на встревоженные пьяные глаза, растрепанную влажную челку, чуть раскрасневшиеся от духоты паба губы и щеки. Неприлично долго, отвратительно долго. Антон слишком догадливый. Он сейчас все поймет. Вот сейчас… Резкий скрежет ножек стула о деревянный пол выбил Арсения из тошнотворного забытья. Он вздрогнул и огляделся вокруг. Паб шумел и дальше, не замечая ничего. Шевелев на стуле напротив деловито прикуривал папиросу. — Я придумал, что тебе ответить, — ткнул он пальцем в Антона. Инспектор усмехнулся и приглашающе развел руками. Арсений потеряно захлопал глазами. Похоже, кровавый опустошительный ураган пронесся, не успев выйти за рамки его головы. Не зацепил никого из случайных свидетелей. Не ранил никого из неслучайных виновников. Никто ничего не заметил. — Прошу прощения, мне… — он поспешно выскользнул из-за стола, и, не разбирая дороги, скрылся в первом попавшемся открытом дверном проеме. Голова шла кругом, перед глазами плясали размытые тени. Или в коридоре просто нет света? Арсений, тяжело дыша, прислонился спиной к стене и отчаянно сжал лицо ладонями. Ради всего святого, за что ему это? — Надеюсь, вы не собрались здесь молиться? — послышался из темноты вежливый голос. Арсений вздрогнул и присмотрелся: в полумраке воспаленного сознания он и не заметил, как прошел мимо Гауса. Ирландец внимательно изучал гостя, загораживая вход в подсобку. — Н-нет, — замотал головой Арсений. — Конечно же нет. Гаус усмехнулся и сцепил руки в замок. — Не подумайте, что я против. Просто не считаю, что затея увенчается успехом. Вокруг столько папистов — Господь попросту не разберет ни слова из вашей молитвы. Из темного проема за спиной ирландца послышался стальной стрекот типографской машины и шелест бумаг. Молодой мужской голос надиктовывал отрывистые строки: «Дзецюкi! Мінула ўжо тое, калі…» Гаус осторожно прикрыл дверь и внимательно посмотрел на доктора. — У вас все в порядке? — Да, благодарю, — Арсений встряхнул головой и выдавил подобие улыбки. Сердце все еще заполошно колотилось, как после бега. — Пожалуй, крепкий алкоголь — все же не мое. Гаус пожал плечами. — Ничего личного. Шев не любит чужаков, тем более англичан. Но это вы и сами должны понимать. — Об ирландской гостеприимности не слагают легенды, это верно, — Арсений с силой провел ладонями по лицу, пытаясь стереть последние следы ядовитого морока. — Об английской их тоже нет, уж поверьте, — усмехнулся Гаус. Арсений взглянул через арку на веселую толпу в центре паба. На секунду показалось, что он смотрит на шумных зрителей из-за кулис какого-то странного театра. Антона не было видно. — Но, похоже, вы все-таки смогли найти свой дом в краю чужаков, верно? — отрешенно протянул он, глядя, как кудрявая ирландка, танцевавшая с Матвиенко, дергает скрипача за рукав и умоляет сыграть любимую песню. Гаус задумался. В зале раздался звук скрипки — пронзительный, хриплый, плачущий. Музыкант запел. — Ён быў натхнёны і малады, Іх незлічона было. Ён на плошчы вёў гарады З песняй, што блізка святло. — Это все иллюзия, доктор, — наконец печально промолвил Гаус. — Присмотритесь внимательнее, и поймете, что наш дом здесь слеплен из песка. В самом деле, присмотритесь. Он указал на барную стойку, где обнявшись, с серьезными лицами сидели его друзья. Губы ирландцев шевелились, повторяя слова песни. — Серега Горох, веселый парень, — потерял родителей в Дулуге. Семья Зайца сгорела от сыпного тифа — мать, отец и четверо младших сестер. Шевелевы умерли голодной смертью, как и вся его деревня. — А вы? Гаус поджал губы. — Моя семья оставила меня в порту Белфаста, сев на «гроб» до Канады. Для меня не нашлось на борту места. Хотел бы я верить, что они живы и нашли свое счастье за океаном. Но знаете, у нас на родине есть выражение — «кожны носіць сваё неба з сабою». Арсений обвел глазами зал. Изо всех уголков доносилось нестройное пение. Старушка в чепце громко высморкалась в край шали. — Ведалі словы на памяць — і спеў Неслі па вуліцах так, Што кроў кіпела і гнеў кіпеў, І сэрцы стукалі ў такт. — Можете представить, доктор, каково это — каждую минуту ощущать себя чужим и неугодным? Извиняться тысячу раз за то, кем ты родился, и понимать, что тысячи недостаточно. Просыпаться и засыпать в тюрьме, какой бы большой она ни казалась. И пытаться вписаться в толпу, просто ради того, чтобы выжить? Можете представить — каково это? В голосе ирландца зазвенели слезы. Арсений сглотнул — во рту расползался привкус желчи. — Могу. — Тогда вам не нужно объяснять, почему Англия — не наш дом. — Разбуры турмы муры! Прагнеш свабоды — то бяры! Мур хутка рухне, рухне, рухне — І пахавае свет стары! Мур хутка рухне, рухне, рухне — І пахавае свет стары! Последняя хриплая нота повисла в тишине. По залу прокатились тяжелые вздохи и несмелые всхлипы. Крепкий мужик за соседним от музыкантов столом вытер рукавом покрасневшие глаза и потребовал немедленно что-то повеселее. — О чем была эта песня? — тихо поинтересовался Арсений. — О свободе, — невесело улыбнулся Гаус. В проеме вдруг вырисовалась долговязая фигура Антона. Заметив Арсения в полумраке коридора, инспектор призывно помахал рукой. — Похоже, девушка, которую вы искали, пришла, — заметил Гаус, отворачиваясь к двери подсобки. — Удачи вам, доктор.

***

Хрупкая светловолосая ирландка отрешенно ютилась в углу за барной стойкой у выхода. Укутанная шерстяным платком фигурка казалась совсем крохотной на фоне плечистых работяг. Арсений отстал от Антона на полминуты, дождавшись, когда подкошенные внезапной слабостью ноги обретут прежнюю стойкость. Девушка подняла красноватые злые глаза. — Вы Анна? — деловито поинтересовался Антон. Ирландка кивнула. — Меня зовут Антон Шастун, я… — Я знаю, кто ты, — с вызовом вздернула маленький носик девушка. — Кирилл рассказывал мне о тебе. Антон на мгновение замолчал, по покрасневшему от духоты и выпивки лицу пробежала тень. — В самом деле? — голос звучал ровно. — Тогда не будем тратить время на знакомство. Насколько я понимаю, ты уже знаешь о случившемся? Ирландка не ответила, но поджатые губы и блеснувшие на ресницах слезы говорили за нее. — Мы сочувствуем вашей утрате, — мягко вмешался Арсений, протягивая девушке платок. Та, поколебавшись, приняла его. — Поверьте, мы от всей души хотим помочь вам и найти виновного. Девушка презрительно скривила губы, сжимая в побелевших пальцах платок, но спорить не стала. — У Кирилла были неприятели? Ему кто-нибудь угрожал? Или его отцу? Анна задумчиво посмотрела сквозь батарею бутылок у стены за баром, бесцельно блуждая пустым взглядом. — Нет, — коротко ответила она. — Ты уверена? Подумай хорошо, — с нажимом произнес Антон. — Записки, странные гости, что угодно? — Нет, — повторила девушка. Инспектор недовольно хмыкнул. — С ним в бригаде работал Ваня Усович. Он пропал месяц назад. Кирилл когда-нибудь называл тебе его имя? Арсений ожидал услышать еще одно резкое «нет», но Анна с вызовом вздернула маленький носик, усмехаясь. — Ну и дерьмовый из тебя сыщик. Ваня нас и познакомил с Кириллом, в этом самом пабе. Они были друзьями. Настоящими друзьями. Антон скрипнул зубами, заметно мрачнея. — Он говорил тебе что-нибудь о пропаже Усовича? Может, упоминал о ставках в Ламбете? — О ставках? — девушка неожиданно взвилась. — Он знать не знал ни о каких ставках! Он близко не подходил к гадюшнику своего отца, он ненавидел Ламбет, и ты это знаешь! — Не шуми, — тихо процедил сквозь зубы Антон, но Анна не слушала. — Это из-за тебя ему пришлось уехать на другой берег Темзы, из-за тебя он остался без друзей, один на один со своим ублюдком-папашей! — Замолчи… — Это ты их сдал, — ядовито прошипела ирландка, сверкая глазами. — Мазуры доверяли тебе, а ты натравил своих новых дружков в мундирах, чтобы выслужиться! — Вы, вероятно, что-то перепутали, мисс, — Арсений торопливо вмешался, вежливо улыбаясь девушке. — Инспектор не… Он перевел взгляд на Антона и осекся, увидев его выражение лица. Злое, упрямое и… виноватое. Девушка не врала. — Они нарушали закон, — жестко отчеканил Антон. Арсений сглотнул — на языке прокатилась горечь. Так сказал бы любой полицейский. Обычный полицейский. — Так ты себе говоришь по ночам, чтобы уснуть? Ты вытравил их из Уайтчепела, а теперь Кирилл мертв! — Его отец по горло замарался в грязи! — стукнул кулаком по стойке инспектор. — Какая разница, где он жил, это дорога в один конец хоть в Ламбете, хоть в Чепеле, хоть в вашем ссаном Белфасте! Арсений ткнул кулаком в бок разгорячившегося инспектора, опасливо поглядывая по сторонам. К счастью, писклявые звуки скрипки удачно заглушили последнюю реплику. — Думаешь, в Уайтчепеле Мазуру спустили бы все на тормозах? Нет, милая, здесь в темзенском дерьме тонут так же быстро, как и на другом берегу. На дно пошли бы оба — никто бы и слова не сказал! — Уж ты-то точно не сказал бы, — ирландка презрительно бросила измятый носовой платок на барную стойку, соскочила со стула и гордо направилась к выходу. Арсений на мгновение растерянно замер. Но тут же быстро спохватился, догнал девушку и с силой вложил в сопротивляющуюся ладонь быстро нацарапанный на обрывке бумаги адрес. — Понимаю ваше негодование, — пробормотал он, складывая пальцы Анны в кулачок, — но прошу, подумайте немного еще, любая деталь может пригодиться. Если вдруг что-нибудь вспомните, сообщите на Леман-стрит. Девушка не удостоила его ответом, однако выкидывать обрывок не стала — лишь хмуро закуталась в шаль и выскользнула в уличную морось. Арсений обернулся: Антон мрачно дымил дешевой папиросой. — Непростая барышня, — Арсений попытался ободряюще улыбнуться. Улыбка вышла фальшивой, криво налепленной этикеткой. Антон молчал, ковыряя ногтем выцарапанный орнамент на барной стойке. Арсений отмахнулся от едкого дыма дешевых самокруток. — Ты уже скурил весь табак, что я тебе принес? — Нет, потерял трубку, — раздраженно бросил Антон. Подвыпивший скрипач промазал по струнам, добавив к смеси разгульного смеха и визга пару фальшивых противных нот. Арсений поморщился — звук неприятно резанул по ушам. — Ты… мог бы рассказать, — осторожно произнес Арсений спустя несколько тягучих молчаливых мгновений. — Про трубку? — Про Мазура. Антон брезгливо скривился и потянулся к бармену за новым стаканом. — Зачем? — Груз вины легчает, если нести его не одному. Антон гневно оскалился, стекло стакана жалобно замычало под сжатыми длинными пальцами. — Вины?! Ты что, тоже считаешь, что я виноват? — Нет, но… — Что «но»? Ты в священники вдруг заделался? — Я только хотел помочь, — растерянно протянул Арсений. — Ну так помогай молча. А в душу ко мне не лезь, — с пьяной злостью выплюнул Антон. Арсений онемел, не в силах вымолвить хоть слово. Слова прозвучали больнее пощечины. После всего, через что он прошел рука об руку с Антоном, ему было мало? Пролитой крови, сломанных костей, проглоченной боли. Он ради него рисковал работой, репутацией, жизнью. После всего этого он не заслужил ответа на невинный вопрос? — Помогать в чем? — тихо спросил он, выпрямляясь. Голос прыгал, словно по ухабам. — В том, чтобы распугать всех свидетелей? Чтобы запороть дело? Или в том, чтобы напиться до свинства в ирландском пабе? Тут я тебе не помощник. — Ну значит, ты здесь больше не нужен, — Антон затушил окурок о выцарапанный орнамент. Арсений встал, слабо покачнувшись. От нахлынувшей волны гнева потемнело в глазах. — Знаете что, инспектор? Идите-ка вы к черту.

***

Ветер хлесткими ударами безжалостно выбивал из головы остатки джина. Из подворотни слева доносился утробный плеск и кашель, за углом слева — непристойные чавкающие звуки. Арсений брезгливо отвернулся к пустынному переулку. Лицо горело — от злости, разочарования, горечи. Обидные слова проедали ядом даже сквозь мутноватую пелену алкогольной поволоки. Арсений запрокинул голову вверх и зажмурился, позволяя ледяной мороси облепить кожу. Позади тихонько звякнула дверь. Где-то в далеких закоулках души слабым сигнальным маячком вспыхнула надежда — вдруг Антон одумался, устыдился, поспешил забрать слова обратно. И тут же погасла. Не он. — Как успехи? — спокойно спросил Матвиенко, стряхивая пылинки с рукава пальто. Арсений опустил голову и сморгнул — лондонская сырость каплями упала с ресниц. — Я думал, ты уехал. — Решил напоследок уничтожить Гороха в карты. — Успешно? — Весьма. Похоже, вы с инспектором что-то не поделили? — Ты слышал? — А кто нет? Арсений прерывисто вздохнул. Чавканье за углом оборвалось натужным сдавленным стоном и умолкло. Омерзительное место. — Хочешь сказать «я же говорил»? — тоскливо спросил Арсений. — Никогда не видел смысла сотрясать воздух очевидным. Где-то вдалеке кварталов послышался тонкий плач ребенка. Матвиенко покачнулся на каблуках, пряча руки в карманах. — Я вот чего не могу понять. У тебя есть то, что этим бродягам даже и не снилось: имя, деньги, хороший дом. Что ты тут вообще ищешь? Арсений обернулся, тоскливо глядя на зал за стеклами серых окон. На фоне теплых огней покачнулась и осела на пол вытянутая фигура — не разобрать, чья. — Понятия не имею. Матвиенко помолчал, морщась от жалобных детских всхлипов в глубине Сент-Джайлса. — Можем выпить где-нибудь в другом месте, если душа болит. Есть один премилый салон в Ковент-Гардене… Арсений спрятал нос в поднятый воротник пальто. На улице вдруг стало тихо-тихо. — Я устал, — сказал он бесцветно. — Отвези меня домой, пожалуйста.