Исповедь сожженных влюбленных

      В окружении фальшивых людей на одном из одинаковых вечеров, Доминика курила, стоя в длинном облегающем платье до пола и такой же темной мехавой шали на плечах. Где-то в стороне были слышны голоса, в зале пахло алкоголем и сигаретами. Поэтому Адэрли раздавила в пепельнице шестой окурок за вечер и снова потянулась к пачке, пока ее собственные пальцы подрагивали от нервов и усталости.       Далеко впереди, среди ничем не отличающихся людей, что-то со смехом обсуждала Моррис. Накинув поверх облегающей черной футболки кожаную куртку, брюнетка скалила свои кафельного цвета зубы и, выпивая очередной бокал чего-то крепкого, едва ли помнила о той, кто привел ее на этот вечер. А Доминика наблюдала за этим из полумрака освещенного бархатной темно-красной лампой угла и не могла отделаться от мыслей, что на ее руках был не свет, а в очередной раз прикоревшая кровь.       Стоящее рядом вино на пустой желудок не помогало. С каждым глотком ощущение подступающей тошноты от сегодняшнего вечера только усиливалось, но Адэрли заставляла себя продолжать с таким упорством, словно это было очередное задние от Священной инквизиции, которое брюнетка ни в коем случае не могла провалить. А Моррис не вспоминала о Доминике и дальше.       Крепче сжимая в свободной от сигареты руке бокал, Адэрли старалась отвлечься. Она вспоминала о том, насколько чужая кожа теплая, а мозолистые пальцы мягкие даже тогда, когда Эмили уходила среди ночи, заставляя До думать о том, словно она что-то упускает. Словно Моррис всего лишь использовала ее для того, чтобы появляться в высшем свете без Даниэль, и Адэрли позволяла наполнять свои чувства пустыми обещаниями.       Но ведь Эмили должна была оставаться всего лишь куском мяса.       Последняя мысль родилась в голове неосознанно: как раз в тот момент, когда отдавшая свой бокал алкоголя Моррис отвечала на поцелуй какой-то незнакомой им обеим девушки. Эмили снова выбирала не Доминику.       Никто из гостей этого не почувствовал, но для Адэрли температура в зале сразу же опустилась на десяток градусов. Окна выбила та же метель, что была на улице и в душе Доминики, и что-то внутри брюнетки оборвалось, оставляя только бесконечный холод внутри и тяжелый взгляд снаружи.       Привести Моррис на эту вечеринку очередного нового «вампира» было просто отвратительной идеей.       Незаметно для всех остальных людей, температура в комнате продолжала стремительно опускаться. Адэрли думала о том, что все они умрут из-за ее внутреннего холода, но спасти никого не пыталась; просто предпочитала, чтобы всех гостей убил расстрел.       Почувствовав, как сердце покрылось инеем, Доминика оставила пустой бокал вина рядом с пепельницей и, потушив сигарету, сжала губы в тонкую полоску, чувствуя, как в виски начинает бить кровь. Нужно было добраться до Эмили, нужно было выйти на улицу… И Адэрли не сразу поняла, как оказалась рядом с брюнеткой, холодно сообщив:             — Здесь нечем дышать. Составишь мне компанию на улице?             — Для тебя все, что угодно, Микки, — подмигнув только что целовавшей ее девушке, улыбнулась Моррис. — Только давай захватим твою верхнюю одежду.             — Она мне не нужна, — отрезала Доминика, не без удовольствия замечая, как рядом с ней бледнеет от волнения большая часть гостей. Что же, если ее и не любили, то хотя бы однозначно боялись.       Пожав плечами, словно говоря «тебе виднее», Эмили с удивительной для ее состояния ловкостью проскользнула мимо людей в сторону выхода. Адэрли этого делать не пришлось: замечая присутствие фискала самого Верховного инквизитора, гости расступались в стороны как только видели приближащийся темный силуэт.       Но на улице лучше не стало. Выйдя в сторону берега Атлантического океана, который искусственно создали специально в подарок новому бессмертному из части ньюйоркской гавани, Доминика подошла как можно ближе по заснеженному песку, и остановилась только тогда, когда до крутого берега и покрытой тонкой коркой воды осталось всего несколько метров.             — Вечер просто восторг, согласна? — добравшись до смотрящей на горизонт девушки всего в несколько шагов, улыбнулась Эмили. — А какие напитки… Вы, бессмертные, очевидно знаете толк в коктейлях. Например, ты пробовала местный…             — Ты никогда не думала перестать быть телохранительницей Даниэль? — перебила брюнетку Адэрли.       Внезапная смена темы насторожила Моррис, заставив ее невольно нахмуриться. И, стоя под огромным металлическим мостом, Эмили спрятала начинающие подрагивать от холода руки в карманы своих широких джинс, прежде чем отозваться:             — Мы уже говорили об этом. Дани заслуживает того, чтобы ее охраняли не за деньги ее семьи, а за то, какой она человек.             — Значит, ты останешься с ней даже если ее родители перестанут тебе платить? — холодно усмехнувшись, уточнила Доминика.             — Да.             — И продолжишь отрицать, что ты достойна лучшего, чем быть просто телохранительницей, а рядом с Хейз тебя держит жалость?             — Если ты опять про своего отца…             — Да, черт возьми, и я повторю это еще столько раз, сколько потребуется, чтобы ты услышала, — с едва скрываемым раздражением бросила, посмотрев на брюнетку, Адэрли. — Мой отец Министр обороны Америки. С твоим опытом и послужным списком, он мог бы сделать тебя частью военного руководства, он мог бы…             — Твой отец гребаный садист, домашний тиран и убийца, — перебив Доминику, процедила сквозь зубы Эмили. — Я знаю, что ты ненавидишь Аарона, и я ненавижу его тоже. Поэтому я никогда не стану частью подчиненных такого человека, как он.             — Но это даст тебе стабильность!             — Твоя стабильность похожа на смерть, Адэрли. Да, в общем-то, это она и есть.       «Адэрли». Моррис снова называла ее, Доминику, той фамилией, которую брюнетка пыталась, но никогда не смогла бы с себя стереть. И это снова напоминало о том, насколько они разные.       Эмили с ее размышлениями о морали была падшим ангелом с пистолетом за поясом, а До была той, кто по какой-то причине подчинялся Моррис как преданная собака своему хозяину. Адэрли догадывалась, что брюнетка наверняка жалела о том, что имела такой особый статус в чужих карих глазах напротив. Но Доминика также знала и другое: больше никто не будет любить ее даже так, как это делала Эмили.       Все было удивительно просто. Уходящая Моррис стала бы символом признания, что Адэрли заслуживает смерти за все то, что она сделала, и поэтому брюнетка просто не могла позволить Эмили уйти. Но гончие псы из Ада уже все равно шли по ее душу, и Доминике оставалось только признать очевидное: люди никогда не одаривали Адэрли любовью, но они, в общем-то, не были виноваты в том, что боялись ее. И только Моррис верила в эту замкнутую девушку как в Бога. А Доминика собиралась предать ее, как сделал бы это человек.             — Если придется выбирать между мной или Даниэль, кого ты выберешь? — холодно, почти остараненно спросила брюнетка, но Эмили видела, что тайфун давно подавляемых эмоций еще немного и должен был проломить чужую сдержанность. Поэтому, нахмурившись еще сильнее, аккуратно произнесла:             — Я не могу выбирать между вами. Вы обе мне дороги, и…             — Но выбрать придется, — перебив Моррис, с нажимом продолжила брюнетка. — Спрашиваю еще раз: она или я?       Эмили смотрела в чужое лицо и знала, что это больше не была ее «Микки». Теперь это был самый жестокий фискал в Америке, а Моррис была на допросе. И почему-то сейчас в голову брюнетки мерзкими червями заползали мысли о том, что никто не выходил из подвалов Священной инквизиции после встречи с Адэрли живым. Но и врать Доминике Эмили не могла.             — Она, — произнесла брюнетка тихо, на выходе, и холодный ветер унес ее слова в сторону бесконечного горизонта — туда, где море сливалось с ночной темнотой. — Ты дорога мне, Микки, но дружба более долговечная вещь, чем чувства. А дружить я с тобой не смогла.       Адэрли еще не кричала, но Моррис заметила, как напряглись все мышцы на чужой скрытой под шалью спине, и это было явно не из-за холода.             — Почему? — также тихо, как ответила Эмили, спросила До, хотя этот вопрос адресовывался не только виновато отводящей взгляд брюнетке. — Почему ты не можешь выбрать меня? Разве это так сложно? Разве я этого не заслужила?!       Болезненный крик вырвался из чужого горла как недобитая птица и, взмахнув крыльями, резанул Моррис когтями по лицу. В том, что Доминика сорвалась, была и вина Эмили тоже, но никто не мог исправить то, что мать Адэрли выбрала брак вместо дочери, отец — работу, Эмили — Даниэль, и все вокруг продолжали выбирать кого угодно, но только не До.             — Если хочешь, я больше никогда не попадусь тебе на глаза, — видя чужое состояние, осторожно предложила Моррис. Но было уже поздно: взгляд Адэрли покрылся льдом, и внезапно вернувшееся спокойствие означало, что все потеряло смысл. И перед Эмили теперь стояла не «Микки», а самый жестокий из фискалов, которого сжигала изнутри чистая ненависть, которую До не могла обратить на заслужившую это свою семью.       Защищаясь от происходящей реальности, Адэрли невольно сбросила собственное подсознание до базовых настроек. И самой главной из них была «нападай».             — Все, чем ты была для меня, осчастливило бы любую другую. Но будет лучше, если это останется в воде на дне океана, а я останусь единственной, кто был с тобой до конца.       Моррис поняла значение чужих слов слишком поздно — когда, вцепившись брюнетке в шею, Доминика толкнула девушку назад, в сторону воды, проламывая чужой головой тонкий лед.       Где-то за спиной Адэрли все еще играла музыка и выпивали люди. Из дома у воды лилось искусственное тепло, пока далеко впереди, у воды, фискал избавлялась от своей единственной слабости собственными руками.       Холодная зима лизала большими хлопьями снега открывшиеся из-под упавшей на песок шали голые руки Доминики. Под брюнеткой с широко расскрытыми глазами пыталась вынырнуть из-под воды Эмили, но Адэрли держала чужую шею не отпуская, хоть уже и не чувствуя собственных пальцев.       Моррис постепенно теряла сознание из-за шока, а Доминика безучастно вглядывалась в ее наполненное страданиями красивое лицо и думала о том, что ее собственное сердце навсегда останется здесь, под мостом, вместе с телом этой девушки, которая так много для нее значила.       Хотелось взять Эмили за руки, чтобы попрощаться и объяснить, что Адэрли поступала так только потому, что не умела иначе. Но вместо этого Моррис под водой наверняка пыталась сдержать свой крик. А ведь Доминика хотела его услышать и забрать с собой.       И все же Адэрли ошибалась. Брюнетка под водой, впервые увидевшая свою «Микки» в ярости, теперь искренне ее боялась: ничуть не меньше тех чувств, которые напоминали Эмили, что она может столкнуть с себя До и ответить ей на страдания еще большей болью. Однако Моррис не хотела.       Подавив в себе рефлексы, брюнетка догадывалась, что умрет, поэтому старалась запомнить спокойное лицо убивающей ее девушки в мельчайших подробностях. И это было больно, потому что Эмили действительно любила Адэрли, но внутри Доминики было пусто, а значит ей суждено было умереть на одном из заданий Священной инквизиции, так никого и никогда не любив.       Мгновения затягивались. Насильно заставив свои мышцы окончательно расслабиться, Моррис вдруг почувствовала разливающуюся по телу не покой, а странную беззащитность, как будто она была животным, которое прикинулось мертвым. Словно До могла хоть сейчас опустить внутрь нее руку, прямо сквозь местами шрамированную кожу, и достать из Эмили что захочет — ее легкие или ребра, а может и все остальное, зная, что брюнетка не попытается помешать. Моррис этого даже не захочет.       Ослепляющая ярость закончилась, когда Эмили окончательно перестала шевелиться под водой. Теперь ее бледное лицо было удивительно умиротворенно, а смотрящая на него Доминика только сейчас поняла, что произошло.       Выдернув онемевшие руки из воды так, словно это была разъедающая кислота, а не холод, Адэрли поднялась на ноги над телом и с ужасом прошептала:             — Только не это…       Но ей никто не ответил.       Руководствуясь призрачной надеждой, Доминика кое-как зацепила чужое тело негнущимися от холода пальцами и вытащила Моррис на берег в слегка скрывающий под собой песок снег.       Вся чужая одежда была мокрая. Не беспокоясь о своем порванном платье и о застрявших в песке каблуках, Адэрли дрожащими руками достала из джинс Эмили чудом уцелевший телефон и набрала номер скорой:             — Единственный частный дом в ньюйоркской гавани. Возможно утопление, скорее всего переохлождение и сотрясение мозга. Девушка, двадцать четыре года.       Не дослушав чужие вопросы про имя звонившего, Доминика сбросила вызов и кинула телефон на берег рядом с собой. Мокрые и темные волосы Эмили уже успели покрыть большие хлопья снега, а вода застыла на длинных ресницах, образовав тонкую корку льда. И Адэрли, не чувствуя холода и сдерживая рыдания из-за ненависти к самой себе, потянулась к чужому лицу, зная, что счет идет на секунды.       Запрокинув чужую голову и открыв рот, брюнетка замерла, боясь спугнуть и без того слабую надежду, которая умерла в тот же момент: Моррис не дышала. Поняв это, Доминика, положив одну свою руку на другую, начала делать брюнетке массаж сердца.       Пальцы не слушались. Не чувствуя собственных запястий и тела из-за холода, Адэрли боялась сломать Эмили ребра, но бездействовать означало принять чужую смерть. Поэтому когда Моррис начала медленно дышать, Доминика перевернула ее на бок и отшатнулась.       Слезы на собственных щеках были единственным, что согревало Адэрли. Слыша, что в зале уже шумят медики, пытаясь добраться до пострадавшей через главный вход, Доминика забрала свои вещи и, разорвав собственное платье еще больше, босыми ногами побежала по снегу в сторону запасного выхода.       Доехать под дома Хантэра оказалось легко. Остановив одну из проезжающих мимо машин, Адэрли дождалась, когда опустится стекло водителя, и направила на него свой небольшой, но всегда носимый с собой пистолет, прорычав сквозь дрожащие от холода зубы:             — Меня зовут Доминика Адэрли и я фискал. Довезите меня до нужного мне адреса, и я заплачу Вам. Или убью прямо здесь и отниму Вашу машину.       Заметив чужое состояние, водитель дрожащими руками открыл дверь и, в конце дороги, такими же дрожащими руками словил слегка намокшие в промокшем от воды платье купюры, но жаловаться не стал: только как можно скорее уехал. А Доминика в разорванном платье и с каблуками вместе с шалью в руках по ступенькам поднялась к двери загородного дома Хантэра.       Не церемонясь со звонком в пол второго ночи, Адэрли со всей силы ударила одной из туфель о дверь так, что каблук отломался, падая ей под ноги. Но Доминика не успокоилась, и продолжила бить по двери, пока та не открылась, и на пороге не появился держащий ружье Ли-младший.             — Еще раз, блять… Адэрли?..       Непонимание в чужих глазах сменилось на ужас, когда Хантэр смог рассмотреть в темноте состояние девушки и ее одежды. Но у Доминики не было времени ждать. Едва передвигая окаменевшее тело, она оттолкнула ружье в сторону и, не спрашивая разрешения, прошла внутрь дома, заставляя Хантэра отложить оружие и закрыть за ней дверь.             — Ты решила сдохнуть до нашей свадьбы? — злясь, пытался понять шатен. — Где ты была и какого хера с тобой случилось?       Однако Адэрли не отвлечала. Зная, где находится ванная комната, Доминика медленно добралась до нее, скидывая по пути на пол то, что осталось от ее одежды. Когда на брюнетке не осталось даже белья, и Ли увидел со спины чужое местами покрытое мелкими шрамами из-за работы фискалом тело, шатен процедил тихое «мерзость» и, собрав вещи Адэрли, бросил их в уже давно горящий камин. А Доминика скрылась в ванной и прикрыла, не закрывая на замок, за собой дверь.       В понимании брюнетки Хантэр был молчанием о произошедшем и единственным, кто мог гарантировать, что Адэрли доживет до завтрашнего дня. Ей нельзя было возвращаться в свою квартиру и оставаться там без наблюдения, но и идти Доминике тоже было больше не к кому, ведь единственного близкого человека она пыталась убить собственными руками.       Стоя под горячим душем и терпя боль в отогревающихся конечностях, Адэрли пыталась стереть с собственной кожи взгляд, которым смотрела на нее Моррис до того, как потеряла сознание. Но ничего не получалось: на теле оставались только длинные кровоточащие царапины от острых ногтей, и вся гниль в мыслях Доминики стекала вместе с водой и слезами.       Подобные эмоции можно было подавлять очень и очень долго, но они все равно копились, а затем превращались в то, что сейчас происходило с брюнеткой. Потому что сожаление умело говорить только на языке слез, а боль — на языке душащих всхлипов.       Любить Даниэль было просто. Воспитанная Грэем как старшим братом, она была мягкой и доброй. Доминика же, воспитанная своими родителями, плевалась желчью. Легко было любить того, кто нравился всем. Но невозможно было любить Адэрли, когда она рыдала, сидя на полу в ванной и согнувшись от тяжести таких проблем, которые Хантэр не то что поднять на свои плечи — сдвинуть бы не смог. Доминику невозможно было любить с утра, когда она сонная смотрела на себя в зеркало, без маски. Невозможно было любить ее всю, без остатка, все ее минусы, проблемы и разочарования. Невозможно было влюбиться в Адэрли, когда она кричит, истерит и злится. Когда она ругается с семьей, когда она чувствует себя непроходимо одиноко, когда она чувствует себя неживой.       Был во всем этом, правда, один человек-исключение. Однако после сегодняшнего вечера брюнетка больше не знала, до сих пор ли Эмили жива.       Когда Адэрли вышла из душа, завязав на собственном теле слишком большой ей мужской халат, Ли матерился, пытаясь расстопить потушенный чужой мокрой одеждой в камине огонь.             — Мне только что звонили из-за шумихи на вечеринке возле гавани, шептались, что кто-то пытался утопить телохранителя Даниэль Хейз. Теперь полиция ждет, когда Моррис наконец очнется и даст показания. Это ведь сделала ты?       Забрав со стола остывший кусок пиццы, который Ли оставил после ужина на журнальном столике, Доминика начала молча жевать, пытаясь восстановиться хоть как-нибудь.             — Знаешь, лучше бы у тебя были чувства ко мне, — все же растопив камин и уйдя на кухню за банкой пива из холодильника, произнес шатен из другой комнаты.             — У меня есть к тебе чувства, — прожевав и проглотив первый отвратительно холодный, черствый и невкусный кусок, равнодушно ответила Адэрли.             — Правда? — тут же оказавшись в комнате, спросил Хантэр.             — Правда. Я чувствую, что ты действуешь мне на нервы.       Доминика не врала, у нее действительно было много дел. Например, нужно было лечь спать, а утром проснуться пустой, чтобы внутри не было никаких чувств — маленьких мерзавцев, которые любят устраивать войны внутри и без того измученного тела брюнетки. Нужно было добиться того, чтобы они все оказались мертвы: убить их пачками успокоительного и сигарет, а также литрами алкоголя. Тогда война была бы окончена. Но кто победил?       А еще, если повезет, и температура не свалит ее в ближайшие сутки, то нужно было наказать себя за страдания других. Поэтому, прожевав еще один кусок, Адэрли с безразличием сообщила:             — Ты хотел сыграть со мной свадьбу. Я согласна, только организуй все как можно скорее.       И Хантэр, чувствуя начало их игры, ядовито ухмыльнулся, обещая.