Перваков не трахать

Август Саша проводит в ожидании, когда отключат горячую воду, когда выставят расписание для четвертого курса, когда к нему в общаге подселят нового соседа, когда в круглосуточном продуктовом рядом появятся приличные скидки, когда эту чёртову воду уже включат обратно и когда к нему вернётся нервный тик. Последнее было не для августа — последнее ждало чуть дальше впереди, конечно. Всего же прочего Саша дожидается методично и с неизменно хмурым выражением лица: и воды, и расписания, и скидок, на которые он приготовил себе роскошный ужин и едва ли не дрался за него потом с соседями по этажу, и новенького сожителя. Сожителя зовут Ваней, он поступил на соцфак, любит Пушкина и чутка Саши шкерится. Что в нем такого страшного, Саша не понимает, но и сам, когда не просят, не лезет. А ещё он дожидается сообщения — короткого, со знакомого номера. Хотя сообщения он не ждал. «Саш, оказывается, Никки все-таки к вам пристроили». «К вам», — думает Саша. Как же все-таки быстро в современном мире меняются местоимения. — А кто жил тут с вами до меня? — скромно спрашивает Ваня на второй или третий день после заезда. Он, кажется, ко всем старшекурсникам обращается на вы — и откуда только такой воспитанный. Саша пожимает плечами и отвечает, что Сашка. В смысле, не он сам с собой, конечно, а Сашка Романов. Как это ты не знаешь Романовых? А, ладно, забей. Друг мой, в общем. Романовы были местной мини-знаменитостью, семьёй с древней родословной и личной горой серебряных ложечек, которые они вставляли каждому своему новорожденному отпрыску в рот и запрещали выплевывать. Сашка, старший сын, смиренно провел с такой вот ложечкой двадцать с лишним лет, а потом сдал летнюю сессию — на отлично, как и всегда, — дождался начала каникул и вдруг подал заявление на отчисление. Неделей спустя проводил его на поезд, помахал вслед и вернулся в пустую комнату общаги, думая о том, как внезапно вокруг стало холодно и одиноко — и это в июле-то. «Сочувствую парню. Передавать от тебя привет?» Их семьи раньше дружили: матери учились вместе в школе, а отцы познакомились в армии; по их возвращении родители ещё не существовавшего на свете Сашки познакомили друг с другом родителей еще не существовавшего Саши. Затем они все-таки родились, получили одинаковые имена и тоже стали дружить. Эта возникшая с пеленок связь прошла огонь, воду, пубертат и медные трубы, но на них двоих и ограничилась — с остальными Сашкиными братьями и сёстрами он и знаком толком не был. И если о Константине, ровеснике самого Саши и единственном, кто решился устроить родителям бунт и свинтить из отчего дома прежде, чем успеет накипеть, он знал достаточно из рассказов Сашки и совместных званых ужинов, то младшие, включая «Никки», оставались для него по большей части случайным подростками. Подростки — они и у Романовых подростки. Что о них думать? Да ничего. Что думал о нем этот самый Никки, на каждом таком ужине подозрительно буривший его взглядом из-за другого конца стола, для Саши оставалось таинственной и малоинтересной загадкой. «Саш, я немного переживаю. Присмотри там за ним, а?» Парню совершенно точно уже должно было исполниться восемнадцать — кажется, недавно что-то такое праздновали. «Я не нянька». «Просто посмотри, чтобы его не занесло куда-то не туда. Для моего спокойствия. Пожалуйста». Саша вздыхает. Ваня встревоженно поворачивается к нему пару мгновений и отворачивается, погодя, обратно — смотрит на ноуте какой-то тупой сериал про хирургов. Саша, когда только поступил и заселился, нервно закупал тетрадки с ручками и готовился к первым лекциям. Ох уж это поколение. Сашка присылает вдогонку картинку с печальной обезьяной. Обезьяна была знаком года Сашкиного рождения, и он почему-то считал это поводом постоянно присылать всем картинки с обезьянами. Обезьяна на картинке выглядит очень грустной. Почти плачет. Первокурсников добавляют в общий чат партиями, по факту нахождения контактов. За пару дней до первого сентября там накапливается полторы тысячи сообщений, которые Саша пролистывает, пока не цепляется — совершенно случайно, — за одного особо активного участника беседы. У «Никки» в профиле по-взрослому официозно стоит полное имя с фамилией, которую остальные за эти полторы тысячи сообщений наверняка успели обмусолить и в лицо, и в затылок, а на аватарке — широко улыбающаяся мультяшная лисичка. Саша выгибает бровь и зачем-то лезет проверить профиль: там кадры с фотосессий и посты-отчеты о семейных поездках, привязанных, как Саша помнил, к командировкам отца. Лисичка подмигивает ему, контрастируя с серьезным лицом на фотографиях; в чате из-за неё создается впечатление, будто со студентами ведёт диалог мультяшный аватар-помощник из детской передачи. Ребята, давайте поможем Николаю Романову найти адрес учебного офиса… Он не добавляется в друзья, не следит за активностью в сети и не пишет, но просьбу Сашки держит в голове, как самого Сашку, не специально; просто так получается, что из головы она не уходит. Рыжая лисичка начинает бросаться в глаза точно так же не-специально: он просто замечает каждый раз, когда она встревает в очередное бурное обсуждение, и иногда даже что-то читает. «Но колен моих пред вами Преклонить я не посмел И влюбленными мольбами Вас тревожить не хотел». Ваня декламирует стихи томно-выразительно, немного переигрывая, и честно признается, что не умеет читать их красиво, но очень хочет научиться. — Здесь что ни строчка — в самое сердце, — мечтательно протягивает он, не отрываясь от пушкинского томика, который зачем-то хранит под подушкой, — вам разве не нравится? — и продолжает читать, не дожидаясь ответа. Саше не так важно, под какие фоновые звуки существовать — ванино чтение или ванины сериалы. Он и под ремонтные работы дорог у общаги когда-то засыпал, и под пьяные тусовки этажом ниже курсовую писал. С наступлением сентября ему на глаза начинает попадаться и лисичка в сети, и рыжеватая макушка — в коридорах универа. Макушка высоченная — он и не помнил, чтобы этот несуразный подросток был такой шпалой, — и виднеется издалека даже через окружившую Никки толпу. Он наблюдает самым краем глаза, как если бы был псом-пастухом, сквозь дрему подсматривающим за и без того послушным стадом. Так, для пастухового спокойствия. «Никки» прилежный — он ходит на все пары без опозданий; Саша случайно находит его расписание на месяц вперед и листает, просто чтобы удостовериться. «Никки» пользуется уважением — он быстро окружает себя большой компанией парней и девушек, с которыми обсуждает материалы с пар и получает в свою сторону сплошное одобрение. Саша не подслушивает, просто слышит краем уха и делает выводы. «Никки» быстро становится популярным — люди стекаются не только на его фамилию или статус, но и на приятную улыбку, добродушие и проблескивающую авторитетность, которые видно издалека. Почти каждый считает своим долгом познакомиться с ним и обменяться хотя парой слов. Саша этого не делает, просто оборачивается и уходит, не замечая скользнувшего по его спине взгляда. «Никки» привлекателен во всех смыслах этого слова, но о том, какой он симпятажка, Саша вскоре начинает слышать слишком уж часто и слишком уж ото всех. Хитро смотрят тому вслед и первáчки, и старшекурсницы, и даже залетные студенты с других направлений, увидевшие его едва ли не впервые в жизни. Никки-Никки-Никки. Иными словами, студенческая жизнь у Никки ещё в первые недели складывается замечательная, и Саша не видит ни единого повода для беспокойства. А потом Сашка пересылает ему чей-то пост с анонсом посвята для первокурсников. Анонс повторяется из года в год, немного меняя дизайн и выбор слов, и последний раз Саша обращал на него внимание, когда сам был первокурсником. Сашка оставляет пересланное сообщение без комментариев — даже обезьянок вдогонку не шлёт. Откладывает телефон, чтобы дописать конспект, здоровается с только-только вернувшимся в общагу Ваней — тот выглядит выбитым из колеи, хотя Саша, вообще-то, всегда с ним здоровается, — и затем, перебрав в голове список дел, достаёт телефон обратно и кликает на профиль автора поста. Единственные старшекурсники, которые едут на посвят — это старшекурсники, которые его организуют. Саша скидывает деньги в общую копилку на аренду дома на выходные и добавляется в очередной чат. Большую часть своего собственного посвята он провёл на диванчике с невменяемым Сашкой, который после третьего стакана расклеился, толком даже не напившись. Из главного зала, возле дверей в который и располагался диванчик, била громкая попса со световыми эффектами и диско-шаром; Саша не замечал ее, молча слушая длинную тираду о том, как сильно его друга все это достало, подкладывая подушку, когда того начало клонить в сон, и оставаясь рядом на всякий случай. Утром Саша принес ему стакан водички и вызвал такси до общаги — так и посвятились. Сашке потом было стыдно, хотя проблемы не было; волосы ему никто не держал и остатки не переваренной гречи с древних ковров не отмывал. «Упиваясь неприятно Хмелем светской суеты, Позабуду, вероятно, Ваши милые черты»… — Главные правила все помнят, — говорит Лиза на мини-брифинге перед самым приездом первокурсников; это утверждение, а не вопрос, но она все равно перечисляет, разгибая длинные пальцы с красивым маникюром. — К выселению дом остаётся таким же, каким нам его сдали. Не дайте никому убиться. Перваков не трахать. В толпе раздаются смешки; Лиза игнорирует их с выработанным профессионализмом, дежурно спрашивает, все ли ясно, и отпускает. Рыжеватая макушка выскакивает среди прочих, как назойливая реклама, и Саша непроизвольно следит за ее перемещениями, пока может, хотя почти все время бегает по мелким поручениям старших организаторов — притащить пиццу, двинуть стол, найти Воронцова, который должен был принести из подсобки гирлянду для комнаты отдыха. Воронцова находит в итоге кто-то другой; гирлянду вешают уже без участия Саши. Вечерняя программа включает в себя организаторские изыски, в которых он не разбирается, но первокурсники кажутся довольными; хотя, наверное, дело было в коробках со спиртным, которые кто-то спалил, перенося в подсобку рядом с залом. Он успевает заметить только хитрые переглядки за одним из столов и недовольную гримасу на лице у Лизы. «Никки» смотрит по сторонам больше заинтересованно, чем предвкушающе: в глазах у него плещется любопытство человека, выросшего с родительским контролем на последнем айфоне. На нем темный блейзер поверх футболки — выглядит полуофициально, стильно, дорого-богато и дико-контрастно рядом с его одногруппником в ядерно-красной толстовке и прыщами на пол-лица. Он несколько раз пересекается взглядами с освободившимся от поручений Сашей, и Саше эти переглядки ощущаются ровно никак где-то до третьего раза; на четвертом уже неловко и почему-то слегка пересыхает в горле. Сам он безразлично стоит у стенки, как старая вдова во время бала. Не хватает только бокала игристого в руке и дома поприличнее. К этой же стенке, но с другой стороны, в узком и душном коридоре, его тремя часами позже прижимает чужое длиннющее тело. В плечи врезаются ладони, сжимая и пришпиливая; Саша первым делом замечает, что блейзер куда-то делся — длинные бледные руки скрываются под тканью только в плечах. Футболка все еще на месте. Это, наверное, хорошо. — Прив’т, — веют ему в лицо духом парочки крепких шотов, и Саша дергается. Пальцы впиваются в плечи и стискивают только сильнее. Продолжения не следует; чужие глаза пытаются безмолвно пробурить его насквозь, выражая собой какое-то неясное и перекрытое пьяной пленкой чувство. Саша берет себя в руки и старается не вдыхать слишком глубоко. — Я К’ля, — вдруг добавляет тот, и он выгибает бровь. — Александр, — представляется Саша в ответ. Растерянность, возникшая от неожиданности, пропала, оставив только легкую настороженность и веселье — наверное, из-за глуповатого взгляда напротив. Коля смотрит на него со смесью упорства, упертости, несчастности и щенячьего трепета. — Будем знакомы. Коля в ответ на это мотает головой, хмурится, даже щеки немного надувает, и смотрит каким-то образом исподлобья — с их-то разницей в росте. — Вы м’ня дос… достал, — буркает он, прикрывает глаза, стоит так какое-то время, вдыхая и выдыхая, потом открывает заново — взгляд его кажется чуть яснее. Просто кажется, мелькает на задворках сознания мысль у Саши, когда тот вдруг накреняется вперед и почти мажет по его губам своими. Промахивается — Саша в последний момент изворачивается, неловко хватая его за талию, чтобы не дать им упасть. Полыхающее лицо утыкается в изгиб плеча и шеи, прикрытый тонкой тканью свитера, и замирает на какое-то время так. Саша думает о том, что это мерзко, хотя ему не мерзко — просто неуютно; шпалостое дурачье все-таки имеет склонность заноситься куда-то не туда. А он, Саша, в него почти было поверил. Он убирает руки с талии под тихий мык и берет его за запястья, чтобы отцепить пацана от собственных плеч. Хватка уже ослабла, и сопротивления Коля не оказывает, даже когда Саша тянет его назад, заставляя встать прямо перед собой, и молча ведёт по коридору. Коля, как ни странно, слушается — он вообще тушуется, теряя тот мелкий запал, с которым прижимал его только что к стенке. Даже голову понурил. В комнате, в которую они заходят с тихим щелчком двери, спит на раскладушках кучка небуйных перепивших, копошится в аптечке сонная Наташа со второго курса и включён общий свет; Коля жмурится, спотыкаясь — Саша снова хватает его за бока. До них проще дотянуться. — Это ваш, — сообщает он Наташе, оглядевшей их уставшим взглядом. Говорит тихо — чтобы не тревожить образовавшееся в комнате сонное царство. — Он вменяемый? — Оч'ень, — мычит Коля, пытаясь не терять равновесие. С его ростом это, наверное, сложновато. Наташа жмёт плечами. — У нас завал, прости, — обращается она к Саше, — на танцполе какой-то кошмар. Мне надо к ним. Ты можешь… — она делает паузу, пожимает плечами и продолжает, — можешь посидеть тут сам? Если не занят. Присмотри немного, чтобы убедиться, что он не убьется… Что-то такое Саша уже, кажется, слышал. От этой мысли он слегка кривит лицом. — Ладно, я все, — говорит она, хватая сложенные в пакетик вещи и быстро проходя мимо них двоих к двери. — Не разбудите ребят, пожалуйста, некоторые сопротивлялись. Мы их обратно не уложим. Дверь закрывается тихонечко; он почти не слышит ее за шумным дыханием стоящего рядом Коли. — А где… мы? — спрашивает он на удивление тихо. — В личных хоромах службы спасениях тех, кто не дружит с алкоголем, — отвечает Саша немного витиевато ему в тон. Образовавшаяся ситуация ему не нравится, но она хотя бы более адекватна, чем предыдущая: тут светло, есть люди, ему никто не дышит в лицо. Соображается, знаете, как-то посвободнее. — Я не пью, — гордо говорит Коля, чуть ли подбородок не задирая. Саша оставляет это заявление без ответа. — Сядь на раскладушку. Сам он направляется к столу и обшаривает аптечку: в ней лежат остатки марли, обезболивающие, еще какие-то лекарства на разные экстренные случаи и даже, кажется, ингалятор. Саша берет пакетик абсорбента и ищет глазами чистую чашку — ему почему-то важно взять именно чистую, хотя Коле, скорее всего, будет сейчас все равно. Он слышит странный гортанный звук и кидает пакетик обратно на стол. Коля сгибается пополам рядом с кроватью, и из-за рыжей макушки — волосы короткие, так что придерживать все еще не надо, — видно, как его коротко рвет на пол небольшим количеством жидкости. Когда рвотный позыв стихает, он делает шумный глубокий вдох, и Саша оказывается у него за спиной, чтобы помочь медленно подняться и отвести в туалет за дверью. Слышится шум воды из-под крана и тихий мучительный стон; Коля возвращается в комнату сам пару минут спустя, когда Саша находит в шкафу салфетки и методично все убирает. — Попей, — предлагает Саша, протягивая ему чашку с водой. Коля берет ее в руки и выхлебывает за пару глотков; острый кадык размашисто дергается вверх и вниз. Сашу это зрелище почему-то завораживает. — С-спасибо, — выдыхает он, глядя на Сашу грустно исподлобья. Взгляд у него стал чуточку яснее. — Надо было тебя, наверное, предупредить, что местная водка — это не элитное красное, — хмыкает он в ответ, ничего этим, на самом деле, не выражая — ни насмешки, ни злобы, ни поддержки. На разбитом выражении Колиного лица мелькает упрямое недовольство. Он открывает рот, чтобы ответить, и не отвечает. — Просто… достало все это, — бурчит он, опуская взгляд в пол. Это Саша тоже уже где-то слышал. Он едва слышно вздыхает. — Хочешь поговорить об этом? — предлагает он. Просто чтобы предложить. — Нет. — Странно, — Саша прислоняется к столу, долго разглядывая растрепавшиеся вихры, ставшие для него за последний месяц ярко-красной тряпкой. Волосы у него ухоженные и, наверное, шелковистые — так обычно пишут в рекламе шампуней. У Саши возникает странное желание провести по ним рукой, зарыться внутрь и растрепать, хотя от прически и так уже ничего не осталось. — Выплеснул бы, что у тебя накопилось. Я же, вроде как, тоже тебя достал? Коля вскидывается, не глядя на него, — Саша все равно замечает на щеках легкий румянец, — и тут же тушуется, так же быстро, как встрепенулся. За недолгим молчанием следует неожиданно обреченное; — Меня завтра убьют. Он же живет с родителями, вспоминает вдруг Саша, и ему становится Колю искренне жаль. Сашка себе право переехать в общагу едва ли не выгрызал, и, получив позволение, буквально ликовал; теперь, увидев, как он закончил, родители наверняка решили, что младшим таких вольностей ждать не придется. Бог знает, как его, Колю, сюда вообще пустили и что, с нравом-то отца семейства, сделают, когда он вернется домой с синяками под глазами и похмельным амбре… Саше не хочется представлять; про наказания в этой семье он тоже знал не понаслышке. Даром что Коля был совершеннолетним. — Может, поспишь? — предлагает он тихо, надеясь, что это как-то поможет. Коля сонно моргает и мотает головой. — Я не усну. Они сидят в тишине; Коля с благодарностью принимает от него еще чашку воды и чуть позже выпивает абсорбент; он ложится-таки на раскладушку поверх одеяла и моргает с каждым разом все тяжелее, но не засыпает, безучастно смотря куда-то в стенку. Наташа возвращается на пару минут, взглядом сканирует их на предмет умирания и снова убегает, оставив в комнате еще двух девушек; они быстро вырубаются, пьяно хихикая, и комната снова погружается в молчание, полное тихого сопения. «…Легкий стан, движений стройность, Осторожный разговор, Эту скромную спокойность, Хитрый смех и хитрый взор». Ваня как-то ляпнул, что Пушкин не может быть не в тему. Саша был с ним не согласен. Он во многом с ним не согласен — Ваня вообще часто несет ту еще пургу. — Я на инженера хотел, — шепотом произносит Коля; Саша поднимает взгляд немного удивленно, вырвавшись из потока собственных мыслей. Он не уходит, потому что ему некуда идти; поболтать тут особо не с кем, пить он не пьет — с такими примерами под боком и не хочется, — а танцевать не любит и почти не умеет. Разве что вальс. Вальс под глухо раздающийся вдалеке пацанский рэп, наверное, не станцуешь. — Или, может, творческое что-то. А отцу надо, чтобы кто-то пошел по его стопам. Саша кивает — он более чем в курсе. Груда серебряных ложечек. — Мне иногда кажется, что им вообще нет до нас дела, — продолжает он, надломив брови. — Ну, до того, какие мы на самом деле. Как будто нас завели, чтобы хвастаться перед всеми дорогой коллекцией воспитанных детей. Предложение на удивление связное и поэтичное — часть алкоголя выветрилась, но то, как он говорит, подсказывает Саше, что эта мысль посещала его уже неоднократно. Это не совсем правда; Романовы были традиционнее и категоричнее Сашиных родителей, но оставались на удивление лояльными, если сравнивать их со всеми прочими; например, они закатили Сашке и Константину всего один скандал и выбросили их из головы, хотя могли бы вцепиться, как в предателей родины, и из-под земли достать, чтобы вернуть себе под бок. С другой стороны, возможно, они просто не переживали, пока под этим боком оставались запасные варианты. Один из этих вариантов осоловело прикрывает глаза, продолжая при этом выглядеть разбито, и сухо всхлипывает носом. — Еще и вы… ты… — Пережди в общаге, — говорит неожиданно даже для себя Саша. Коля открывает глаза и наконец-то смотрит прямо на него. — Напиши им, что тебя позвали в гости. Про меня только не упоминай, Павел Петрович вроде как думает, что я Сашку испортил. Вечером протрезвеешь — вернешься. Коля кажется удивленным. — Сашку? — спрашивает он, а затем спохватывается. — У меня пропуска нет, Саша пожимает плечами. — Я тебя гостем оформлю, это быстро. Ты, главное, напиши, чтобы не волновались. — Все равно прилетит, — меланхолично говорит Коля спустя секунду раздумья. Голос Саши в ответ звучит немного раздраженно. — Зато прилетит за то, что ты завел новое знакомство, а не за то, что от тебя разит. Скажи, что это кто-то влиятельный, им понравится. Ты же с половиной потока уже знаком. Почти не соврешь. — Да конечно, — хмыкает вдруг Коля; Саша смотрит в ответ непонимающе, и он поясняет. — Ну, знаком, но это же… они просто как будто все фальшивые. Им тоже нет до меня дела. Клуб коллекционеров, получается, думает Саша на это и тоже хмыкает. Получается у него так же грустно, как и у Коли. — План тебя устраивает? — спрашивает он немного погодя, не дождавшись однозначного ответа. Коля кивает. — Спасибо вам… тебе, — произносит он; скулы снова трогает едва заметным румянцем. Наверное, в комнате душно. К моменту, когда Саша придумывает достойный ответ, Коля уже засыпает. Во сне он кажется одновременно встревоженным и умиротворенным; будто дал себе слабину, но готов, если понадобиться, вскочить и в рамках самообороны перегрызть всем глотки. Саша думает, что им по-другому и нельзя, и приближается, чтобы накрыть его одеялом. Одеяло придавлено длинной тушкой почти полностью — он берет за свободный край и аккуратно кладет поверх тушки, накрывая только часть. Пальцы мажут по плечу, когда он нехотя отстраняется и замечает, как Николай коротко тянется рукой куда-то вперед, в его сторону. Саша возвращается к столу и выпивает воды из чашки, которую давал Николаю; за чистой идти не хочется. До утра остается всего пара часов, и он присаживается на стул, блуждая в собственных мыслях, пока сам не погружается в мирную дрему. «Как все прошло?», — пишет Сашка ближе к полудню, когда они почти доезжают до общаги; о том, что он куда-то собирался, Саша, вообще-то, не говорил. Наверное, знакомые донесли. Коля сидит на заднем сидении такси и почти все время дремлет. Саша отправляет в ответ картинку с обезьяной, показывающей большой палец вверх.