What Bleeds, Belongs

Уилл молчал. Ни в первое утро. Ни во второе. Ни в третье. Он сидел за завтраком – если тот вообще появлялся – опустив глаза, и его лицо выражало нечто большее, чем просто молчание. Это было отсутствие. Он ел то, что перед ним поставили – медленно, машинально, иногда вообще ничего не ел. Кофе остывал. Он двигался по дому, словно тень, скользящая по полированному мрамору. Беззвучные шаги по терракотовым плиткам. Он избегал кухни, даже когда по коридорам разносился аромат свежеиспечённого хлеба, жареного шалфея и чего-то невыразимого. Он избегал взгляда Ганнибала, хотя и чувствовал его – часто, постоянно, всегда где-то на периферии. Вместо этого он шёл. По коридорам, дворам, по саду – застывшему в цвету. И в конце концов он покинул дом. Сначала ненадолго. Потом на часы. Он бродил по Флоренции, словно не потерянный и не найденный. Он пересёк Понте Веккьо, долго прислонился к балюстраде, наблюдая за течением воды, ничего не спрашивая, ничего не объясняя. Он не заходил в музеи, а стоял у их дверей. Читал имена, высеченные в камне. Размышлял, каким нужно быть, чтобы заслужить такое постоянство. Он ел на углах улиц – иногда вообще не ел. Купил книгу, которую никогда не читал. Город был слишком красив. Слишком стар. Слишком богат. Он не давал отголосков – только поверхность. А Уиллу нужна была глубина. Или кровь. Или тишина. Он почувствовал запах разрезанного лимона – и на мгновение ему стало восемь лет. Он услышал женский смех – и подумал об Эбигейл. Иногда Ганнибал проникал в его сознание – незваный, без предупреждения. Просто был там. Как тепло, что остаётся после того, как кто-то вышел из комнаты. И каждый раз, когда Уилл думал, что чувствует себя свободным, удар возвращался. Нож. Стена. Слова. Взгляд. «Я хотел знать, вернёшься ли ты». Возвращался. Каждую ночь. И Ганнибал видел это. Он ничего не сказал, но всё заметил. Он видел, как тот уходил, каждый день. Не говорил ни слова. Давал ему пространство, но не свободу. Не по-настоящему. Потому что Флоренс была сценой. А Уилл – персонаж под присмотром, даже когда никто не наблюдал. В доме жизнь продолжалась – как в тщательно подобранной витрине: Ганнибал готовился к вернисажу. Образцы тканей висели на спинке дивана. Каталоги аккуратно сложены. Приглашения – написанные перьевой ручкой, безупречным почерком. Чиё помогала, когда это было необходимо. Она знала, когда оставить Уилла Грэма одного. Вот это время и настало. Уилл провёл ночь на диване. Никто об этом не упоминал. Он поздно принял душ. Вымылся не для того, чтобы отмыться, а чтобы убрать. Он долго стоял в музыкальной комнате, глядя на скрипку за стеклом, словно она могла с ним заговорить. Он вернулся к антикварному магазину, перед которым остановился. Охотничьи ножи всё ещё стояли за стеклом. Он задержался там. Ничего не сказал. Ничего не купил. И ушёл. Город имел привкус железа, инжира и жжёного сахара. Когда приглашения были разосланы, одно из них лежало на его месте за столом. Белая карточка. Сильно тиснёное. Его имя было напечатано — не «Уилл Грэм», а просто: Уильям . Он не принял приглашение. Но он будет там. Он видел, как приносят канделябры, наблюдал как флорентийское стекло мерцает, словно кровь. А Ганнибал? Он готовил. Пробовал новые блюда, расставлял образцы на тарелках, делал подробные записи. Он не разговаривал с Уиллом, но всё в нём состояло из речи. Уилл это знал. И это его бесило. Потому что он снова начал искать.