Исповедь сожженных влюбленных

      Рассыпавшиеся вокруг кровати Хантэра сорванные цветы отравляли воздух так же, как отравлял своими прикосновениями Доминику Ли-младший. Адэрли лежала на теперь «их» кровати, курила, вероятно умирая, безжизненным взглядом смотрела в потолок и чувствовала, как шатен пытался снять с нее белье.       Собственное тело больше не защищала одежда. Изуродованное шрамами из-за работы фискалом, оно лежало на шелковых простынях словно кусок мяса на разделочной доске и отказывалось подчиняться, пока по безэмоциональному лицу брюнетки медленно стекали слезы.       Хантэр целовал чужое парализованное безразличием к происходящему тело грубо и без страсти, скорее со злостью, оставляя своими губами гематомы. Ли знал, что Доминика его не любит, знал, что она мечтает о том, чтобы он оставил ее в покое, знал, что заставляет ее. Поэтому теперь, когда Хантэр пытался взять Адэрли без разрешения, шатен получал только неподвижное, мертвое внутри, холодное и пустое как призрак тело.       В голову лезли непрошенные мысли. И это, черт возьми, было несправедливо.       И у Доминики, и у Хейз в руках были все чертежи, чтобы построить внутри себя Ад. Мир дал им идеальный повод стать монстрами, никто бы не посмел их осудить. Адэрли пришлось смириться, а Даниэль использовала эти чертежи, чтобы возвести храм. И это почему-то посчитали высшей формой силы — иметь право на тьму, но продолжать выбирать свет.       Но в Доминике больше не было света. Была только давно перегоревшая проводка, которая, если ее тронуть, создаст пожар. И пока поцелуи Хантэра разъедали кожу не хуже серной кислоты, Адэрли, пытаясь побороть отвращение, медленно расстягивала губы в усмешке-оскале.             — Что смешного? — заметив перемену в чужом настроении, настороженно уточнил Ли, по-прежнему прижимавший своим телом чужое. — Мне больше нравились твои слезы. Можешь продолжать, это почти возбуждает.             — Больше, чем запах карамели?             — Причем здесь…       Шатен не договорил. Рука, сжимавшая чужое бедро, невольно усилила хватку, и тогда Доминика продолжила, по-прежнему лежа на спине и, не глядя на Хантэра, выдыхая сигаретный дым в потолок:             — Знаешь, я долго думала, почему ты так прицепился именно к моей семье. Думала, что это месть лично мне, хотя на тот момент я ее еще не заслужила… А потом поняла, что ты боишься, что тебя разоблачат.             — Что за хрень ты несешь?.. — заметно бледнея даже в полумраке комнаты и угрожающе скалясь, прорычал Ли.             — Ты не можешь забыть ту ночь, когда впервые трахнул Уайта, — с хирургической точностью продолжая загонять в шатена свои слова словно иглы, ответила До. — И, более того, продолжаешь к нему сбегать. Вся твоя одежда пропитана его запахом, и это мерзко, Ли.             — Не суди по себе, сука, — взбесился шатен. — Это твои побеги с Моррис, твои ебаные терапевты, твои куклы с выколотыми глазами… Это ты ненормальная, а не я.             — Я — да, странная. Но и ты тоже.       Спокойно вынырнув из-под чужого полуобнаженного тела, Адэрли стянула с пола брошенное одеяло и, закутавшись в него, подошла к открытому окну, уничтожая дымом пытавшиеся упасть ей на лицо снежинки.             — Вернись в кровать, мы еще не закончили, — процедил сквозь зубы Ли.             — У тебя даже нет стояка. Но, может быть, я перестану тебя высмеивать, если ты подумаешь о Кэвине? Какая из его частей тела тебе обычно лучше всего помогает возбудиться?             — Я общаюсь с ним только потому что хочу найти информацию на охотников в инквизиции, раз с этим не справляешься ты.             — И что именно заставило тебя думать, что ты найдешь информацию на охотников в постели Уайта?             — Ревнуешь, Адэрли?             — Ошибаешься. Просто думаю, что скажет Логан Ли или Киоко, когда узнают, что их сын предпочитает парней больше, чем девушек?       Грудь Хантэра едва заметно поднималась и опускалась, словно боясь показать, что он жив и дышит. Просто шатен чувствовал шторм из ненависти и презрения, разрастающийся внутри Доминики, и догадывался, что у него никогда не получится ее укротить.       За закрытыми дверями поместья Ли, Адэрли прятала свою называемую «телом» обнаженную оболочку из кожи и крови под одеялом и, улыбаясь со всей злости, продолжала начатую пытку, потому что в этом с ней не мог сравниться никто.             — Причина, по которой ты вцепился именно в меня, заключается в том, что я такая же. Но мне никто и ничего не сделает, потому что меня боятся. А ты рос в окружении, где для общества важна карьера и семья, а не вечерний трах с Олененком.       Безжизненные медового цвета глаза скользили по телу Хантэра словно сканер, пытаясь понять, куда пришлись ее слова-удары. Хотелось сломать чужие кости, хотелось мучительно убить, воскресить и повторять все заново, пока Ли не начнет молить о пощаде. Это было честно: желания шатена сбывались на ее теле, поэтому До становилась для Хантэра ножом, которым Ли в себе копался.             — Я убью тебя, — тихо произнес шатен, прежде чем повторить намного громче: — Я убью тебя, скормив Священной инквизиции, в пасти которой мы все живем, даже если она тобой подавится. Думаешь, ты самая умная? Думаешь, все знаешь и понимаешь? Но Священная инквизиция истребляет таких же людей, как мы, и рано или поздно твое имя тоже окажется в списке на устранение.             — Не волнуйся, не окажется, ведь этот список составляю я.             — Никогда не говори «никогда», — огрызнулся Хантэр. — Я обязательно доживу до того момента, когда за тобой начнут охотиться те же, для кого сейчас охотишься ты. Я посмотрю, как тебя выпотрошат, и обязательно запущу свои руки внутрь твоих запутавшихся кишек, чтобы узнать, есть ли в тебе тепло хотя бы там.             — Сильно не надейся на это, все же на улице зима, — потушив свою виноградную сигарету о подоконник, фальшиво улыбнулась брюнетка. — Знаешь, у меня ведь тоже есть мечта. Я мечтаю увидеть твои похороны в закрытом гробу, но мне, в отличие от тебя, известно, что мы не расстанемся даже в Аду, ведь заслужили, чтобы эта проклятая вечность вместе стала нашим наказанием.             — Я докажу тебе, — подорвавшись с постели и начав одеваться на ходу, ответил Ли. — Докажу, что всего лишь использую Уайта.             — Только не попадись папарацциям, охотник, — передразнивая чужое имя, с ненавистью на языке протянула в манере Моррис До. — Сейчас весь Нью-Йорк празднует нашу свадьбу. Будет очень неловко, если кто-то увидит тебя внутри Кэвина в нашу брачную ночь.       Но шатен больше ничего не слышал. Вспешке натянув на себя свой свадебный костюм, Ли сбежал из собственной спальни и даже из собственного дома, пытаясь доказать что-либо не столько Адэрли, сколько самому себе.       И только когда в абсолютной ночной тишине поместья на первом этаже захлопнулась дверь, Доминика позволила себе расслабить плечи, с холодной ненавистью стирая с себя невидимые следы от чужих губ краем одеяла.                               * * *       Расстерянное лицо Кэвина было чем-то очаровательным. Стоя на пороге своего дома в дурацкой черно-белой футболке с изображением олененка, блондин пытался незаметно привести в порядок свои слегка взъерошившиеся волосы. А большие, слегка покрасневшие из-за бессонной ночи кофейного цвета глаза смотрели на Хантэра с таким удивлением, что шатена невольно тянуло улыбнуться.             — Хантэр? Что ты здесь делаешь? — пытался понять происходящее Уайт. — Ты ведь теперь женат, и должен быть сейчас с мисс… миссис Адэрли, особенно в первую ночь…             — У меня не встает на нее, — осмелев после проглоченых пары глотков из бутылки с виски в машине, признался Ли. — Может дело в этих ее уродливых шрамах, а может в том, что еще недели две назад ей однозначно отлизывала Моррис. Я хочу растерзать Адэрли, выпотрошить и повесить как трофей на стену в своем поместье. Но трахнуть? Нет, трахнуть я хочу тебя.       Приглашения зайти внутрь дома не последовало, поэтому Ли, шагнув за порог и закрыв за собой дверь, начал раздеваться самостоятельно. Кэвин не двигался, ошарашенный чужими действиями, но Хантэр, стянув с себя пиджак и рубашку, уже зацепил кончиками своих пальцев края чужой футболки, намереваясь снять и ее.       Это был чистый, концентрированный эгоизм, но остановиться Ли уже не мог.             — Я хочу трахнуть тебя в душе, в ванной, на диване в гостинной или снова около окна, — сбивчиво шептал свою исповедь шатен, но Уайт молчал, словно не слушал. И тогда, издав глухой, низкий звук, Хантэр рывком притянул Кэвина к себе, выбивая из легких блондина весь воздух.       Рука шатена впилась в затылок, запрокидывая чужую голову, заставляя принять свои действия целиком. Вторая грубо схватила парня за талию, не позволяя разорвать дистанцию даже немного, ведь тепло чужого тела сейчас было не просто нужным, оно было необходимым. И необходимым для Ли был сам Кэвин.       Это был поцелуй-приговор и поцелуй-крик о помощи. Сплав обжигающей ненависти к самому себе и парализующей жажды.             — Хантэр… Хантэр… Ли, да остановись же ты!       Впервые столкнувшись с подобной реакцией от Уайта, шатен отстранился и замер, теперь с напряжением взглядываясь в чужое лицо.             — «Остановись»? — голос Хантэра, еще недостоточно хриплый, но уже откровенно раздраженный, словно пытался задавить собой Кэвина. — Ты сказал мне «остановись»?             — Да, и ты это слышал, — сбросив чужие руки с собственной так и не снятой футболки, четко ответил блондин. — Ты ведь пришел не за этим.             — Да ладно, — с неприкрытой издевкой отозвался Ли. — Как будто мне может быть нужно от тебя что-то еще, кроме твоего тела.       И это была откровенная ложь.       Все то время, что Хантэр был знаком с Уайтом, шатен так и не попросил наследника использовать свои связи. Ли просто сбегал к блондину от Доминики, от общества, от навязанной и отравляющей жизни. Однако, пытаясь списывать эти побеги на желание доказать что-то Адэрли, Хантэр врал не только окружающим, но и себе.             — Знаешь… — проигнорировав последние чужие слова, разочарованно признался Кэвин. — У меня такое ощущение, что ты очень крепко обнимаешь меня и говоришь «уходи».       И Ли закрыл глаза, сдавшись.       Почему-то сейчас, в абсолютной темноте и повисшей в комнате тишине, в памяти мешались воспоминания и чувства. Запах карамели вытеснял металлический привкусом крови на обочине дороги, а холодные руки Киоко заменялись вечно теплыми — Кэвина, сейчас аккуратно вплетающего свои пальцы между пальцами ладони Хантэра.             — Что случилось, что ты приехал ко мне ночью после собственной свадьбы в таком состоянии? — спросил чужой мягкий голос рядом, и Ли наконец расслабил собственные плечи, готовясь к исповеди.       Смотреть в шоколадные и теплые глаза напротив не хватало смелости. Поэтому, виновато уткнувшись носом в щеку блондина, Хантэр скользнул по его скуле, за ухо, жадно вдыхая знакомый запах карамели и нехотя начиная рассказ:             — Родители Адэрли конченые уебки. Они пообещали ее мне в качестве политического союза еще в детстве, когда мой отец начал набирать популярность как политик. Микки и верность Министра обороны Америки Логану Ли, что может быть лучше? Только вот пообещали они мне Адэрли, потому что я видел, как Аарон пытался ее убить.       Кэвин, успокаивающе поглаживая чужие волосы, молчал, но Ли знал, что блондин его слушает. И поэтому правда лилась из него подобно воде, пробившей давно начавшую разрушаться дамбу.             — Но, в отличие от ее родителей, мои даже не пришли на нашу свадьбу. Я не знаю, была ли у них на это причина, вроде отвравления очередного конкурента фирменным чаем моей матери, или они просто не захотели видеть меня лишний раз. У меня есть «друзья», которых волнуют только мои деньги и статус, есть «жена», которая мечтает увидеть мои похороны, и есть родители, которым не нужна причина, чтобы забыть обо мне на час, день, неделю или долгие месяцы. Я знаю… догадываюсь, что они не лучший вариант, но другого у меня нет. Когда отец Адэрли предложил мне Доминику, первое, о чем я подумал, было «я наконец стану полезен». Родители посмотрят на меня иначе и станут больше любить, мне нужно просто постараться. Так я вцепился в Микки, боясь ее потерять. Сначала я правда надеялся, что у нас может что-то получиться, а потом узнал, что ее совсем не интересуют парни. Я был ребенком, но общество, в котором я рос… Когда я рассказал о первой девушке Доминики своей матери, я не знал, что она заставит Аарона и Агату отвести Микки к терапевту, чтобы «вытравить» это из нее. В итоге До стала озлобленной, а я быстро понял, что не должен повторять за ней, если не хочу оказаться там же. И все же она ведь Адэрли… Доминика быстро догадалась, кто рассказал про ее подругу, и возненавидела меня. Я пытался… Я правда старался внушить себе, что, в отличие от них, я нормальный, я спал с девушками и мне даже нравилось… Пока я не встретил тебя.       Последняя фраза не нуждалась в объяснении. Каждый из парней знал, что это означало. И поэтому Хантэр, слегка отстранившись, впервые за долгое время посмотрел в чужие карие глаза, пытаясь объясниться:             — Мои родители… Если они узнают о том, что я не многим лучше, чем Адэрли, то будут не просто разочарованы, они возненавидят меня. И тогда я возненавижу себя тоже.       Чужое признание закончилось тягучим и темным, словно деготь, молчанием. Эта тишина выдавливала слова из глотки, чтобы хоть как-то себя прервать, и Ли был уверен, что в какой-то момент обязательно ими подавится.       Ведь шатен так и не смог рассказать о том, что прозвище «Олененок» для Кэвина совсем не романтично. Это прозвище было холодным, как зимний воздух, и липким, как размотавшиеся по дороге темно-бордовые внутренности животного.             — Моих родителей убили охотники, которым заказывают влиятельных людей или политиков, — медленно, словно не желая вспоминать прошлое, заговорил Уайт. — Священная инквизиция нашла исполнителей быстро, но они так и не назвали имена заказчиков. Вероятно, потому что желающих устранить мою семью было много.       Мягкое, полное успокаивающей ласки касание блондина согрело скулу Хантэра, и Ли поддался к чужой ладони как изголодавшееся по теплу бродячее животное.             — Я не знаю, как бы отреагировали мои родители, если бы узнали, что я… такой. Мне так и не удалось рассказать им об этом перед смертью, а теперь не удастся и вовсе. И все же я не думаю, что ты, я, миссис Адэрли, ее подруга или кто-либо еще «неправильный». Потому что мне кажется, что нет ничего плохого в том, чтобы любить людей, даже если они твоего пола. Ведь намного страшнее всех ненавидеть.