What Bleeds, Belongs

Приземление было таким тихим, таким мягким, что это казалось почти унизительным. Словно сам мир решил проявить к ним толику милосердия – именно к ним, запертым в ловушке противоречий. Приземление было едва ощутимым, и всё же каждый дюйм Уилла вибрировал от странного резонанса, словно какая-то часть его только что осознала, что полёт больше невозможен. Он молчал. Ни в самолёте, ни во время прогулки по частному терминалу, ни когда они садились в ожидающую машину – машину с мерцающим лаком и надушенной обивкой, указывающую на прошлое, которого у него никогда не было. Флоренс была здесь, за окном, и всё же далеко. Внешний мир двигался с легкостью людей, не тронутых бегством, подделками, тяжестью невысказанных истин. Ганнибал сидел рядом с ним в машине, как всегда расслабленный, чуть слишком близко, но слишком изысканно, чтобы его критиковать. Чиё сидела напротив, скрестив ноги, её лицо было наполовину скрыто тенью, как будто она больше не присутствовала физически, но уже планировала следующее, необходимое дело. Никто не проронил ни слова. И всё же в воздухе повисла какая-то резкость, словно кто-то вышел из комнаты, не выключив свет, и никто не осмелился спросить, почему. Всё началось в самолёте. Сразу после того, как подали последний бокал вина, стюард чуть не пролил бокал Уилла ему на колени и извинился, не поднимая глаз. Никакого «сэр». Никакого уважения. Только обязанность. Уилл проигнорировал это. Ганнибал конечно же, нет. Выйдя из самолёта, Ганнибал с едва заметной улыбкой протянул стюарду карточку. Это была не визитка, а лист бумаги цвета слоновой кости с золотым тиснением по краю, на котором был написан только номер телефона, написанный изящным шрифтом. И одно предложение: «Я хотел бы видеть вас в своей галерее примерно через две недели. Приглашение эксклюзивное». Уилл это видел. Они прибыли в поместье как раз в тот момент, когда солнце садилось. Вилла возвышалась на холме над городом, в обрамлении кипарисов, терракоты и виноградников. Ворота распахнулись, словно живые, – безмолвно, благоговейно. Как будто само место было радо принять гостей, умеющих хранить молчание. Гравий ритмично хрустел под шинами, когда они приближались ко входу. Двое сотрудников ждали у двери, молчаливые и незаметные. Один из них открыл дверь, а экономка – с тонким, почти слишком бледным для итальянского света лицом – коротко кивнула Уиллу за ручку чемодана, словно тот был фарфоровым. Уилл двигался медленно. Не из-за боли – хотя отголоски травмы всё ещё оставались – а из-за того странного сопротивления, которое возникает, когда знаешь что пришёл, но всё равно хочешь двигаться дальше. Вилла была произведением искусства. Не в экстравагантности, а в позах. Каждая комната рассказывала свою историю, но на языке того, кто не притворялся человеком. Мрамор, отполированный до тишины. Бархат на стульях синего и тёмно-серого цветов. Гобелены, которые ощущались как нечто специально подобранное, а не декоративное. Антиквариат не для показухи, а часть философии. Уилл задержался в прихожей. Воздух был прохладным, но не холодным. В нём чувствовались нотки промасленного дерева, лимонной цедры и возможно, лёгкий привкус железа – нечто, что невозможно было объяснить. В зеркале над консолью отражалось его лицо, делая его похожим на гостя в галерее, портрет которого ещё не написан. — Показать тебе угловую комнату наверху? — спокойно, почти небрежно спросил Ганнибал. — Она самая тихая. Дальше всех от входа. Туда попадает утреннее солнце. Уилл лишь кивнул. Ни слова. Чиё, стоявшая на несколько шагов позади, не дрогнула, но ее голос прорезал абсолютную тишину, словно игла: — Утреннее солнце. Для тех, у кого проблемы со сном или есть проблемы с совестью. Пауза. Затем: — Я возьму западную комнату. Уилл ничего не сказал. Ганнибал кивнул. — Как пожелаешь. Они шли. Коридор был длинным, наполненным тишиной, тяжелее любого звука. Наверху Ганнибал указал Уиллу на дверь. — Не торопись. Ванная комната готова. И если хочешь…я могу принести чай. Уилл взглянул на него — совсем коротко — и на мгновение у него вспыхнуло желание заговорить. Что-то вроде «Спасибо», или «Я не знаю, чего хочу», или «Останься», но слова застревали у него в горле, как сухие травы в слишком горячей воде. — Я справлюсь, — наконец сказал он. Ганнибал просто кивнул, прежде чем уйти. **** Комната была словно картина. Высокие окна, тяжёлые шторы. Кровать, где королю, возможно, снились кошмары. Полки заставлены книгами, словно Ганнибал тоже их отбирал: философия, история искусств, медицина. На тумбочке: томик Данте. Конечно же. Уилл сел на край кровати. Одежда показалась ему тесной. Он не заметил, как стало тепло. — Ненавижу эту чёртову жару. Он прижал ладони к простыням, поддерживая себя, и смотрел в комнату, словно хотел вспомнить, каково это — прибыть куда-то и не иметь необходимости сразу же уходить. Внутри него сложилось предложение. Слишком большое, чтобы произнести, слишком маленькое, чтобы подавить. — Что...ты здесь делаешь... — пробормотал он про себя и покачал головой. И это был справедливый вопрос. Он был во Флоренции. С Ганнибалом – и к сожалению, с Чиё. Уилл мог догадаться, что задумал Ганнибал. Конечно, Ганнибал не мог просто притвориться Данте. Ему нужна была физическая личность. Кто-то, кто мог бы носить его как вторую кожу. В буквальном смысле. Флорентийский торговец произведениями искусства, тщательно отобранный. Тот, кто мог исчезнуть, не вызвав вопросов. Кто-то незарегистрированный. Тот, кто однажды может быть унесен по кускам Арно. А Уилл? Уилл просто последовал за ним. Его роль во всём этом была до сих пор неясна. Его беспокоила эта бездеятельность. Казалось, у него не было свободы воли. — Что ты здесь делаешь? — снова спросил он, на этот раз вслух, вставая с кровати и подходя к большому шкафу из итальянской древесины. Внутри: аккуратно сложенная одежда, идеально висящая. Одежда, которая не принадлежала ему, а была сшита для него. Льняные рубашки приглушённых тонов. Брюки итальянского покроя. Ни одной этикетки — как будто вещи здесь просто были, без происхождения, без прошлого. Уилл провёл рукой по ткани. Она была мягкой. Прохладной. И дорогой. Он чувствовал себя экспонатом. Чем-то, что Ганнибал организовал, частью ансамбля. Словно античная скульптура, не просто хранящаяся, а поставленная на сцене. И хотя Уилл знал, как это работает — как Ганнибал мыслит, как планирует, как подстраивает мир под себя, — он не знал, кем он является в этой структуре. Каково его предназначение? Наблюдатель? Сообщник? Муза? Или просто...присутствующий? Он прислонился лбом к каркасу шкафа, закрыв глаза, словно прохладное дерево могло дать ответ. Но ответа не последовало. Всё слишком хорошо подходило. Уилл медленно вдохнул. Затем выдохнул. Он повернулся, окинул взглядом комнату – книги, пробивающийся сквозь шторы свет, кровать. Он чувствовал себя так, будто проснулся внутри картины. И не был уверен, был ли он частью изображения или просто заперт в нём. Это злило его. То, что у него не было плана. Его злило то, что Ганнибал был так уверен в нём – что ему не понадобилось ни единого слова убеждения. И он ненавидел то, что не мог даже подумать о предложении «Я пришел с тобой, потому что...Я люблю тебя» , не возводя за ним стену. Потому что это было слишком. Он подошёл к окну, отодвинул штору и посмотрел на крыши Флоренции. Город лежал внизу, словно обещание, шепчущее на иностранном языке. Он не понимал его. Но он был прекрасен. Non andrai via da me. Ты не уйдешь от меня. Уилл провел рукой по лицу. Его отражение в зеркале было бледным, бессонным и – каким-то странным образом – чужим. В тот вечер он остался в своей комнате. Он переоделся, но не вышел. Он ничего не ел, ни с кем не разговаривал и, наконец, лег в огромную, почти театральную кровать, созданную для снов, которым лучше было бы не сниться. Его последняя мысль была не предложением. Скорее чувством. Что-то тихое, пульсирующее между вызовом и изнеможением: Я здесь. И я не знаю, почему этого должно быть достаточно. Воздух в зале для завтраков был мягким, пропитанным ароматом свежесваренного кофе и цветов апельсина, доносившимся откуда-то снаружи. Высокие окна были открыты, и доносились тихие звуки двора: звон фарфора, пение птиц, далёкое постукивание ремесленника. Чиё уже сидела за столом, одетая во всё белое – сдержанная, изысканная, неприкасаемая. Она наполовину прикрыла фарфор газетой и читала вслух, и в её голосе слышались насмешка и неподдельный восторг: — Доктор и детектив – увлекательный побег. Два блестящих ума, связанных преступностью и красотой. Она помолчала, тонкими пальцами положила бумагу обратно на стол. — Обожаю итальянских журналистов. Они любую кровавую бойню превращают в поэму. Ганнибал, сидевший во главе стола, слушал. Он пока что не произнес много слов – словно король, который говорит лишь тогда, когда всё подготовлено. Его взгляд спокойно покоился на чашке эспрессо перед ним. Его одежда, как всегда, была безупречной, хотя сегодня в ткани и крое чувствовалась лёгкость средиземноморского стиля. Уилл только сейчас спустился. Было уже десять, и он выглядел так, будто провёл ночь наедине со своими мыслями. Не разбитым, но и не отдохнувшим. Волосы слегка взъерошены, тени под глазами темнее обычного, но движения ровные. Никакого напускного вызова. Никакой лишней драмы. Чиё наблюдала за ним краем глаза. Она хорошо считывала движения. Выражение лица. Напряжение в плечах и руках. — Доброе утро, — тихо сказал Ганнибал, когда Уилл сел. Ни тени иронии. — Доброе утро, — ответил Уилл, не глядя на него. Он налил себе кофе и наблюдал, как персонал готовит ему завтрак. Ужас. — Надеюсь, ты хорошо спал, — спросил Ганнибал. Уилл пожал плечами. — Мне редко снятся приятные сны. Но матрас был дорогой. Полагаю, это считается. Ганнибала нельзя было винить за то, что он снова и снова пытался вызвать у Уилла хоть что-то хорошее. Не то чтобы он ожидал радостного ответа. Уилл мог бы нежиться в роскоши и всё равно лишь пожимать плечами и бормотать: «Всё в порядке». Для Ганнибала это было нормально. И разве не это делало Уилла Грэма тем, кем он был? Затем Ганнибал развернул газету, осторожно перевернул страницы и остановился на одном отрывке. Его голос был как всегда: спокойный, тёплый, точный. Но в его итальянском было что-то большее — музыка, нежный звон ножа: — L'uomo che uccide con grazia. L'altro che segue con sguardo eterno. L'amore è una lama che schneidet in silenzio. Уилл поднял взгляд, слегка нахмурившись. — Я не расслышал ни слова. Я не говорю по-итальянски. Чиё слегка наклонилась, словно сдерживая комментарий, но к удивлению Уилла, промолчала. Ганнибал слабо улыбнулся, снова складывая газету. — Человек, который убивает с изяществом. Другой, который провожает его вечным взглядом. Любовь — это клинок, который режет безмолвно. Уилл окунул ложку в мармелад. Медленно, почти машинально, и закатил глаза. — Я впечатлён. О нас пишут, как будто мы опера. Тебе нравится, да? — Нужно признать, драматургия солидная. Чиё отпила чай. — Ты с ножом. Уилл с безмолвной трагедией. Уилл поднял взгляд. — Я не молчу. Я просто избирательно общаюсь. — О? — спросила она, слегка наклонившись вперёд. — Тогда скажи что-нибудь осмысленное, Уилл. Уилл медленно поднял взгляд, словно вытягивая слова из глубины. Затем он встретился взглядом с Чиё — не враждебным, а пронзительным. Никакой улыбки. Никакой защиты. Просто голос, словно стекло о камень. — Что-то осмысленное? Ладно...Люди думают, что близость означает говорить правду. Открыться, раскрыть свои самые сокровенные мысли. Но это чушь. Близость гораздо жестока. Она требует, чтобы ты знал, когда молчать. Когда солгать. Когда посмотреть кому-то в глаза и всё же что-то утаить — из уважения, из трусости или из-за этой проклятой потребности быть нужным. Он слегка откинулся назад, взял с тарелки оливку и покатал её между пальцами. Пауза была намеренной. — Самая большая иллюзия заключается в том, что честность равнозначна доверию. На самом деле это роскошь, которую могут позволить себе только те, кому нечего терять. Затем он мельком взглянул на Ганнибала. Краткий взгляд – и отвёл взгляд. Чиё подняла брови, словно ожидала чего угодно, кроме этого . Ганнибал промолчал. Он посмотрел на Уилла с выражением, опасно близким к благоговению. Уилл медленно вертел чашку в руке, словно это был какой-то предмет, который он не мог точно классифицировать. Солнечный свет падал сквозь большие окна резкими линиями, плясал на фарфоре, на столе, на ногтях Чиё. Всё казалось точным и тщательно срежиссированным. Только Уилл не совсем вписывался в кадр. Не поднимая глаз, он спросил. — Ну...что теперь? Слова не были агрессивными, но в них звучало что-то давно сдерживаемое. — Я что должен просто сидеть здесь и красоваться, пока ты занимаешься...чем бы ты там ни задумал? Ганнибал слегка откинулся назад, неторопливо, словно время длилось бесконечно. — Это был бы один из вариантов. Уилл всё же поднял взгляд. Его взгляд был спокойным, но твёрдым. Никакого сарказма. Только та сухая, горькая серьёзность, которая часто звучала в его голосе. — У меня два хороших глаза, две руки и острый, как нож, ум — по крайней мере, в определённое время суток. Какую часть ты хочешь использовать? Чиё, молча помешивавшая чай, слегка наклонила голову, наблюдая за ним взглядом, в котором смешались веселье и ирония. — Зависит от того, насколько буквально ты истолковываешь слово «использовать». Уилл моргнул – на секунду дольше, чем нужно. Он ничего не сказал, но лёгкий румянец пробежал по его шее. Мимолетная улыбка скользнула по лицу Ганнибала. Трудно сказать, была ли это умиление или веселье. — Уилл…ты здесь не для того, чтобы тебя использовали. — Тогда объясни мне. Он не злился. Просто чувствовал пустоту. И возможно, немного обижен – из-за того, что Ганнибал не доверил ему стать частью того, что должно было произойти. Ганнибал отложил газету, оттолкнув её точным движением, словно она уже выполнила своё предназначение. — Я нахожусь в процессе формирования собственной идентичности. Личности Данте. Венецианского арт-дилера. Культурного, финансово обеспеченного, со вкусом и практически незаметного. Он внимательно посмотрел на Уилла. — Этот человек существует. Пока что. Тихий, замкнутый, без семьи и друзей. Недавно переехал во Флоренцию. Скоро исчезнет. Тихо, без следа. А я...заполню вакуум. Уилл ответил не сразу. Но его пальцы сжались вокруг чашки, словно сама мысль ускользала от него. — Ты его убьёшь. — Я его заменю. Уилл слегка отодвинул стул назад. Деревянный каркас заскреб по плитке. — А я? Мне не разрешаешь поехать? Ганнибал замолчал. — Пока нет. Это требует точности. И рискованно. Я не хочу, чтобы ты…запутался. Уилл выдохнул через нос. Это предложение не было ударом. Оно было хуже: разочарование, которое нарастало медленно, словно промокшая насквозь одежда под дождём. — Ты мне не доверяешь. Чиё вмешалась, её голос был острым, как скальпель: — Или он точно знает, что произойдёт, если он отпустит тебя слишком рано. Ты неточен, Грэм. Ты теряешься в своей кровожадности. Уилл бросил на неё взгляд, наполовину презрительный, наполовину провокационный. — Я был неточен. Обычно, когда меня недооценивали. Ганнибал выпрямился, его голос снова стал мягким, почти уговаривающим: — Уилл...ты здесь. Ты жив. У тебя есть время. Этот город может дать тебе то, чего не могу дать я. Покой. Отстранённость. Ясность. Уилл тихо, с горечью фыркнул. — Я не турист. Я не теряюсь в открытках, Ганнибал. Я не брожу по улицам, романтизируя то, что вижу. Я — не ты. — Нет, — спокойно сказал Ганнибал, — Но ты наблюдатель. Так что наблюдай. За собой. За городом. Прислушайся к своим мыслям. У меня такое чувство, что они довольно громкие. Уилл посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. Затем он отвернулся. — Дай угадаю — мне ведь даже нельзя выходить одному, да? — Пока нет, — без колебаний ответил Ганнибал. — Чиё будет сопровождать тебя. Для твоей же безопасности. Я не могу рисковать, чтобы что-то случилось. Чиё поставила чашку с тихим звоном и встала. — Обожаю прогулки с угрюмыми мужчинами. Это соответствует моему темпераменту. Уилл допил почти остывший кофе. Он встал, и стул скрипнул под его движениями. — Хорошо. Пойду осмотрю достопримечательности. Но любоваться уличным искусством я останавливаться не буду. — Мне это не нужно, — улыбнулся Ганнибал. — Но, возможно, ты увидишь что-нибудь...тебе понравится. Уилл пожал плечами, схватил куртку и вышел из комнаты в сад. В тот момент, когда за ним щёлкнула дверь, атмосфера изменилась. Как будто кто-то ненадолго снял напряжение, но не развеял его. Чиё слегка отодвинула чашку в сторону. — Он беспокойный. Ганнибал ещё мгновение смотрел на дверь, а затем медленно опустил взгляд на стол. — Знаю. — И ты хочешь знать, куда приведёт его это беспокойство. Он на мгновение замолчал. — Я хочу знать, останется ли он на этот раз. — Его голос был тихим, но отчётливым. — Или он вернётся к жене и сыну… Когда Ганнибал произнёс эти слова, они были холоднее остальных. Всё это было взято взаймы. Жизнь Молли. Жизнь сына Уилла...всё это принадлежало ему. Чиё слегка нахмурилась, не критически, а наблюдательно. — Когда-то ты ему доверял. — И он предал меня. — Эти слова прозвучали словно удар, точные и холодные. — Я рассказал ему почти всё. Я верил, что мы уйдём вместе — он, Эбигейл и я. Чиё промолчала. — Наблюдайте за ним. Не для того, чтобы контролировать его. А чтобы увидеть, какие решения он принимает, когда никто его не принуждает. Чиё слегка улыбнулась. — А если он ошибётся? Ганнибал посмотрел на дверь. Но не ответил. Флоренс встретила их воскресным теплом и ароматом мокрого камня. Улицы были оживлёнными, но не многолюдными – город, настолько уверенный в своей красоте, что ему не нужно было кричать. Между фасадами развевались флаги, цвета эпохи Возрождения, словно несбыточные обещания на ветру. Чиё шла рядом с Уиллом, чуть более тихой, чем обычно, когда думала. Уилл же, засунув руки в карманы, блуждал взглядом по фасадам, башням и медному куполу собора вдали – всё это было прекрасно, да но ничто по-настоящему его не захватывало. Он ничего не мог уловить. Флоренс, казалось, смотрела сквозь него. — Похоже, у тебя иммунитет к красоте, — наконец сказала Чиё. — Кажется, я просто…слишком трезвый сегодня, – пробормотал Уилл. — Может, завтра. Они пересекли площадь Синьории. Уличный артист подбрасывал в воздух золотую пыльцу, а молодой человек с гитарой пел песню о любви, которую Уилл не узнал. Туристы останавливались, смеялись и фотографировались. Уилл не остановился. — Не любопытно? — спросила Чиё. — Нет, не совсем, — ответил Уилл. — Ганнибал сказал бы, что я должен вдохнуть этот город. — А ты не можешь? — Я пытаюсь. Но это похоже на ожидание. Как будто я просто жду, что что-то произойдет. Они пошли дальше. Внимание Уилла привлекла небольшая антикварная лавка — за стеклом — коллекция старых охотничьих ножей. Он остановился посмотреть. Увидел своё отражение. И тень Ганнибала за плечом, воображаемую или нет. Чиё подошла ближе. — Ты слишком много о нём думаешь, — вдруг сказала она, слегка потянув Уилла за рукав, а затем указала на скамейку и почти силой заставила его сесть. — Я подозревала, что это… — она растопырила пальцы и помахала рукой перед лицом Уилла, — …постоянная ситуация. Ты — театральный, задумчивый, слегка обиженный и чрезмерно собственнический. — Я не такой... — ответил Уилл, и Чиё рассмеялась. — О, пожалуйста, Уилл. Этот стюард — он не просто раздражал тебя, он тебя ранил. В глубине души ты знаешь, что Ганнибал даже отдалённо не интересовался им. Никогда бы. Даже за тысячу лет. Но твой разум — чистый хаос, и твоя собственническая одержимость полностью овладевает тобой. Поэтому он охотится один. Пока. Уилл терпеть не мог, когда Чиё говорила то, чего он не мог опровергнуть. Все её слова были резкими и до боли правдивыми. — Но не волнуйся, он тоже много о тебе думает... Эти слова ещё какое-то время эхом звучали в голове Уилла, но он отогнал их. Сейчас они не имели значения. Они снова встали и пошли по переулкам Флоренции, пахнущим выжженной землёй и оливковым маслом, мимо открытых окон, из которых доносились оперные арии. Старик предложил им инжир. Уилл взял один. Сок стекал по его пальцам. Даже час спустя эти слова снова и снова всплывали в его памяти. Он тоже много о тебе думает. Поначалу они казались лишь отголоском, эхом между зданиями. Но затем закралась другая мысль, тише и мрачнее: «А что, если это правда? А что, если Ганнибал думал о нём — не с тоской, не с любовью, а с пристальным вниманием?» А что, если он уже снова задался вопросом: «Предаст ли он меня? Уйдет ли?» Словно холодная рука коснулась его шеи. Уилл внезапно замер. Застыл на месте. Среди проходящих мимо людей он смотрел в пустоту. Казалось, прошла целая вечность. — Что случилось? — спросила она. — Он… — пробормотал он, затем повернулся к Чиё и посмотрел на неё с лёгкой, недружелюбной улыбкой. — Он думает, что я его предам. Он думает, что я воспользуюсь Флоренс как возможностью...не знаю, пойду в полицию или...найду телефон и позвоню моему старому доброму другу Джеку Кроуфорду, верно? А ты? Ты же сторожевой пёс. — Уилл, это… — ПРАВДА?! — крикнул он ей, не желая терпеть оправдания. — Этот ублюдок хочет знать, убегу ли я. Заговорю ли. Предам ли я его снова… — Он осекся. Слова отдавали свинцом. Чиё сохраняла спокойствие. — Ты не кричишь на меня, Уилл. Я не тот, кому ты должен доказывать свою преданность. — Её тон был твёрдым, не враждебным, но острым, как сталь. Затем почти беззвучно, но с напряженной линией вокруг губ. — Чего ты вообще хочешь, Грэм? Ты и правда думаешь, что всё это просто пройдёт? Что то, что ты сделал, не оставило шрамов? Удар был сильным. На мгновение воцарилась тишина. Никакого движения. Лицо Уилла застыло, словно его порезали под кожу. Но он взял себя в руки. Уилл усмехнулся. — Мне не нужно ничего доказывать. Больше нет. Он отступил назад, провел рукой по волосам, по лицу, словно хотел стереть это чувство, как грязь. — Я потерял всё. Я узнал, кто я, через его чёртов нож, через его глаза, через его голос. И всё же...я ни разу не отвернулся. Ни разу. Его взгляд на мгновение скользнул по толпе. Некоторые смотрели на него, некоторые игнорировали, а третьи проходили мимо, не останавливаясь. — А теперь он посылает меня в этот город, словно я его подопытная крыса. Будто я… — его голос охрип, — ...ребёнок, у которого слишком много энергии. Чиё тихо сказала. — Может быть...ты последний человек, который мог бы причинить ему реальную боль. Но она знала, что это его не успокоит. Не сегодня. Уилл сухо рассмеялся. — Он не может меня испытывать. Я ему ни черта не должен. Затем: шаг в сторону, злой, целеустремлённый. — Я не какой-то там эксперимент. Его дыхание стало поверхностным. Минута молчания. Затем он обернулся, посмотрел на улицу, на толпу — как будто все это было просто шумом, слишком громким. — Мы возвращаемся. Сейчас же. Чиё просто кивнула. Никакого протеста. Никакого сарказма. Она шла рядом с ним, молча, её шаги были тяжёлыми по булыжной мостовой. А гнев Уилла обволакивал его, словно второе тело – тяжёлый, горячий, живой. Воздух на вилле пах жареным маслом, свежим шалфеем и чем-то диким, не имеющим никакого отношения к кулинарии. Уилл промчался по коридору, срывая с себя куртку. Его лицо горело. Он кипел от ярости, не поддаваясь описанию. Обычно он был не в себе. Да, он мог быть вспыльчивым, но сейчас? У этого были более глубокие корни. Подсознание точно знало, почему он взрывается. Чиё попыталась заговорить, но он оборвал её, не глядя: — Уходи. Сейчас же. Она молча посмотрела на него, затем кивнула, почти с улыбкой. Она исчезла за дверью террасы, словно персонаж, который знает, когда опустится занавес. Уилл вошёл в комнату. Он всё ещё слегка задыхался после прогулки, но дело было не в этом. Гнев жёг его под кожей, жаркий и безмолвный, словно лихорадка, которая никак не хотела стихать. Ганнибал стоял к нему спиной. Движения были спокойными, выверенными. Он нарезал мясо тонкими полосками, раскладывая их на фарфоровые тарелки с хирургической точностью. Кухня была безупречной – никакого беспорядка, никакого хаоса, всё в идеальной гармонии. Резкий контраст с тем, что бурлило внутри Уилла. — Уилл. — Не испуганно. Не удивленно. Просто его имя, произнесённое как приветствие. Уилл подошёл ближе, и звук его шагов по старому каменному полу наполнил комнату. — Что это? Чёртов приветственный ужин? — голос его был хриплым, но не громким. Ганнибал обернулся. Его руки были ещё слегка влажными, одна из них была обмотана полотенцем. В другой руке всё ещё торчал нож. — Я подумал, что ты возможно голоден. Уилл рассмеялся — коротко и невероятно резко. — Я в ярости. Ганнибал изучал его. Никакого намека на защиту. Никакого отступления. Только тихий, прилежный интерес. Словно человек, наблюдающий за редкой птицей, прежде чем поймать её голыми руками. — Вижу. Уилл подошёл ближе. Мышцы под рубашкой напряглись. Он стоял прямо перед ним. Их разделяло лишь дыхание. — Ты меня испытал. Ты отправил меня с Чиё, словно я какая-то...чёртова собака. И заставил её следовать за мной, как тень. А что, по-твоему, я сделаю, а? Побегу в полицию? Начну придумывать план побега, блядь? Он подошёл ещё ближе, понизив голос. — Кто я, по-твоему? Уилл слегка наклонил голову, изучая безупречное лицо Ганнибала. — Кем ты себя возомнил ? Ганнибал ответил не сразу. Он посмотрел на Уилла, и в его взгляде не было ни насмешки, ни сомнения. Только боль. Глубокая. Старая. Тихая. — Я думаю, ты тот человек, который когда-то предал меня. Слова упали мягко. Как снег. Как пепел. Было так больно, что Уилл чуть не потерял рассудок. Он увидел Эбигейл. И на мгновение забыл, как дышать. Он схватил Ганнибала за лацканы. Не грубо но крепко. — И... — тихо сказал Ганнибал, медленно поднимая нож так, чтобы Уилл его видел. Он был не особенно большим, но бесконечно изысканным. Как и всё здесь. Le Viandier – безмолвный спутник точности, созданный для тех, кто видит в препарировании не труд, а искусство. Клинок из тёмной дамасской стали напоминал о былых охотах – изогнутый, словно скрипичное соло на грани безумия. Рукоять, вручную выточенная из полированного чёрного дерева, легла в его руку словно шёпот. — ...Ты – мой риск. Было слышно, как упала булавка на каменный пол. Только тихое бульканье в горшке. И что-то треснуло внутри Уилла. — Ты – придурок, Ганнибал. Он безрадостно рассмеялся. — Манипулирующий....Властный.... бессердечный ублюдок. Ганнибал стоял, легко опираясь одной рукой на стол. Вены были видны на запястье, руках и ладонях. Другая рука всё ещё держала нож, теперь его остриё мягко касалось шеи Уилла. Уилл сразу это заметил. Его кожа была слишком горячей, чтобы игнорировать холодную сталь. Он промолчал. Ему...нравилось – Боже, как же ему это нравится. — Ты спросил, доверяю ли я тебе, – спокойно ответил Ганнибал. Как всегда. — Ответ: не слепо. Уилл вдохнул, не отступая ни на миллиметр. Шея слегка ныла от вонзившегося лезвия. Но Ганнибал....Ганнибал отступил. Медленно. Он опустил нож, опустил руку и положил ее за собой на стойку. — Я доверял тебе, Уилл. Больше, чем кому-либо ещё. Он не произнес это вслух. Голос его был тихим, ровным, почти успокаивающим, пока он скользил взглядом по тонкой струйке крови Уилла. Нож оставил небольшую рану — неглубокую, не слишком драматичную, но достаточную. Достаточно, чтобы что-то в нём пробудить. Это была не травма. Это было приглашение. Несомненное в своей интимности. Желание наклониться и вылизать след было почти непреодолимым — жест столь же нежный, сколь и тревожный. Но он этого не сделал. — Я мог бы исчезнуть вместе с тобой и Эбигейл. Прожить жизнь. Настоящую. Дыхание коснулось щеки Уилла. — Но ты предал меня. Уилл сглотнул. Он мог многое вытерпеть, но эта упущенная возможность – он, Эбигейл и Ганнибал – была слишком велика. — Стоп...перестань говорить. — Ты всё ещё считаешь, что поступил правильно? Уилл хотел отвернуться, но не смог. — Перестань! – крикнул он теперь громче, но голос его дрожал. — Да, я испытывал тебя. Я хотел посмотреть, вернёшься ли ты, Уилл. Не потому что ты был обязан. Не из чувства вины. Не потому, что я держу тебя на поводке, как собаку. — …потому что я этого хотел. — Уилл обдумывает предложение и с трудом сглатывает. Наконец он отпустил Ганнибала. Воротник его рубашки был помят, измятый дрожащими руками Уилла. Ганнибал поправит его позже. — Ты чёртов психопат, — холодно сказал Уилл. — Мне следовало бы тебя ударить, но вместо этого я все еще стою здесь. Ганнибал лишь едва заметно улыбнулся. — Интересно. Импульс к физической реакции часто говорит о подавленном влечении. Ты борешься не со мной, Уилл. Ты борешься с собой. На мгновение всё замерло. Уилл почувствовал, как у него сжался живот, словно из него выбили весь воздух. Жар не накатывал волной, он полз. От шеи, вниз по груди, в живот. Тяжёлый. Бесстыдный. Тело, как это часто случалось, подвело его: легкие мурашки по коже на затылке, едва слышное дыхание, тупая боль внизу живота, которую он не хотел называть. Горло пересохло. Язык отяжелел. Ганнибал был слишком близко — не физически. Хуже. В голове. Он отступил назад. Всего один шаг — но он сказал всё. — Иди к чёрту. Слова прозвучали грубо, но слабее, чем планировалось. — Мне...мне нужно выбраться отсюда. Он обернулся прежде, чем Ганнибал успел бросить последний взгляд. Но он знал — Ганнибал уже видел его. Всего его. И он ненавидел его за это. Почти так же сильно, как ненавидел себя — за то, как сильно ему это нравилось.