Командировка

Раннее утро. Свет, пробивавшийся сквозь щели жалюзи, был серым и безразличным. Юра поднялся с кровати с ощущением, будто его придавили прессом. Каждый мускул ныл от слабости, ватная голова кружилась. Он спустился на первый этаж, ступени под ногами плыли. Пошёл в ванную, умылся ледяной водой, не глядя в зеркало — знал, что выглядит плохо. Отражение стало его врагом много лет назад. Вышел и пошёл гулять с Гердой. Свежий воздух ударил в голову, заставив её закружиться с новой силой. На прогулке они поиграли. Конев механически улыбался собаке, кидал ей любимую игрушку, и эта искренняя, беззаветная радость животного от его присутствия была одновременно единственным лучом и жестоким укором. «Она не видит, какой я внутри. Она любит просто так. А он?» Спустя час они вернулись домой. Тишина в коттедже была гулкой, давящей. У Юры не было ни настроения, ни сил, ни желаний — сплошная апатия и нагнетающие мысли, ползущие из каждого угла. Сил не на что не было. Хотелось испариться, раствориться, провалиться сквозь землю — да что угодно, лишь бы прекратилась эта внутренняя карусель из страха и самобичевания. Выйдя на веранду, Юра снова сел в любимое кресло Володи и закурил, сделав первую затяжку так глубоко, что запершило в легких. В мыслях пронеслось, обжигая: — Володя бы ругался, что я так много курю… Посмотрев на тлеющую сигарету в своей худой, почти прозрачной руке, Юра затянулся снова, оправдывая себя тем, что Володя далеко. И почему-то это пугало больше всего. Он понимал, что они двадцать лет не виделись, и вроде ничего, а тут — буквально чуть больше недели разлуки — и Юру уже съедала изнутри мысль, что его Володя найдёт себе кого-то получше, моложе, красивее, нормальнее. Мысли крутились по накатанной колее, начиная от того, что он слишком сильно набрал (хотя кости уже проступали под кожей), и заканчивая тем, что нужно срочно убраться до приезда Володи, вымести из дома каждую пылинку, а заодно и себя, такое никому не нужное недоразумение. Самооценка Юры хромала и очень сильно. Ещё с подросткового возраста, с тех самых пор, когда его «нормальность» ставилась под сомнение окружающими. Всеми силами он не показывал, что воспринимает оскорбления на свой счёт, но, приходя домой, поздно вечером закрывался в комнате и сидел в тишине, переваривая каждое слово. Подходил к зеркалу и находил новые недостатки, тыча в отражение пальцем. «Живот слишком большой» — хотя он уже втянулся от голода. «Ляжки слишком жирные» — хотя они давно потеряли форму. «Нос кривой» — хотя Володя целовал его именно за этот нос, называя идеальным. И дальше в таком духе, пока голова не превращалась в сгусток ненависти к самому себе. После таких сеансов Юра не ел неделю, а то и две. Бывали срывы, дикие, истеричные объедания, за которыми следовали ещё более жёсткие ограничения и изнурительные тренировки, чтобы наказать себя. Сейчас, спустя двадцать с лишним лет, осталась похорошевшая, но всё ещё хромающая самооценка и старые, проверенные методы — голодовки. Юра, покормив Герду, быстренько выскочил с кухни, будто оттуда пышет огнём. Он понимал — побудь он там на секунду дольше положенного, снова сорвётся, съест то, что не нужно, и тогда ненависть к себе достигнет пика. Его тело уже мстило ему: желудок сводило судорогой, подташнивало от голода, но мозг твердил одно: «Терпи. Ты и так слишком много места занимаешь». Спустя неделю Юра не ел буквально ничего. Его скудный рацион состоял из чёрного кофе и сигарет. Этого было достаточно, чтобы поддерживать в себе жалкое подобие жизни. День до приезда Володи. В доме пахло чистящим средством и отчаянием. У Юры кружилась голова, в висках стучало, руки предательски тряслись, но ему было плевать на это. Он убирался дома, включив музыку на всю громкость, пытаясь заглушить ею назойливый голос в голове. Герда была где-то на участке, скуля от непонятной ей тревоги. Спустя полчаса уборки Юра вроде закончил. Он выпрямился, чтобы отнести тряпку в ванную, и мир опрокинулся. В глазах резко потемнело, звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Он не успел даже испугаться. Ноги подкосились, и тело, лишённое сил, безжизненно рухнуло на пол. Дальше — пустота. Тишина. Конев лежал в глубоком обмороке, бледный, почти прозрачный, в неестественной позе на только что вымытом полу. За дверью скулила и скреблась Герда, чуя, что что-то не то. Её жалобный вой был единственным звуком, нарушавшим мёртвую тишину опустевшего дома