Доброславия: Охота на Зверя

Понедельник добрым не бывает — мрачно подумал начальник городской полиции полковник Голубович, глядя на тело молодой девушки, распростёртое у покосившейся автобусной остановки на окраине Мирограда. Снег продолжал валить, забивая кровавые следы. Несмотря на стужу, от которой дыхание тут же превращалось в пар, Голубовичу было душно, ворот шинели давил на горло. В Мирограде никого не удивишь телом, особенно телом молодой женщины: блокада, бандиты, мародёры, исчезновения — всё это стало обыденностью. Но этот случай был особенным. Голубовичу позвонили сразу после того, как на место прибыл инспектор Душан Новак. Сначала полковник только раздражённо буркнул: "Что мне на каждый труп выезжать?" В городе молодых девушек убивали часто, и почти всегда после того, как над ними издевались. Но стоило ему услышать, как именно убита эта — он сразу приказал оцепить остановку и выехал сам. Сейчас Голубович стоял в заваленном снегом укрытии бывшей остановки. Под ногами хрустел лёд, тёмные пятна крови проступали сквозь белый наст. Девушка лежала на боку, шея вывернута под неестественным углом, лицо искажено страхом. На груди красовалась вырезанная ножом надпись. — Ты уверен, что это наш знакомый? — хмуро спросил он, не поднимая взгляда от тела. Новак, закутавшийся в щинель, ответил глухо: — Да, уверен, господин полковник. Всё как в восемьдесят четвёртом. Почерк, способ, даже изукрашивание тела… Только вот надписи тогда не было. — Какая там надпись? — отрывисто спросил Голубович, хотя уже видел сам. — "Смерть свиньям", — прочитал Новак, не скрывая отвращения. Полковник выругался сквозь зубы и поднял глаза к инспектору. — Ты же понимаешь, какая паника поднимется в городе, если разнесётся, что маньяк снова работает? Нам мало бандитов, вражеских снайперов и диверсантов, так ещё и это. Он сделал паузу, пытаясь отдышаться, и спросил: — Что, по-твоему, значит эта надпись? Душан пожал плечами, но ответил без колебаний: — У нас "свиньями" называют доразов. Может, убийство на почве ненависти? Но вспомните восемьдесят четвёртый. Тогда жертвы были разные: две мильковки, две доразки, три доброславки, цыганка и гречанка. Он не выбирал по национальности. Ловил ночью, оглушал, потом… — он запнулся, глядя на мёртвое лицо девушки, — потом делал своё. Голубович слушал его в пол-уха. Всё это он и сам прекрасно знал. Он помнил тот год: паника, пустые улицы, женщины, боявшиеся выходить вечером за водой. Маньяка так и не поймали, а потом убийства внезапно прекратились, словно он исчез или ушёл в тень. — А может, это Эмир? — неожиданно проговорил Голубович. Новак посмотрел на него с недоумением. — Эмир? — Ну а что, — продолжил полковник. — У него полно таких девчонок работает. Может, провинилась. Вот и наказал. Новак покачал головой. — Сомневаюсь. Эмир действует иначе. Если бы хотел наказать — сделал бы это прилюдно. В его традициях унизить, показать, что он хозяин. А тут… слишком тонко, слишком театрально. Голубович сжал челюсти, провёл ладонью по мокрому от снега лицу. Он ненавидел это чувство — когда всё выходит из-под контроля. — Ладно, — сказал он после паузы. — Возьми двух спецназовцев и отправляйся к нему. Поговори. Если не виноват — пусть поможет нам. Эта надпись — вызов именно ему. Мол, не можешь защитить своих. И главное. Зверь показывает, что не боится его. Инспектор скептически посмотрел на Голубовича. Его лицо было мрачным, в глазах — недоверие. Но спорить он не стал. В Мирограде вопросы задавали только те, кто был готов умереть за ответ. — Будет сделано, господин полковник, — сухо сказал Новак и шагнул в снег, растворяясь в метели. Голубович остался у остановки, глядя на мёртвое тело. Снег медленно засыпал её лицо, и полковник подумал, что город сам старается спрятать свои преступления. Но запах крови ни снегом, ни холодом не перебить. И этот запах обещал, что всё только начинается.

***

Капитан Милош Зорич, командир отделения спецподразделения "Коршун", сам того не подозревая, полностью разделял мнение полковника Голубовича насчёт понедельников. С утра он чувствовал усталость, злость и пустоту. Всю ночь его бойцы провели в засаде на берегу реки Горислава, в районе полуразрушенной дамбы. По донесению разведки, в том месте должна была перейти линию фронта вражеская диверсионно-разведывательная группа. Всё выглядело логично: место укрытое, рядом остатки старой насосной станции, к тому же дамба открывала дорогу в тыл Мирограда. Но ночь прошла впустую. Никто не пришёл. Милош до самого рассвета вглядывался в снежную мглу, вслушивался в треск льда и завывание ветра, ожидая сигнал или тень. Но враг так и не появился. То ли снегопад сорвал операцию, то ли разведка дала ложные сведения, то ли информация о засаде просочилась наружу — в Мирограде такое случалось сплошь и рядом. К утру бойцы валились с ног от усталости. Мороз вцепился в суставы, пальцы онемели от холода, патроны звенели в подсумках, словно ледяные шарики. Тогда Милош, видя, что фронт сегодня тих, решил отпустить людей отдохнуть. "Коршуны" разбрелись по домам в городе, кто к родным, кто в съёмные квартиры, чтобы хотя бы немного поспать. Сам Милош вместе с Дроном, лейтенантом Роландом Ковачем, снял комнату у пожилой женщины на окраине. Домик был крепкий, хоть и старый, стены пахли печным дымом и сушёными яблоками, в углу висела икона, перед которой хозяйка каждый вечер тихо молилась. Её присутствие придавало жилью ощущение нормальной жизни — такой, что давно исчезла из Мирограда. Милош, едва сбросив бушлат, собирался прилечь, когда дверь скрипнула, и на пороге появился инспектор Душан Новак. Его шинель была покрыта снегом, глаза покраснели от мороза, но голос звучал твёрдо и официально: — Подъём. Оба. Быстро. — Что случилось? — нахмурился Милош, нехотя поднимаясь. — Приказ Голубовича, — коротко бросил Новак, оглядывая комнату. — Собирайтесь. Ваши "выходные" закончились. Дрон недовольно проворчал что-то себе под нос, но стал натягивать сапоги. Милош молча застегнул ремень, проверил кобуру. Он знал: если Новак пришёл сам, значит, дело серьёзное. — Куда едем? — спросил он уже на пороге. Инспектор задержал взгляд на его лице, потом сухо ответил: — К Эмиру. Голубович хочет, чтобы мы поговорили с ним. И очень желательно — чтобы он не счёл это оскорблением. Ветер с улицы ворвался в дом, пахнул снегом и гарью. Милош понял: впереди будет день тяжёлый. А ведь понедельник только начался.

***

Стоявший у входа в подвал бандит Эмира Али с охотничьим карабином лишь презрительно хмыкнул, когда заметил приближающегося Новака с двумя спецназовцами в черных балаклавах. Ему показалось, что времени у него достаточно, чтобы поднять ствол и хотя бы крикнуть предупреждение, но ошибся: спецназовец шагнул вперед и с такой силой ударил его ногой в грудь, что тот взлетел и рухнул к стене, потеряв дыхание и оружие. Карабин со звоном упал на асфальтом, второй боец тут же поднял его, проверил затвор и, разрядив, с презрением швырнул обратно к поверженному охраннику. Новак, не изменив выражения лица, прошёл мимо, открыл тяжёлую железную дверь и первым начал спускаться по узкой лестнице вниз. За ним шагали Милош и Дрон, держа оружие наготове. Внутри оказалось неожиданно уютно: горели электрические лампы, по помещению тянулся запах свежесваренного кофе — настоящего, густого, с маслянистой пенкой, не то суррогата из цикория, что выдавали им в пайках. Тепло и запахи явно не сочетались с тем, что происходило снаружи, где царила холодная слякоть войны. Лестница вывела их в просторное подвальное помещение. Вдоль стен стояли деревянные столики, покрытые простыми скатертями. За центральном сидел мужчина лет тридцати с ухоженной бородкой и аккуратно нарезал ножом и вилкой сочный кусок мяса. Перед ним стоял высокий бокал с красным вином, на краю стола — корзинка с лепешками. За его спиной выстроились двое громил, широкоплечих, настороженных, готовых к действию. При появлении полицейских они дернулись, руки легли ближе к поясу, но хозяин жестом ладони спокойно усадил их на место. — Плохая у тебя охрана, — заметил Милош, бесцеремонно опускаясь на стул напротив Эмира. — Если бы на нашем месте были люди Данила, Аристотеля или хотя бы Баро, ты уже лежал бы мертвый. Нельзя так к своей безопасности относиться. Эмир неспешно дожевал, вытер губы белоснежной салфеткой и равнодушным голосом спросил: — Мы пришли поговорить про мою безопасность? Скажи своим людям, чтобы сели. Новак даже бровью не повел. Дрон и Милош остались стоять за его спиной, как два молчаливых силуэта. — Пусть постоят, — ответил Душан, беря со стола кусок лепешки. Он откусил, прожевал и только потом сказал: — Убита одна из твоих девчонок. Молодая, едва восемнадцать лет. Эмир откинулся на спинку стула, поднял бокал и сделал медленный глоток. — Ну и что? — произнес он безразлично. — Война. Умирают все: солдаты, дети, женщины. Их много. Душан понизил голос, его лицо стало жестким, словно выточенным из камня. — Это был Зверь. Он вернулся. Слова подействовали на Эмира, как удар ножом. Только что отправленный в рот кусок мяса застрял в горле, он закашлялся, покраснел и лишь после нескольких глотков вина смог отдышаться. Его глаза блеснули тревогой. — Я давно мечтаю снять с этой скотины шкуру, — выдавил он наконец, поправив воротник. — Но насчет девчонки — это к Самиру. Он ведает нашими работницами. Если наша — он должен знать. Сейчас он на старой пристани. Душан неторопливо поднялся, будто вспоминая что-то. — На ее теле вырезали ножом слова: "Смерть свиньям". — Он выдержал паузу, смотря прямо в глаза Эмиру. — Это значит, против тебя копают. И не думай, что ты незаменим. Один шальной снаряд, и завтра кто-то другой будет завозить в город контрабанду. Свято место пусто не бывает. Сказав это, он развернулся и направился к выходу. Спецназовцы молча последовали за ним, оставив Эмира за столом. Тот не смотрел им вслед, но его пальцы сжимали бокал так, что костяшки побелели. Лишь когда дверь за полицейскими закрылась, он резко выдохнул и, не поворачиваясь, процедил сквозь зубы: — Усилить охрану. Немедленно. Охранники переглянулись, но он добавил уже жестче: — И еще. Недоумка Али— послать копать уголь. Голос его был холоден, в нем не осталось ни следа равнодушия. Он понимал, что в это утро впервые за долгое время почувствовал страх.

***

Милош вышел на крыльцо и глубоко вдохнул морозный воздух, такой чистый и свежий, что он будто отрезал остатки усталости после ночной засады. Снег скрипел под сапогами, где-то вдали гулко ударял металл о металл — то, наверное, на разбитом заводе снова кто-то пытался растопить печи. — Откуда у этого подонка электричество? — с недоумением спросил Роланд, снимая маску и морщась от резкого света, пробивавшегося сквозь тучи. — Весь город во тьме сидит, а у него лампы горят. Милош скосил взгляд на охранника, который всё ещё лежал без сознания у ворот. Новак, не торопясь, достал из кармана мятый пачок сигарет, закурил и, пуская дым в сторону дороги, ответил: — Провёл кабель от старой ТЭС ещё до блокады. Долго возился, но сделал. Говорят, платит чем-то мильковцам, вот те и не отключают. Милош ухмыльнулся зло, снимая маску и отряхивая с неё налипший снег. — Этот говнюк и в аду развернётся, — сказал он хрипло. — Пока одни крыс да собак жрут, у него стейк на столе, говядина, черт бы её побрал. Он сплюнул в снег и посмотрел на Новака: — Но ты мне объяснишь, что за история с этим Зверем? Слишком часто его имя звучит, а толком никто ничего не говорит. Душан Новак осмотрел улицу — серые развалины, редкие силуэты прохожих, вдалеке руины церкви, из которой торчал одинокий крест. Он понизил голос: — Здесь слишком много ушей. Даже стены слушают. Пойдём, знаю место. Там тихо. Он кивнул в сторону старого парка, заросшего кустами и полуразвалившимися беседками. Дорога туда шла мимо заброшенной школы, где окна были заколочены досками, а внутри, говорили, ночевали беженцы. Милош и Дрон переглянулись и последовали за инспектором. Морозный ветер гнал по улице клочья снега, звенела пустота — и всё это только сильнее подчёркивало, что впереди их ждёт разговор, от которого многое изменится. — И что же, — спросил Милош, ускоряя шаг, — настолько страшная история, что даже тебе трудно её выговорить на улице? Новак не ответил сразу. Он лишь глубже натянул воротник шинели и бросил коротко: — Страшная не история. Страшен тот, кто в ней главный.