Исповедь сожженных влюбленных

      День, когда Адэрли умерла окончательно, назвали ее свадьбой. В свете ночного заснеженного города мусор блестел как золото, шрамы казались тенями, а разбитые мечты — декорациями. Адэрли знала: не стоило искать правду в мире из пластика, нужно было просто стать холоднее этого города или даже целой страны. Потому что мораль всегда была слишком тяжелым багажем, а Доминике нужно было двигаться быстро.       Сидя в комнате невесты и поправляя помаду после каждой проглоченной таблетки успокоительного, брюнетка невольно вспоминала историю. В восемнадцатом веке люди покупали билеты, чтобы посмотреть, как вскрывали трупы: это было шоу, светское мероприятие. Сегодня люди приходили на казни «ведьм» или свадьбы «вампиров» с тем же аппетитом. Те же вскрытые жизни и та же грязь, упакованная в дорогой блеск телевидения, шелестящие купюры и огонь. Просто человечеству всегда нужно было зрелище из чужих костей, чтобы почувствовать себя «чистыми». И сегодня этим зрелищем была ее, Доминики, свадьба.       Поэтому, чувствуя прижигающее тепло единственной горящей в вечернем полумраке оранжевым лампы, До догадывалась, что Рю Мураками, скорее всего, был прав. Большинство из них были детьми, оставленными в «камерах хранения», которые выросли и научились называть свою пустоту «стилем жизни». Они меняли эмпатию на короткие вспышки наслаждения, зная, что в финале их ждет только стерильный холод. Это был их каркас, их анатомия, разобранная по пунктам под светом флуоресцентных ламп.             — Отвратительный макияж, — подойдя сзади, с нескрываемым презрением сообщил мужчина со светлыми волосами и холодно-голубыми, словно бассейн с хлоркой, глазами. — Зачем сын Ли вообще тебя выбрал? Кожа и кости. Не невеста, а живой труп.             — Я тоже думаю, что он ошибся с выбором, папа, — в очередной раз поправив помаду, безразлично ответила Аарону брюнетка. — Может попробуете его отговорить? Еще не слишком поздно.             — Закрой рот, — внезапно ощетинился мужчина. — Мало того, что ты в этом платье выглядишь как блядь, так мне ради тебя еще и гостей разгонять? Принеси пользу своей семье хотя бы раз: раздвинь ноги и сделай то, что от тебя захочет Хантэр.       Сдержать издевательскую усмешку у Доминики получилось с трудом, ведь это темно-бордовое готическое платье выбирал ей сам Ли-младший. Чтобы побороть внезапный, почти истерический смех, брюнетке пришлось прикусить свой язык до металлического прикуса крови во рту. Под всеми проглоченными с утра таблетками успокотельного боль теперь почти не чувствовалась, лишь отдавалась в гниющей изнутри черепной коробке как что-то далекое и нежное, похожее на ласкающие берег волны.             — Хотите сказать, что я не лучше куска мяса, которое можно продать? — все же не сдержалась от ответа Адэрли.             — За кусок мяса хотя бы можно получить деньги. Такую как ты я бы даже ебать не стал, а ведь у меня больше тридцати лет опыта в этом.       Достигшее пика безумство происходящего отразилась в едва заметно дрогнувших в улыбке губах Доминики.             — Очаровательно. Сдохни, папа.       Фискал Доминика не должна была иметь слабостей или страхов. Она должна была убивать и умирать во имя того, во что не верила, должна была стать одним из имен в книге Священной инквизиции, которую вели только для того, чтобы брать на работу, в идеале, людей из проверенных семей.       Но так получалось, что личным проклятьем Адэрли были ее родители. И разрушить его можно было только одним способом: показать Доминике могилу ее семьи и пообещать, что они больше никогда не достанут ее, даже в самых страшных кошмарах. Особенно ее отец.       Однако кошмары продолжались не только во сне, но и наяву. И вот разъяренный Аарон снова держал свою дочь, сжимая ее шею, пока Адэрли-младшая, подобно отчаявшейся кошке, царапала его показавшиеся из-под костюма руки своими острыми ногтями.       Она была фискалом, но он был министром обороны Америки. И это означало, что у брюнетки никогда не было шансов.       В нос едва достающей до пола носками туфель Доминики бил сладкий химический запах упавшей со стола помады. Однако в постепенно угасающем сознании ярче всего отпечатывался именно диалог родителей:             — Прекрати, ты порвешь ей платье, — не поворачиваясь в сторону мужа и дочери, но продолжая поправлять свои короткие песочного цвета волосы, слегка укоризненно предупредила женщина. — Что тогда скажут люди? Что мы не смогли нормально одеть свою дочь?             — Эта бешеная сука выводит меня из себя, — прорычал Аарон почти в лицо Доминики.             — Знаю, но подожди пару часов, — миролюбиво предложила Агата. — Хантэр наверняка запрет ее в одном из своих поместий на правах мужа, и мы больше никогда ее не увидим.       Последние слова, казалось, слегка успокоили блондина. И все же, не ослабляя хватку, он приблизился к уху Доминики и со всей возможной четкостью произнес:             — Я бы убил тебя, наглая сука, собственными руками, если бы только в тот день нас не застал сын Ли. Я мечтал об этом все время, когда смотрел на тебя и вспоминал ту гребаную дерзость в твоих глазах. Но, надеюсь, жизнь с Хантэром заставит страдать тебя не меньше, чем смерть от моих рук.       Внезапно чужая хватка на шее девушки ослабла, и Доминика упала на пол возле стены, беспомощно держась за саднящее горло и задыхаясь из-за собственных слез. Она заметила то же, что и Аарон, и поэтому знала: мужчина отпустил ее только потому что услышал за дверью в комнату невесты стремительно приближающиеся шаги.       Поняв своего мужа без слов, Агата, по-прежнему переживая только о репутации семьи, бросилась к До и принялась с ласковой улыбкой гладить брюнетку по коротким волосам, словно успокаивая.             — Мисс Адэрли, выход к алтарю через… Мисс Адэрли?..       Вбежавший незнакомый парень, заметив невесту в слезах, с нескрываемым беспокойством посмотрел на опустившуюся рядом с ней на корточки Агату.             — Не волнуйтесь, просто нервы перед свадьбой, — обнажив свои острые белоснежные зубы в улыбке «вы ведь понимаете?», ласково отозвалась Фэйбер. — Так через сколько минут моя дочь должна быть готова?             — Пять — максимум, — собравшись с мыслями, отчеканил парень. — Я скажу, что невесте нужно поправить макияж, но больше времени вам дать не смогу.             — Мы будем готовы через три, — пообещала Агата.       Довольный чужим ответом, парень снова исчез за ведущей на улицу дверью, где начинался снегопад. А блондинка, схватив едва пришедшую в себя девушку за запястье, встала, потащив ее за собой к космитическому столику.             — Ты хоть представляешь, сколько стоил твой макияж, эгоистичная дрянь? — пытаясь скрыть следы чужих слез и пальцев под новым слоем косметики, возмущалась женщина.       «Твой муж пытался меня задушить», — слова зацепились за язык Доминики, но так и не произнеслись. Вместо этого брюнетка почувствовала на языке очередную таблетку, а после услышала резкий приказ женщины у самого уха:             — Глотай. Можешь разрыдаться у алтаря, сделав вид, что это слезы счастья, но до этого момента не позорь нас, не смей.       Нужно было ответить. Как говорила ее Эмили Эмили, принадлежащая семье Хейз, нужно было встать, выплюнуть таблетку, хотя бы огрызнуться, а в идеале выцарапать Аарону его отдававшие запахом хлорки голубые глаза и скормить их Агате.       Но следы от пальцев на шее Доминики старательно закрывались одеждой и косметикой, а Моррис, которую Адэрли не видела с того проклятого вечера, скорее всего была мертва. Поэтому, поддавшись разросшимся внутри души холоду и пустоте, брюнетка вышла из комнаты невесты на улицу, держа под руку Аарона.       Усилившийся снегопад словно обнимал Адэрли, пытаясь укрыть ее в себе. Хотелось лечь в снег, сжаться до размера эмбриона и позволить похоронить себя под абсолютно разными снежинками, которые падали с ночного неба подобно ангелам с обожженными крыльями. Но дорога к церкви была под конвоем самого Аарона Адэрли, и Доминика понимала, что без разрешения родителей она не сможет даже умереть.       Почему-то эта мысль больше не беспокоила. Болезненно выкручивающая вены раньше, теперь она ощущалась как прилипший к телу поверх открытого перелома пластырь: это должно было волновать, но вместо этого только вызывало издевательскую усмешку.       Страх отсутствовал вовсе, ведь у Доминики было преимущество: ей нечего было терять. А когда нечего терять — нет смысла бояться.             — Ну что, мой ледяной ангел, сегодня тебе подчиняется даже погода?       Полный бессмысленной наглости голос Хантэра настиг Доминику сразу же, стоило ей ступить внутрь церкви: в тень, откуда жених должен был вести невесту по дороге к алтарю вместо ее отца. Это была кем-то изуродованная традиция, и от этого Адэрли снова захотелось рассмеяться: они уничтожали все старое, обещая своим последователям новый мир, но не могли ничего придумать, и поэтому возвращали прошлое — искалеченное, мутировавшее, изуродованное.       И этот ублюдок называл ее, Адэрли, ангелом, как будто ангелы являлись символом мягкости. В фантазиях Хантэра они наверняка гладили по голове, шептали утешения, держали за руку и укрывали своими теплыми крыльями от дождя. Но это были всего лишь фантазии Ли, потому что на самом деле ангелы никогда не были про нежность. Это были существа, которые не спрашивали и не колебались. У ангелов даже глаза были без жалости: они не обнимали, а вырывали гниль прямо из сердца, даже если для этого приходилось разрывать его пополам. Поэтому да, Доминика была ангелом Священной инквизиции — ангелом смерти.       Наклонившись к уху брюнетки, Хантэр шептал ей что-то о том, как ей идет это облегающее темно-бордовое платье, но Адэрли его не слушала. Бросив взгляд на стоящего в стороне Аарона, До понимала, что у нее больше шансов умереть в этой церкви, чем сбежать, и поэтому не двигалась, словно затаившийся перед атакой хищник.       И все же чужое дыхание царапало кожу. Чувствуя себя оскверненной уже далеко не в первый раз за этот день, Доминика мечтала содрать с себя кожу заживо, и затуманенное таблетками сознание невольно подкидывало реалистичные образы, где ее, Адэрли, словно «ведьму» сжигали вместе с выходцами из окраин и Салема на костре. Как очищающий огонь проглатывал ее конечности, как сжигал клубок из нервов внутри желудка вместо того, чтобы его распутать, и вот До уже ничего не чувствовала: только абсолютную пустоту, замаскированную под свободу.             — Блять, ты меня вообще не слушаешь или что?       Взбесившись отсутствием любой реакции, Хантэр схватил брюнетку за запястье, и та, машинально опустив взгляд на свою скрывающуюся под рукавом платья кисть, вдруг побледнела: это было не просто темно-бордовое платье, это было разлитое по ее телу пятно крови.       Воздуха не хватало. Нервная дрожь от неправильности происходящего протыкала позвоночник девушки иголками, вогнав их между костями прямо под кожу Доминики. До этого заблокированные чувства сейчас обострились до предела: хотелось содрать с себя это платье, хотелось отмыться от чужой крови, что была на руках, лице — на всем теле. И, сжав челюсть до боли в зубах в попытке отогнать галлюцинацию, Адэрли вдруг вспомнила, что никогда не хотела убивать или быть тем, кем пугали детей на окраинах и в Салеме. Став фискалом, она надеялась защитить себя от родителей, но казавшийся безупречным план провалился с самого начала.             — Твою мать, да какого хрена ты застыла? Наш выход!       Ругань Хантэра смешалась с органной музыкой, и кто-то внезапно толкнул Доминику в спину, заставляя выйти из укрытия на единственную дорожку среди толпы людей.       Органная мелодия оглушала. Каждый шаг давался с трудом, но даже на собственной свадьбе Адэрли не изменяла своим привычкам: двигалась размеренно, без спешки, держала голову чуть опущенной, со взглядом исподлобья, жесты использовала минимально, но зато четкие, отточенные.       Где-то в толпе, в первых рядах, рядом с Фордом стояла Алиса. Откуда-то раздался хриплый голос, произнесший «ты только посмотри, как эта розоволосая кукла надула губы», но разглядеть его обладательницу не получилось: она скрылась среди гостей, оставив после себя только взмах криво отрезанных фиолетовых волос.       В стороне от Янг и Криса стоял Мерфи с Тейлором, неловко отводящий взгляд Кэвин Уайт, трижды проклятая лично Доминикой Хейз… а рядом с ней была Эмили.       Моррис. Она была жива, и это была самая хорошая новость за, пожалуй, всю жизнь До.       На чужом, обычно ярком в своей свободе и наглости лице сейчас отражалось врачебное вмешательство и пожирающая нервы усталость. Наверняка еще сегодня утром Эмили запрещали вставать с кровати, но, зная брюнетку, ее ненадолго отпустили, чтобы она не сбежала через окно своей палаты.       Видя Моррис живой, Доминика должна была радоваться. Но вместо этого появление на свадьбе брюнетки ощущалось как холод, заморозивший все внутренности и покрывший воспаленную плоть Адэрли инеем.       В теории это всегда было просто: дойти до алтаря, дать клятву, станцевать с мужем. Но Моррис смотрела на До из толпы с отдающим на языке горечью вопросом «за что же ты нас всех наказываешь?».       И, что было особенно противно, Адэрли не знала ответ на этот вопрос. Она просто ждала, когда все закончится: свечи погаснут, знаменуя конец «похорон», и в церкви останется только разъедающая внутренности пустота вместе с острым, словно обнаженный нерв, одиночеством.       Но Моррис, шепчущая на повторе «остановись» одними губами, мешала сосредоточиться. А Доминика знала, что будет скучать, однако еще лучше знала слово «нужно». И Адэрли нужно было убить в себе все чувства.       Чувство вины цеплялось изнутри за остатки самообладания и раскачивалось на этих ошметках других эмоций как на изуродованных качелях. Сомнений в том, что Эмили теперь боялась До, не было, ведь у Адэрли почти получилось ее убить. И все же в грязных серо-голубых глазах было намного больше презрения, чем страха: поступок Доминики не могла оправдать даже ее попытка спасения.       И так было всегда. На всем, что Адэрли когда-либо любила, оставались следы от ногтей, потому что отпускать До не умела так же, как и проигрывать. И даже если бы в одну из ночей Нью-Йорк сожгли разросшиеся как опухоль костры с «ведьмами», то Адэрли осталась бы блуждать в нем среди обломков призраком, словно у нее вместо сердца был гроб, внутри которого можно было похоронить все любимое.       Ближе к алтарю выстраивались в своей «форме для убийств» инквизиторы. Подходя по очереди, они складывали на полу дорогу из свежих цветов, по которым шли Адэрли и Хантэр, и кто-то ложил розы. Доминика знала: на этих же цветах сегодня вечером она станцует с шатеном вальс — элегантный, утонченный, а также безжалостный танец. Женщины всегда танцевали его на каблуках, часами откидывая спину назад, испытывая при этом безумную боль. И Доминика, пусть и была фискалом, должна была станцевать его сегодня на собственной свадьбе. Как будто пытка должна была продолжаться вечно.       На губах остановившегося вместе с Адэрли Хартэра все еще едва заметно сверкал блеск одной из официанток, которую Ли, судя по смешавшимся с его парфюмом женским духам и расстрепанным волосам, зажимал в углу за пару минут до того, как выйти к гостям и Доминике. Но вот перед До и шатеном стоял священник, за его спиной висело торжественное знамя инквизиторов, и Адэрли знала, что должна была говорить:             — Священная инквизиция свела наши судьбы вместе, — холодным тоном, эхом разлетевшимся по церкви, начала Доминика.             — И это значит, что мы даем обещание перед ней, — продолжил Ли. — Не бросать и не предавать.             — Солгавший перед лицом Инквизиции столкнется с последствиями хуже, чем смерть…             — …ведь подлинное спасение заключается в том, чтобы затруднить и совершенно исключить ложь, наказывая за ошибки ослушавшихся.             — Так пусть Инквизиция подарит за нашу исповедь благословение.       Достав из кармана своего черного костюма коробку с острым серебряным кольцом, напоминающем распятую звезду и очевидно причиняющем боль при ношении, Ли с нескрываемым наслаждением протянул его Доминике:             — Я, Хантэр Ли, беру тебя, Доминику Адэрли, в жены. Обещаю быть тебе верным перед лицом Священной инквизиции, и любить тебя всю свою жизнь.       Забрав из чужой руки кольцо, Адэрли надела его на свой безымянный палец, с едва сдерживаемой ненавистью замечая, как намного более безобидное для носителя другое оказывается на безымянном пальце Ли.             — Принимаете ли вы, Доминика Адэрли, в свои мужья Хантэра Ли, и обещаете ли хранить верность ему и Священной инквизиции во все дни вашей жизни?             — Обещаю, — сквозь сжатые от напряжения зубы ответила брюнетка.             — Тогда благославляю вас во имя Священной инквизиции. Жених может поцеловать невесту.       В серых глазах Ли сверкало торжество, которое было невозможно описать словами. В этом взгляде было все: и наслаждение чужой болью, и чувство власти, и даже абсолютно взаимная ненависть. Но перед тем, как поцеловать До, Хантэр наклонился и тихо, чтобы услышала только Адэрли, произнес:             — Я же говорил, что лучше сломаю тебя сам, чем позволю стать чужой собственностью.       Все еще липкие от чужого блеска губы с жадностью накрыли никак не реагирующие холодные губы брюнетки под апплодисменты. Ли целовал брюнетку, пытаясь насладиться своей новой игрушкой, а Доминика смотрела в зал, на гостей, и Эмили среди них больше не было.       Не было ни Моррис, ни чувств, ни желания сопротивляться. Это напоминало последствие операции, как если бы из Адэрли наконец вырезали все лишнее (то, что люди обычно называли «эмоциями»). И все же после поцелуя с Хантэром хотелось сплюнуть и прополоскать рот листерином.       Просто лучше бы ее, Доминики, тело наконец оставили в покое и бросили там, где бегут дикие собаки.             — Обещаю тебе, Хантэр, — отстранившись, с едва скрываемым отвращением прошептала в чужие губы До. — Я уничтожу твою жизнь также, как ты уничтожил мою, и не позволю тебе уйти, чтобы ты жил в том же Аду, в котором я родилась. Я обещаю тебе, ублюдок, и я свое обещание сдержу.