Доброславия: Охота на Зверя

Мироград. Январь 1992 года. Снег валил уже третий день подряд, накрывая город белой пустотой. Он забивал щели в окнах, ложился тяжелым слоем на крыши, заваливал окопы и баррикады, скрывал трупы собак на обочинах. Даже воздух казался мёртвым, словно сам мороз хотел заморозить дыхание города. До комендантского часа оставалось ещё часа два, но улицы были пусты и гулки — редкий шаг эхом отдавался от стен, редкий огонёк мелькал в чёрных окнах. Мироград жил в напряжении: блокада, голод, постоянные обстрелы. Даже в бандитском квартале, где обычно кипела жизнь, где торговали оружием, женщинами, едой, где всегда было шумно и опасно, теперь царила настороженная тишина. Но тишина там была только внешняя. За закрытыми ставнями шли сделки, играли карты, делили власть и еду. Эмир — главный человек в квартале, бывший уголовник, ныне командир доразского отряда самообороны — крепко держал всё в своих руках. Штаб обороны знал об этом, но не вмешивался. Эмир щедро подкармливал тех, кто мог бы задать вопросы. Хадижа, девятнадцатилетняя худенькая доразка, бежала по улице, кутаясь в старую шерстяную шаль. Снег тут же прилипал к ткани, лип к волосам, таял на щеках. Она чувствовала, как ноют мышцы в руках и плечах после долгого дня — вместе с другими девушками она разгружала баржу с контрабандой. Ночью, пока шёл снегопад и вражеские сторожевые посты плохо видели реку, баржа причалила к полуразрушенной пристани. Девчонок согнали разгружать ящики и мешки — продукты, лекарства, кое-что из одежды. За свою работу Хадижа получила четыре банки консервированных бобов. Для неё это была удача. Консервы ценились дороже золота. С ними можно было прожить неделю, можно было обменять их на тёплые носки или свечи, можно было спасти мать и младших братьев и сестер от голода. Она знала цену этим жестяным банкам и прижимала их к груди так, будто держала собственную жизнь. Эмир всегда находил способ использовать чужую нужду. Он разрешал девушкам вроде Хадижи подрабатывать разгрузкой, но всегда был риск. Некоторые возвращались домой только после того, как расплатились не трудом, а телом. Хадижа пока избегала этой участи, ловко уклоняясь от намёков и взглядов. Но долго ли ей удастся? Мысль эта терзала её, пока она быстрым шагом пересекала занесённые снегом улицы. До дома оставался всего один квартал. Она уже видела в голове знакомую дверь, материнское лицо, смутную надежду на горячую похлёбку из бобов. Но внезапно впереди мелькнула чья-то тень. Снегопад сделал мир зыбким, фигура возникла будто из воздуха. Хадижа не успела даже вскрикнуть — острая боль обожгла бок, дыхание перехватило, и силы покинули её. Мир вокруг закружился. Снег слился в белое марево, ноги подкосились. Последнее, что она ощутила — как жестяные банки выскользнули из рук и покатились по сугробу. В следующее мгновение тьма сомкнулась над ней, и город исчез.

***

Хадижа висела в сыром, холодном подвале, прикованная за запястья к массивному ржавому крюку, вбитому в потолочные балки. Цепи натирали кожу до крови, но она уже почти не чувствовала боли — только тяжёлую усталость и ледяной страх, который сковывал всё тело. Ноги едва касались пола, и каждый раз, когда силы её подводили, руки дёргались вниз, и металлические кольца болезненно впивались в кости. Она не знала, сколько времени прошло. Может, несколько часов, может, сутки. Когда пришла в себя после обморока, уже висела здесь. В подвале не было окон, лишь редкие щели под потолком пропускали сквозняк, от которого влага на стенах превращалась в мелкие сосульки. По полу стекали мутные струйки воды, пахло землёй, плесенью и старым железом. Страх грыз её изнутри. Она пыталась понять, кто мог её похитить. Но бандиты действовали иначе. Им не нужно было устраивать хитроумные похищения, оглушать и перевозить жертву в подвал. Им хватало пистолета, ножа или просто грубой силы, чтобы затащить девушку в ближайший разрушенный дом и там надругаться. Хадижа слишком хорошо знала такие истории — в блокадном городе это было почти привычной трагедией. Преступников никто не искал: полиция боялась связываться, штаб обороны делал вид, что ничего не происходит, а жертвы молчали, пряча свой позор в сердце. Здесь же всё было иначе. Её похититель действовал по-другому: слишком тщательно, слишком хладнокровно. Он мог быть не менее опасен, чем уличные бандиты, но мотивы его оставались туманными. От этого становилось ещё страшнее. Хадижа то и дело поднимала глаза к тяжёлой двери в конце подвала. Толстые доски, обитые железом, казались непробиваемыми. Снаружи время от времени раздавались звуки — будто кто-то ходил по коридору, иногда что-то ставил или двигал. Но большую часть времени царила тишина, и только капли с потолка мерно падали на каменный пол, разбиваясь о воду. Вдруг послышался глухой лязг железа. Скрипнула задвижка, и в этот звук словно врезался холодный нож — резкий, предвестник беды. Хадижа затаила дыхание. Дверь с протяжным скрипом начала открываться, пропуская в подвал полоску тусклого света. Она ударила по её глазам, заставив зажмуриться, и на мгновение показалось, что из мрака материализуется сама смерть. Тяжёлые шаги медленно приблизились. В подвале запахло сырым снегом и дымом от дешёвого табака. Хадижа почувствовала, как сердце застучало так громко, что, казалось, его можно услышать в тишине. Она не знала, кто войдёт — палач, спаситель или нечто худшее. Но была уверена в одном: её жизнь зависела от того, что произойдёт в ближайшие минуты.

***

Зверь вошёл в подвал медленно, словно наслаждаясь каждой секундой ожидания. Его широкая фигура заслонила свет в дверном проёме, и на мгновение показалось, что в тёмное помещение спустился сам демон. Он остановился рядом с Хадижей и склонился так близко, что она почувствовала его тяжёлое, влажное дыхание. Зверь любил этот момент. Любил слушать, как чаще дышат жертвы, как дрожат их тела, как глаза лихорадочно бегают в поисках спасения, которого нет. Но больше всего он любил запах. Флюиды страха, как он это называл. Казалось, они проникали ему прямо под кожу, наполняя грудь сладким безумием, делая каждое движение острее, каждое желание сильнее. Его возбуждение нарастало мгновенно, и вид подвешенной, беспомощной доразки — "турчанки", как презрительно говорили многие доброславы, — свёл его с ума окончательно. Он почти бросился к ней, но сдержался. Нет, он не мог позволить себе сразу утолить жажду. Слишком быстро — и он лишил бы себя главного удовольствия: игры. Достав из-за пояса длинный охотничий нож, Зверь ухмыльнулся. Лезвие блеснуло в дрожащем свете лампы, и он заметил, как глаза Хадижи расширились от ужаса. — Можешь кричать, — произнёс он низким, хриплым голосом, медленно вращая ножом у неё перед лицом. — Мне нравится, когда кричат. Губы Хадижи дрожали. Она с трудом выдавила: — Вы… вы меня убьёте? Зверь громко рассмеялся, откинув голову назад. Его смех был похож на рык. — Убить? Зачем? — он наклонился ближе, так что острие ножа коснулось её щеки. — Ты никому ничего не расскажешь. Сама понимаешь. Твои же родственники будут считать тебя падшей женщиной. А Эмир… — он зло прищурился. — Эмир заставит тебя работать в его борделе бесплатно. Ты ведь знаешь, как он любит таких, как ты. Так что, дорогуша, ты сама молчать будешь. Слова ударили в сердце Хадижи сильнее, чем нож. Она неосознанно кивнула, словно признавая его правоту. От страха и отчаяния ей даже стало трудно дышать. — Вот и умница, — сказал Зверь, вставая на старый шаткий табурет, чтобы дотянуться до цепи. — Мы с тобой развлечёмся, а потом я тебя отпущу. Крюк заскрежетал, и цепь освободилась. Хадижа рухнула на пол, ударившись плечом и коленями о каменные плиты. Боль пронзила её тело, но она даже не вскрикнула — слишком онемела от ужаса. Зверь спрыгнул с табурета, поднял её за цепь, как куклу, и рывком поставил на ноги. Его глаза блестели безумием. Он снова поднял нож и подвёл лезвие так близко к её лицу, что она почувствовала холод металла. — Будешь послушной девочкой, если я сниму цепи? — спросил он, сверля её взглядом. Хадижа кивнула, еле заметно, сдерживая слёзы. Зверь усмехнулся и, повозившись с замком, снял железо с её запястий. Когда руки оказались свободны, Хадижа осторожно начала их разминать, чувствуя, как возвращается боль и кровь в онемевшие пальцы. Он наблюдал за этим с ленивым удовлетворением, словно кот за пойманной мышью. Потом неторопливо сказал: — Снимай одежду. Хадижа замерла. Она смотрела на него, не веря, что всё это происходит на самом деле. Он, заметив её смятение, скривил губы в ухмылке и добавил: — Я не буду повторять. Она почувствовала, как внутри всё оборвалось. Медленно, почти механически, начала стягивать с себя старую, потёртую шаль, потом верхнее платье. Зверь смотрел жадно, предвкушая. — Вот так, — пробормотал он, облизнув пересохшие губы. — У нас с тобой будет весёлая ночь. И его глаза блеснули не просто похотью, но чем-то ещё — диким, животным голодом, от которого по коже Хадижи пробежал холодный пот.