Под маской

— Джозеф Уильям МакТавиш! — Чёрт! — подскочив на постели, Джонни снял с лица прилипший выдранный из тетради лист, потёр щёку и потянул за тугой ворот ставшей вдруг тесной, неудобной и слишком — слишком — колючей домашней футболки. Утёр взмокший лоб и, скатившись с постели, добрёл до зеркала на двери. Мда уж, Джонни, видок у тебя не из лучших. Весь растрёпанный, он попытался оттереть чернила со щеки, но лишь прочертил новые дорожки пальцами. Мокрый лоб, такие же подтёки подмышками, от него несло так, как не воняло в пубертат, когда не справлялся ни один дезодорант. Башка трещала, будто они с Кайлом насвинячились, как после выпуска из школы, попав после в местный участок. Капитан Прайс тогда хмурил брови, бормотал что-то в усы и ещё с неделю звонил родителям Джонни по вечерам — проверить, дома ли мелкий дебошир, заблевавший им клетку в участке. Только вот с Кайлом Джонни вчера вечером не виделся. Они расстались перед лекциями: Кайл умчался к своим регбистам, не слишком жаловавшим МакТавиша, клоуна, вечно тянувшего на себя внимание на вечеринках; Джонни же отправился на лекцию по международной журналистике, а после — к отцу в лаборатории, где он… Вот чёрт. Рука сама собой легла на загривок, туда, где что-то тянуло и покалывало. Джонни выгнулся так, чтобы посмотреть на зудевшее местечко в зеркало, когда дверь распахнулась и больно зарядила ему по лицу. — Да блять что за нахрен… — схватившись теперь за нос, Джонни поднял взгляд и напоролся на сложенные руки, поджатые губы, сведённые брови и этот негодующий материнский взгляд. — Ма… — Джон, — дело было плохо. — МакТавиш, — плохо, плохо, хуже некуда. — Во-первых, в нашем доме не матерятся, три доллара в банку. — Три? — Джонни скривился и плюхнулся на постель, потирая ушибленный нос. Вот это он будет красавчиком сегодня, регбисты Кайла вдоволь повеселятся. — Я же только два... — Во-вторых, — о, Мэри МакТавиш совершенно не волновало, что там бормотал её драгоценный сын. Будучи истинной шотландкой, миссис МакТавиш была упрямой, иногда бесцеремонной, любила свободу и всё, что можно зажарить во фритюре. — Где ты должен быть сегодня в восемь утра? Отличный вопрос, мам. Джонни трагично свёл брови, копируя выражение лица матери, и напрягся. Крепко задумался, но в звенящей башке крутилось целое ничего. Дальше лабораторий отца, которыми обрывались воспоминания о прошлом вечере, зайти не получалось. — Как будто ты ждёшь от меня любой ответ, кроме как «дома, у себя в постели», но странно слышать такое от тебя, мам... — некрепкая (мать всё же его любила) оплеуха добавила звона в ушах и новой боли, больше не локализируемой. Теперь болело везде, а жить на мгновение стало ужасно тоскливо. — Ты должен был помочь своему отцу на открытии новой лаборатории. Джонни моргнул. Он решительно ничего об этом не помнил, поэтому и вылупился на мать, непонимающе смаргивая остатки сонного морока. — Э... — собравшись, всё-таки выдал он, — чего? — и достойно закончил великую мысль. Получив за неё по второму уху. — Фотографии, Джонни, — ладно, кажется, железная леди дома МакТавишей немного смягчилась, вернув сыну имя, которым его называли, когда он никого не злил. — Собирайся быстрее, завтрак на столе, ты уже опаздываешь. Осоловело моргнув, Джонни согласно погудел, но даже не пошевелился, потому что, строго говоря, так и не смог сложить слова матери и расплёсканные воспоминания в единую картинку. Только чтобы избежать нового подзатыльника, он всё-таки подорвался с места, нырнул в относительно свежие шмотки и, подхватив рюкзак, сбежал вниз по лестнице, где, затолкав в себя давно остывшую яичницу (фу) и залив её соком, выскочил из дома и понёсся к остановке. Стоило бы принять душ, но кто бы ему простил такую задержку? Утерев ещё раз лоб, Джонни привалился к прохладному стеклу, дребезжавшего автобуса и вновь потёр нывшее местечко на шее. Под пальцами покалывало и зудело, будто невскрытый нарыв, а в памяти один за одним паззлы собирались в какую-никакую картинку. Вот они прощаются с Кайлом, и тупой Филипп Грейвз, капитан их местной команды, отвешивает комментарий о причёске Джонни, на днях выбрившем себе виски и по бокам: могавк оценил один только Кайл, но Джонни хватало и собственного веского «нравится». Он изрядно повеселился, орудуя отцовской машинкой. Кривовато вышло, потому он сунулся в местную цирюльню. Та, правда, была турецкая: по их заведённым правилам, подровнённые кончики (а вместе с ними и уши) ему хорошенько обдали огнём. Короче, Джонни был доволен как слон. И в рот ебал мнение Грейвза, выбросив средний палец в ответ. Окей, что там дальше? Автобус качнуло на повороте, и Джонни сообразил, что пора выбираться. Попутно бросаясь неловкими извинениями, он последним вывалился из автобуса и бросился к огромному зданию с лабораториями «Аргус», в которые отца позвали работать четыре года назад. Из-за чего они и перебрались из родного, но большей частью хмурого Эдинбурга сюда, в Куинс. Здесь чаще светило солнце, дороги шумели машинами, бездомными и работягами, вечно спешащими нырнуть в тёплые пары подземки. Зато много местных орало и набиралось по вечерам, из-за чего Джонни быстро почувствовал себя как дома. Итак, прошлый вечер, да! На входе пришлось подождать, пока знакомый ему охранник, пожав плечами и бросив «правила, Джонни, ты уж прости», отпишет ему пропуск. Как только ланъярд удобно устроился на шее, а ламинированная карточка показала его помятую физиономию, в голове мелькнула мысль, что принять душ и правда стоило. Пальцы непривычным жестом прошлись по вискам, короткий ёжик в том месте, где всегда были волосы, приятно кольнул ладонь. Попытавшись поднять могавк по пути к лифту, Джонни едва успел запрыгнуть в закрывавшиеся двери и неосторожно влетел в кого-то. Крепкого, большого и, кажется, такого же не выспавшегося, как и он сам. — Прошу прощения, — на автомате бормотнув себе под нос, Джонни тут же захлопнул рот под тяжёлым взглядом и заныкался в угол, откуда ещё пару раз покосился на хмурого мужика, после чего вновь нырнул в воспоминания. Где мы остановились? Ах да, пошёл нахуй, Филипп Грейвс! Точно, — Джонни даже прихрюкнул от удовольствия, но разом выпрямился, словив недовольный взгляд. Боже, какие тут все нежные. Что ж, лекции он помнил: как последнему прибывшему — он не виноват, что все ботаны собирались перед лекционкой за час до начала, что они там вообще делали? ну конечно, Джонни, они разбирали доклады, и тебе, ослу, — досталось что-то про военную журналистику. В этом он, признаться, разбирался плохо, но предпочёл забить и отправиться к отцу. Прямо как сейчас. Вот так же вчера разъехались двери лифта, и он вышел на этаже — только вместе со стайкой лаборантов, а не хмурым мужиком в кожанке, вдвоём они удивительно не вписывались в местные выбеленные, стерильные интерьеры. Потом вот так же прошлёпал в конец холла, как и сейчас, там его встретила Лин, помощница отца, ткнувшая ему в сторону кабинета и поманившая за собой остальных. Вот как и сейчас... Джонни словил очередной взгляд мужика из лифта и почти приготовился гаркнуть, что его тут, вообще-то, ждут, и он не преследователь какой, просто по пути, как спасительница-Лин нарисовалась перед ними и жестами показала, что надо бы поторопиться. Так они и бросились втроём по коридору. Правда, не к отцовскому кабинету, а в противоположную сторону, туда, где... …Джонни уже был. Вчера вечером. Он едва не споткнулся, запутавшись в собственных ногах, и с размаху всё-таки влетел в напряжённую гору мышц. От мужика пахло получше, чем от самого Джонни. Кожанкой, чем-то металлическим и... чистым. Отпрянув, он откашлялся и снова извинился. Боже, да этот мужик мог бы убивать взглядом. Неплохо бы смотрелся с калашом и в тяжёлых берцах. У лабораторий толпились люди. Среди них — отец. Алан МакТавиш, заметив Джонни в толпе, на секунду перестал хмуриться, коротко кивнул и бегло изобразил в воздухе фотоаппарат. — А, точно, вот срань! — выругавшись, Джонни подавился нервным смешком, поймав несколько недовольных взглядов. Да когда тут все стали такими нежными? Перевесив рюкзак вперёд, он вытащил камеру и полез в гущу толпы. Торжественное открытие новых лабораторий «Аргус» для изучения различных мутаций состоялось, и Джонни даже не продолбался: наделал снимков про запас, с разных ракурсов, разве что ноздри председателя крупным планом не снял. Помимо него по холлу кружили журналисты и несколько камер, после небольшой суеты, хлопнувших конфетти и аплодисментов, громкость будто выкрутили на минимум, из толпы разом взметнулось несколько рук. Джонни, настроив камеру, щёлкнул присутствовавших. — Марта Грин, «Бруклин Войс», доктор МакТавиш, как исследования в новой лаборатории повлияют на жизнь простых жителей города? — женщина средних лет усадила очки костяшкой указательного и несколько раз слеповато моргнула. Джонни заметил, как отец коротко кивнул Марте. — В первую очередь, здесь мы будем работать над новыми методами лечения редких заболеваний. Мы искренне надеемся, что уже через несколько лет сможем предложить жителям Нью-Йорка препараты, которые продлят и улучшат качество их жизни. — Дэвид Хоффман, «Метрополитен Таймс», — раздалось следом, и Джонни щёлкнул мужчину с длинной прядью седых волос, тот приосанился и улыбнулся ему, пока задавал вопрос: — Какой проект вы считаете самым перспективным на данный момент? На этот раз вместо отца слово взял председатель. Джонни не был знаком с ним лично, даже имени не запомнил, но частенько видел его по телевизору в новостях: тучный, тот вечно отвечал на вопросы через одышку, то и дело промакивая лоб платком. — Безусловно, исследования в области генетических мутаций! — о, на этот раз его одышка переросла в тяжёлое дыхание энтузиаста: похоже, у председателя разве что не привстало на разговор о мутациях. Джонни прикусил губу и сделал ещё один снимок. — Мы стоим на пороге открытия механизмов, которые позволят излечивать болезни на клеточном уровне. Это настоящий прорыв! В толпе зашумело. Привалившийся к колонне Джонни не сразу услышал следующего журналиста, но когда после короткого, тяжело упавшего слова «Вопрос» поднял взгляд, то впечатался им в аккурат в крепкое, перетянутое кожанкой плечо своего соседа по кабине лифта. — Саймон Райли, «Индепендент», — так вот, кто он. Джонни весь подобрался и навёл на него камеру. Чёрт, учился бы нормально — сразу бы просёк. Хотелось долбануть себя чем-нибудь тяжёлым, но камеру было жаль, а крепкая рука матушки и без того надавала ему по щщам так, что до сих пор звенело в затылке. Саймон Райли был… — С ваших слов, исследования безопасны, тогда почему часть проектов засекречена? — тем ещё мудилой. — Почему в отчётах Министерства здравоохранения половина данных скрыта под грифом «для служебного пользования»? Взгляд Джонни заметался между Райли и отцом. Нахмурившимся, подобравшимся отцом, с секунду внимательно изучавшим стену, прежде чем вернуться к: — Мистеру Райли, как всегда, хочется сенсаций, — ровно припечатал он. — Их не будет, молодой человек. Уж точно не тех, которых вы ждёте. Некоторые из наших партнёров действительно требуют конфиденциальности. Это стандартная практика. — Партнёры? Или спонсоры из военного сектора? — короткая, злая усмешка мелькнула на губах Райли, тот словно злился… на отца? Джонни хмуро уставился мудаку в затылок — о такой даже камеру разбить не жаль. — Чтоб ты подавился своим блокнотом, умник… — пробормотал он и, приблизив хмурую рожу, сделал пару снимков. — Думаю, нам пора закругляться, — председатель хлопнул в ладоши и с удивительной для его габаритов скоростью скрылся в глубинах тех самых лабораторий, новеньких, пахших свежевыкрашенными стенами. Журналисты ещё немного потолклись в холле, некоторые пытались докричаться то до председателя, то до отца Джонни, впрочем, и сам Джонни пытался это сделать. Но отец покинул импровизированную трибуну вслед за коллегой. Поторчав перед новенькими дверьми, Джонни бросил взгляд на то место, где стоял сраный Райли. Того, разумеется, уже и след простыл. Наверняка умчался клепать очередную позорную статью-разоблачение. Не то чтобы «Индепендент» славилась желтухой по типу британского «Сан», но Джонни в своём иррациональном порыве защитить отца, который в его защите едва ли нуждался, готов был мысленно подпалить всю контору, а главное — Саймона Райли, бездарного писаку, рыскающего в поисках гнильцы, чтобы навариться даже на таком благородном деле, как лечение болезней. Булькая раздражением, Джонни наконец толкнул тяжёлые двери, за которыми потерял отца несколько минут назад, и неожиданно замер посреди тихого, безлюдного и тёмного коридора. Мир за спиной словно отрезало. В этот момент в шею будто кто вцепился, намереваясь отгрызть хороший кусок мяса, искромсать нежную кожу, впрыснуть яд. Джонни заколотило. Чёрт, вот, где он был вчера вечером. Пробрался сюда, в лаборатории, поглазеть первым! Миновал кабинеты с крысами и морскими свинками, чтобы оказаться в экспериментальном отделе с пауками, ящерицами и летучими мышами. Там всё так светилось, пауки плели паутину, Джонни это заворожило. Остановился перед одним таким, глазевшим на него четырьмя парами глаз, когда вдруг почувствовал это — сперва кожу по затылку просто замурашило, а после выломало такой острой болью, что, казалось, позвоночник выгнуло в обратную сторону. Стиснув зубы, он вылетел из лабораторий, — прямо как сейчас — в нормальный мир, по ушам сразу дало привычным шумом, звякнули двери лифта, Джонни услышал, как где-то плюнула паром кофемашина. Он слышал… — Джонни, — какофония звуков оборвалась, словно сузилась до одного источника, голос отца сработал тайленолом, и Джонни привалился к родному, тёплому плечу. Крепкая отцовская грудь в ответ качнулась под ухом от смеха, тело приятно пробрало вибрацией, а Джонни как-то разом забыл обо всех тяготах, кроме одной: — Почему от тебя так несёт, сынок? Облапив отца, Джонни не дал ему отстраниться. — Проспал. Ужасно хочу кофе, у вас же тут есть, — капризно протянул и прикрыл глаза, а после распахнул, услышав отцовское: — Мхм, в кофейне на улице перед входом. Как раз новую кофемашину завезли, он больше не напоминает мочу. — А тут, — отлипнув, Джонни позволил шершавым после реагентов пальцам поправить примятые пряди, которые, по его скромному мнению, уже было не спасти, — у вас на этаже нет? Отец покачал головой. — Ты сегодня странный. Сам же знаешь, что нет. Или хочешь эту растворимую дрянь? — и недоверчиво уточнил: — Похмелье, что ли? Джон, я сколько раз... — Нет, нет! Нет, — его бормотание отец уже не слушал, подталкивая к лифту. — Расскажешь, что за хрень нёс этот Райли из «Индепендент»? — устроившись в том же углу лифта, Джонни зашептал отцу на ухо всё, что успел сочинить про Саймона Райли, его журналистские навыки и всю несчастную конторку «Индепендент», когда пламенную, выведенную на чистом гневе и сыновьих чувствах речь оборвало простое почёсывание его колючего ёжика волос. Отец усмехнулся новым ощущениям и щёлкнул Джонни по носу. — Забудь про него, ладно? Идём, куплю сыну кофе. Что ж, это ещё не конец, точно не конец, он просто сделает перерыв и вернётся к событиям вчерашнего дня. А ещё к мудацкому Райли. Но потом, после того как выпьет с отцом кофе.