Командировка

Юра пришел в себя не сразу. Сознание возвращалось обрывками: сначала — холод пола под щекой, потом — тревожное скуление где-то совсем рядом, и наконец — низкий, спокойный голос. Он открыл глаза, и мир плыл, расплывались контуры мебели и чье-то знакомое лицо. Прошёл, наверное, час. Он не понимал, что происходит, голова гудела, как улей. Рядом с ним, склонившись, сидел сосед Михаил, медик по профессии. Юра инстинктивно попытался приподняться, опираясь на локоть, но волна тошноты и головокружения накатила с новой силой. Михаил мягко, но настойчиво остановил его. — Лежи, не дергайся. Ты головой похоже ударился, когда в обморок упал, — его пальцы легонько, профессионально ощупали затылок и виски Юры. Кожа в одном месте болезненно пульсировала, отдавая в висок, — шишка приличная, но вроде ничего более серьезного. Сотряса не вижу. — Михаил выдохнул, глядя на него с нескрываемым беспокойством. — По-хорошему бы тебе отоспаться сегодня как следует, и ещё вопрос… у тебя такое часто? Голос соседа звучал приглушенно, словно из-под воды. Юра моргнул, стараясь собрать мысли в кучу. Тело было ватным, непослушным, язык еле ворочался. — Мм, довольно редко, — соврал он, заставляя себя улыбнуться. Слабая, натянутая улыбка получилась больше похожей на гримасу. — Видимо, просто переутомился. Спасибо, Миш. Он все же поднялся, медленно, преодолевая легкое головокружение, и отряхнулся. Ладони пронзила боль — он расцарапал их при падении. Протянул руку Михаилу, благодаря и за помощь, и за то, что не стал расспрашивать дальше. — Да тут скорее Герду похвали, — отозвался сосед, пожимая её. — Гавкала как сумасшедшая, во все окна билась. Хорошо, я у себя дома был, услышал. Юра кивнул, и боль снова отозвалась в висках. Он улыбнулся ещё раз, уже чисто автоматически, попрощался с Михаилом и, держась за косяк двери для равновесия, направился в спальню. Каждый шаг отдавался ноющей болью в мышцах, будто он не просто упал, а пробежал марафон. В легких застоялось привычное ощущение тяжести, и он тихо простонал, добираясь до кровати. Руки сами потянулись к телефону. Хотелось написать Володе. Сильнее, чем хотелось есть или пить. Пальцы привычно вывели: «Привет»… а потом замерли. Мысленно он дописывал два варианта: «…я так по тебе скучаю» и «…упал в обморок». Оба были неправильными. Первый — слабость, второй — жалоба. И то, и другое могло оттолкнуть. Он сжал зубы, быстро стёр написанное и швырнул телефон на тумбочку, подальше, чтобы не поддаться слабости снова. Володя сидел в аэропорту, сжимая в руках билет, купленный на день раньше. Нервы звенели струной. Все эти дни в Санкт-Петербурге его не отпускало смутное, давящее чувство тревоги, которое он списывал на усталость от работы. Но сегодня утром оно стало невыносимым. Что-то было не так. Он не мог объяснить, но всем нутром чувствовал — с Юрой что-то не то. Вот объявили его рейс. Несколько часов полета прошли в тягучих рассуждениях и попытках отогнать навязчивые мысли. Самолет трясло в зоне турбулентности, и Володя ловил себя на том, что судорожно впивается в подлокотники, не из-за страха полета, а из-за лихорадочного желания уже быть дома. Такси до коттеджного поселка мчалось с превышением, но Володя молчал, лишь нервно постукивал пальцами по колену. Наконец, родной дом. Он тихо, почти крадучись, открыл дверь, боясь нарушить тишину. В прихожей пахло чистящим средством, но за этой искусственной чистотой витал какой-то пустой, нежилой холод. В доме было пусто. Только наверху послышалось шуршание — это Герда спрыгнула с кровати и теперь топотала у двери спальни, виляя хвостом. Сердце Володи сжалось. Он на цыпочках поднялся по лестнице. Дверь в спальню была приоткрыта. Юра спал. Лицо его на белой подушке казалось до неестественности бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под сомкнутыми ресницами. И худой… Он стал еще более худым за эти несколько дней. Резче обозначились скулы, впали виски. Рука, лежащая поверх одеяла, была такой хрупкой, что Володе захотелось плакать от щемящей боли в груди. Он присел на край кровати, боясь дышать, и легонько, кончиками пальцев, коснулся щеки Юры. — Юрочка… — тихо выдохнул он. Тот зашевелился, с трудом открывая глаза. Взгляд был мутным, неосознающим. — Вол…одя? — голос сорвался в хриплый шепот. — Ты… как? Они поздоровались, но это было не то радостное, шумное воссоединение, о котором Володя мечтал в самолете. Это было тихое, выстраданное прикосновение двух людей, словно встретившихся после катастрофы. Володя не отпускал его руку, чувствуя, как тонкие пальцы холодны и слабы. — Лежи, — сказал Володя, и его голос прозвучал непривычно твердо, почти приказом. — Лежи, никуда не вставай. Он наклонился, поцеловал его в лоб, в самые влажные от испарины волосы, и почувствовал, как по его собственной щеке скатывается предательская слеза. Он её смахнул, быстро, чтобы Юра не увидел. — Я сейчас, — прошептал он. — Я сейчас. И пошёл на кухню. Не готовить завтрак. Не разогревать еду. Идти кормить его. Возвращать к жизни. По кусочку. По ложке.