Под маской

Наутро Саймона разбудил настырный солнечный луч, пение птиц и... блаженная тишина. В квартире и собственной голове. У кровати стояла бутылка текилы, почти полностью вылаканная им вчера, но привычного похмельного урчания в животе и тумана в сознании не обнаружилось. События прошлого вечера на расстоянии целой ночи теперь виделись скорее чем-то из фантазий Гигера, нежели реальностью, а потому Саймон, спустивший ногу с постели, прокашлявшись, на пробу бросил жалкое: — Эй? И сразу же захотел приложиться на редкость ясно мыслящей башкой о прикроватную тумбу. Но ничего умнее всё равно не придумалось, к тому же ответом ему стала звенящая тишина, от которой стало даже как-то не по себе. Неужели приснилось? Может, всё-таки текила? Сколько ещё нужно вылакать, чтобы понять, что не твоя это выпивка? Пройдясь по комнате и как-то нелепо озираясь, будто вчерашнее чудовище притаилось в углу за узким книжным шкафом или под раковиной в кухне, Саймон пораскинул мозгами. Нет, если разобраться и порыться в памяти, прошлой ночью чёрные скользкие щупальца выползали прямо из него, Саймона Райли, а не из помойного ведра. В душе он отмокал долго и всё тёр быстро запотевавшую стеклянную перегородку, силясь разглядеть в поплывшем отражении нечто, что подтвердит его чокнутость, а лучше — её опровергнет. Прежде чем шагнуть под горячие упругие струи, Саймон не рискнул взглянуть на себя в зеркало — испугался, что бред воспалённого сознания всё же окажется правдой, и вместо сукровицы у шрамов обнаружится неровно стянутый край и бархатистая кожа в сердцевине. С полотенцем на голове, натянув чистые боксеры, он теперь ковырялся в плите, на которой ничего так ни разу и не приготовил, искал спички по ящикам, нашёл их в последнем вместе со штопором и набором листовок местных заведений с быстрой доставкой. Закрыв ногой ящик, чиркнул спичкой, поджёг конфорку и опустил найденную сковородку, покрытую многолетним слоем гари, на неровный цветок синего пламени. Бросил в центр масло и задумался, глядя, как то идёт пузырьками по краями. — Как же тебя там звали… — пробормотав, он опустил руку, чтобы подтолкнуть масло и запустить по раскалённой глади. — Как же… Гоуст?.. Саймон. — Чёрт! — рука, дёрнувшись, легла на промасленную сковороду, немедленно куснувшую огнём подушечки пальцев. Саймон перехватил обожжённую ладонь свободной рукой, отступил от плиты и зашипел от боли. — Твою мать! Так это… ты… это правда? Мы ведь вчера тебе всё объяснили. В ворохе собственных эмоций и боли Саймон не понял, издевался над ним Гоуст или принимал за безнадёжно отсталого ребёнка, которому что в лоб, что по лбу — один хрен помочь там нечем. — Чего не показался раньше? — а вот со своими чувствами разобрался куда быстрее: от накрывшего осознания передёрнуло. Выходит, Гоуст и правда теперь — его реальность, а значит, с ним предстоит уживаться, делить тело и голову, не всегда полную приятных мыслей. Спину разбила дрожь. Саймон поёжился. Мы, — Гоуст, судя по негромкому гулу в той самой голове, которую им предстояло делить, подбирал подходящее слово, — джентльмены. Знали, что ты испугаешься, потому не стали появляться сразу. — Джентльмены, — пробормотав, Саймон снял было сковороду с плиты, заметив, как подкоптилось масло, но, передумав, разбил в неё два яйца и заворожённо проследил за тем, как из его собственной руки медленно выползло тонкое щупальце и добавило ещё три. — Охренеть, — тихо протянул он. — Так, погоди, когда ты говоришь «мы», это что вообще значит? Сколько паразитов у меня там засело? Мы не паразиты. Вот теперь Гоуст точно звучал оскорблённым. На вашей планете нас прозвали симбиотами. Саймон бездумно кивнул и хлопнул по кнопке на чайнике. — Ладно, симбиот, — согласился, потёр горевшие подушечки пальцев и охнул, заметив, как покраснение на глазах выцветает, возвращая его привычную, бледную, чуть шероховатую кожу. — Так сколько вас там? Я, — Гоуст помедлил, — один. Было в его интонациях что-то, что заставило Саймона, распахнувшего было рот для дальнейших расспросов, захлопнуться и сунуть свой журналистский и житейский интерес куда подальше. Если поначалу казалось, что самой большой проблемой станет необходимость уживаться с внутренним голосом — часто громким, экспансивным и нередко кровожадным (его соседка не знала, что обязана Саймону за то, как в течение всей следующей недели он отваживал Гоуста от её мелкой псины, так и норовившей пристроиться к его ноге, пока он отпирал дверь квартиры), позже выяснилось, что было много других неприятностей, несоизмеримо больших по влиянию на будни Саймона Райли. — Получается, все эти тела без бошек, — яростно прошипел он, как только пришёл в себя и смог сложить всё, что Гоуст вывалил на него о своих предпочтениях в питании и происходивших в городе убийствах, — твоих рук дело? Зубов, — самодовольно поправил Гоуст, в тот момент выползший на свет божий, чтобы обвиться вокруг шеи Саймона и едва заметно придушить, своеобразно выпрашивая ласку. — Долго же до тебя доходило. Дёрнув головой, Саймон отпихнул слюнявую морду от лица и заходил по комнате. В квартире горел только нижний свет — лампа на прикроватной тумбочке, торшер в углу и обёрнутая вокруг карниза гирлянда, оставленная предыдущими квартиросъёмщиками или в подарок от хозяина (Саймон не уточнял), потому что Гоуст неплохо отвлекался на огоньки, когда врубался режим разнобойного мигания, от которого Саймон уставал за жалкие минуты, но раз уж симбиоту нравилось… что угодно, только бы он перестал грызть чужие бошки. Они были преступниками, — прильнув к Саймону и угнездившись на его плече, Гоуст заворожённо наблюдал за огоньками под потолком и объяснялся с ним как с маленьким. — Это ничего не меняет, — устало резюмировав, Саймон откинулся на постели и прикрыл глаза. — Мы не станем играть в народного мстителя, пусть с ними разбирается полиция. Больше никаких бошек, никаких убийств, придётся тебе найти другой способ. Гоуст ничего не ответил, но по тому, как тот завозился на его плече, а шею стянуло сильнее обычного, Саймон понял, его идея не пришлась по душе залётному спруту. Впрочем, отходил Гоуст быстро, а потому на следующий же день затребовал прогулку по супермаркету, откуда Саймон вынес несколько бумажных пакетов, набитых преимущественно говядиной и батончиками Cadbury, нашедшимися в том углу, где гнездились полки с привозимый из-за Атлантики шоколадом. Вкус родины. Впрочем: — Я не ем сладкое, — подкрутив в арендованной тачке зеркало заднего вида, Саймон опустил взгляд на вспухшие чёрные вены на шее — Гоуст не показывался с вечера, бурля и взволнованно перетекая внутри, от него фонило раздражением, а после брошенного заявления стало только хуже. — Эй! — когда его бросило на руль пинком в солнечное сплетение, только изнутри, Саймон сощурился, стиснул зубы и выхватил батончик из ближайшего мешка. — Что, тебя это успокоит? — пожевав, он с трудом проглотил слишком сладкий кусок и покачал головой. — Нет, чёрт, я не смогу. Тогда молчавший до этого Гоуст наконец объявился. Вернее… объявилась только его часть. Саймон в ужасе наблюдал за тем, как на его шее, над воротом домашней футболки, из которой он отказался вылезать в выходной день, распахнулась зубастая челюсть, деловито клацнула, а выпустив язык, жадно вобрала в себя надкусанный батончик прямо с упаковкой, напоследок вылизав пальцы в тех местах, где шоколад успел стаять. Сразу ненасытный рот не исчез. Облизнулся, осклабился и причмокнул, вводя Саймона в экзистенциальный ужас. Впрочем, со временем он привык. К комментариям Гоуста в душе. Первый стояк с любопытным спрутом внутри рисковал стать последним в его жизни, потому что Гоуст… трепался. Всю нахрен дорогу. Пока Саймон пытался подрочить, гоняя за шторкой век кадры из порнухи, потом воспоминания о бывшем любовнике, не работало ничего, и он почти сдался, когда Гоуст вдруг заинтересованно затих — Саймон отлично различал яркие, незамутнённые эмоции симбиота, когда тот выполз из него щупальцами, оплёл крепкие бёдра и мазнул под яйцами, мягко и неторопливо, проверял. — Твою… не надо, — жалко пискнул Саймон, не веря самому себе, когда прикрыл глаза и упёрся лбом в кулак, прижатый к стеклянной душевой перегородке. По щекам и шее потекло горячим стыдом, но, вопреки собственным просьбам, свободной рукой Саймон подтолкнул одно из щупалец, едва то коснулось подтекавшей смазкой головки, и помог обернуть кольцо, нажимая, чтобы показать — вот так, чуть надавить, проехать упругим скользким кольцом по длине, приласкать под яйцами, выдразнивая мазнуть по колечку мышц, вернуться, повторить. Спустил он с глухим стоном, согнувшись и провиснув на щупальцах, любезно подставленных Гоустом. К счастью, после того как белёсые подтёки исчезли с душевой стенки, ни один из них не поднимал эту тему. А потому Саймон схоронил её глубоко внутри. К жадности Гоуста. Впервые сдержать порыв симбиота, готового вцепиться в чужую шею, пришлось в ресторанчике на углу, где Саймон обычно брал китайскую еду на вынос. Там ошивалась местная шпана — тепло, неприглядно, и китайцам дела не было до того, сколько лет распивавшим пиво подросткам. До всего было дело — Гоусту. Вон тот, посмотри, — науськивал он Саймона, пока они ждали своей очереди на заказ, — толкнул старушку на перекрёстке, грубит, в кармане нож, будущий уголовник… — Всё это не повод отгрызать ему башку, — процедил Саймон и прокашлялся в маску, чтобы отвадить зыркнувшую в его сторону ту-самую-старушку, а после тихо добавил: — И откуда ты вообще взял нож, ты что, чуешь такие вещи? Гоуст ничего не ответил, лишь довольно перетёк под кожей, явно наслаждаясь тем, как на Саймона косятся посетители. По дороге домой Гоуст мотал его по тротуару, подпихивая под задницу к большим и мелким псинам, вынудив зашипеть на него и пару раз разразиться руганью на тему того, что никаких собак они жрать не станут. Не в его, Саймона, смену. Что ж, дамочка с роскошного вида лабрадором сделала себе же лучше, перейдя улицу от греха и Гоуста подальше. К неуёмной энергии Гоуста. — Чего? — пробормотал Саймон вечером одного из спокойных, тихих дней, каких давненько не случалось. Он провалялся за статьёй о переустройстве метро Нью-Йорка, вручённой ему на сдачу. Раз уж «маньяк, отпиливавший преступникам головы», по мнению новостников, исчез, босс не нашёл ничего лучше, чем сбагрить Саймону никому не нужный хлам в виде: «Какого цвета будет новая ветка метро — жители голосуют» «Снос дома в Адской кухне — благоустройство района идёт полным ходом» «Талисман футбольной команды женского гуманитарного колледжа на Манхэттене ощенилась» — скучнейшего дерьма, какое только случалось с Нью-Йорком. Саймон несколько минут изучал фотографии на сайте колледжа, на которых ученицы тискали пухлых слепых щенков, после чего со стоном захлопнул ноутбук, отложил его в сторону и врубил телевизор — очередную покупку, сделанную под давлением новообретённого внутреннего голоса одного капризного паразита, залипавшего как пятилетка не только на развешенной гирлянде, но и на кулинарных шоу. Огромная картинка нравилась Гоусту особенно сильно. Но в этот раз даже она не помогла, когда он с рычанием вытащил голову из шеи Саймона и требовательно завис сбоку, не сводя с него своих не мигавших жутких глаз. — Прекрати пялиться, — проскрипев, Саймон хотел было отпихнуть настырную морду, но Гоуст вдруг обвил его собой и вздёрнул на ноги. — Эй, ты чего? Куда?.. Тащило его в сторону окна. На прогулку, — тяжеловесно и безапелляционно бросил Гоуст. Тщетно было цепляться за подоконник, а после перила пожарной лестницы — один чёрт, через долю секунды тряхнуло как в сломанном лифте, тугой ком прокатился от желудка до горла и плюхнулся обратно. Саймон пытался избежать полной трансформации, без конца забалтывая Гоуста, — не был готов, не хотел обратно барахтаться под поверхностью мутной воды, однажды невовремя в ней очнувшись. Из-за вернувшихся сил теперь ему удавалось быть почти в сознании, пока Гоуст брал над телом верх, но пребывание в нём по-прежнему ощущалось так, словно происходящее было дурным сном, в котором ничто не поддавалось контролю. К середине прогулки он отключился, очнувшись после на своей постели с гудящей головой. — Давай-ка обсудим эти твои, — придя в себя, умыв лицо прохладной водой и заварив себе чаю покрепче, Саймон неопределённо махнул рукой, — превращения. Где-то в районе грудины раздался аккуратный смешок. Ты научишься, — мурлыкнув, Гоуст выполз из его шеи, закрутился в два оборота и, перевернувшись вверх тормашками, завис у Саймона перед глазами, которые пришлось скосить наверх. Двигаться не хотелось. — А до этого мне что делать? Вечно отключаться? Знаешь ли, мало приятного в таком состоянии, — ворчал Саймон, не сводя с симбиота, как он думал, сурового взгляда. — Моя голова нужна нам обоим свежей, если хочешь и дальше трескать свои говяжьи деликатесы. Я зарабатываю ею, — палец мягко постучал по пульсирующему виску, — нам на жизнь. Тебе придётся научиться, — немного подумав, исправился Гоуст, судя по реакции, не принявший увещевания всерьёз. — Практика. Чем чаще будешь выпускать меня, тем легче будет с каждым разом. Под заунывное бормотание Гоуста, сравнившего частые превращения с регулярной прочисткой труб, Саймон тихо провалился в сон. Проснувшись утром под трель будильника, сменившегося звонком. Даже не разлепив глаза, он принял из щупальца мобильник, наугад провёл пальцем по экрану и приложил телефон к уху, пробормотав сонное: — Саймон Райли, Индепендент… На том конце провода раздался смешок, а следом ухо тронул глубокий баритон Прайса. — …уже доберёшься до нас с Кейт? — признаться, планов у Саймона всё равно на вечер не нашлось, а пара вопросов к Джону имелась, поэтому, оборвав капитана на полуслове, он бросил: — Буду к семи, — и отключился. Без двух минут семь, припарковав байк возле дома четы Прайс, Саймон вытащил из-под стягивавшего грудь ремня небольшой букет для Кейт Прайс, очистил его от бумажной упаковки — цветы смогли пережить поездку в несколько кварталов от цветочного до дома в два этажа на другом конце Куинса, повяв всего-то парой немедленно свалившихся под ноги лепестков, — и шагнул на вымощенную цельным камнем дорожку, ведшую к входной двери. У которой замер и, поправив маску, пробормотал: — Веди себя прилично. Обижаешь, — пробасил Гоуст, впрочем, никакой искренней обиды с его стороны Саймон не учуял, а вот шкодливое настроение симбиота — вполне. Тот перетекал под чёрной футболкой и то и дело отсыпал ему внутренних тычков. Саймон делал ставку на то, что за последние дни он скормил Гоусту достаточно вырезок и сладких батончиков, чтобы оказаться в числе его любимчиков (впрочем, так и не сумев сместить с почётного первого места соседскую псину, но о дурных вкусах не спорят, о них бы вообще помалкивать, особенно когда любовь у тебя, согласно всем фрейдистским выкладкам, соседствует с желанием сожрать объект собственного обожания). Короче, Гоуста он откормил, выгулял по крышам и повозил на спортивных матах в спортзале. И теперь тот откалывал номера, гарцуя у Саймона по холке и всячески выделываясь. — Напугаешь кого-то из Прайсов, — в таком настроении удивительно легко оказалось поймать его за гладкую шею и предупреждающе сжать, — откручу башку. Будешь как твои любимые плохие мальчики из подворотен. Заурчавший и явно равнодушный к угрозам Гоуст скрылся, едва дверь перед Саймоном распахнулась, а на пороге показался Прайс в переднике. — Милый прикид, — фыркнув, Саймон проследовал за приглашающим жестом в небольшую прихожую, скинул кожанку и потряс букетом. — Выходит, это тебе. Прайс улыбнулся в усы, забрал цветы и подтолкнул внутрь дома. Тёплого, залитого светом дома, в каких Саймон не бывал давно, когда-то съехав из родительского в общежитие при университете, а после выпуска сняв квартиру, которую после половинил с бывшим. Да и разъезды по горячим точкам не сформировали привычки обуючивать дом. Кейт Прайс оказалась женщиной под стать мужу. Открытая, улыбчивая и бойкая. Она весь вечер занимала Саймона разговорами, то и дело подпихивая к нему всё новые и новые тарелки. — Миссис Прайс, я правда больше не могу, — когда он усадил локоть на стол и грузно на него накатился, чувствуя тяжесть в желудке, пришлось почувствовать ещё кое-что: скользкое щупальце, мазнувшее по плечу и вот-вот собиравшееся пробраться на стол. Перехватив его, Саймон стиснул пальцы и проследил за тем, чтобы симбиот вернулся под кожу (тот и вернулся, но поплатиться за это пришлось подкатившим к горлу рвотным позывом, когда Гоуст двинул ему изнутри по набитому желудку). — Поняла-поняла, — Кейт, кажется, всерьёз забеспокоилась, заметив, как Саймон позеленел. — Но кофе напоследок сварю, идёт? Ответа не дождалась — так и умчалась в кухню, оставив мужа общаться с гостем. Прайс довольно щурился, глядя на едва видневшуюся из-за света ламп пустую улицу за окном. И Саймон посчитал: идеальнее момента может и не представиться, а потому, пока лицо Прайса заметно расслабилось, а под усами вырисовалась лёгкая полуулыбка, начал. — Скажи, ты знаешь что-нибудь о том, чем занимается компания «Аргус»? Прайс моргнул, будто приходя в себя, и равнодушно пожал плечами. — Только то, что не так давно случилось поглощение, кажется, собираются строить новый корпус с лабораториями, — кустистые брови сошлись у переносицы, пока Прайс перебирал в уме всё, что ему известно. — Недавно наняли новых учёных, кого-то даже притащили с твоей родины, — усмешка потонула в усах. — Почему ты спрашиваешь? — Судя по слухам, они хотят запустить ряд экспериментов над людьми. Прайс прыснул. — Ерунда. «Аргус» такими вещами не занимается. Эксперименты, скажешь тоже, — и устроил локти на столе, наклонившись к Саймону. — А что, вы в газете копаете под них? Признаться, никто под «Аргус» не копал — слишком крепкую репутацию компания выстроила за годы работы. Пиарщики у них что надо, работают на славу — Саймон не нашёл ни единого плохого слова об организации, не обшарив разве что даркнет, но тогда встреча с Прайсом состоялась бы не в тёплой гостиной на окраине Куинса, а в полицейском участке. Однако отсутствие негативных отзывов только настораживало. У кого их не было? Почему они? — спросил как-то Гоуст, занимая себя тем, что вывалил набор шариковых ручек Саймона и гонял их по столу, очевидно, выдумав себе какую-то причудливую игру, в которой, как Саймон понял, понаблюдав за симбиотом, победа засчитывалась, если ручка падала в корзину для бумаг у стола, но обязательно столкнутая другой, оставшейся на столе. Бильярд явно пришёлся бы ему по вкусу. Саймон пожал плечами. Шрам на щеке в этот день покалывало, и рука сама собой опустилась провести пальцами по бугристой коже. — Потому что мне нужно с чего-то начать. Из того, что я помню, тот тип в лаборатории отлично владел английским, значит, искать концы в Мосуле — гиблое дело, — Гоуст не отрывался от игры, а Саймон от расчёсывания шрама. — «Аргус» недавно объявили о том, что будут изучать мутации. Для этого они и расширялись. Что за мутации? И стоит ли верить, что такая крупная корпорация занимается исключительно полезным делом, ничего не проворачивая себе во благо? Загнав предпоследнюю ручку, Гоуст поднял голову от стола и уставился на Саймона, покачиваясь в воздухе. Они могут забирать деньги, — симбиот поразительно быстро разобрался в тонкостях человеческого мира и теперь, глядя новости на большом экране, сыпал фразами о коррупции, взятках и глобальном потеплении. Ещё немного, и, может, он скажет, куда этот мир катится, и прихватит Саймона вместе с собой на планету посимпатичнее? — Не дождёшься. Нам тут нравится. К тому же, ты не выживешь в другой атмосфере. Ты слаб. — Хватит копаться у меня в голове, — Саймон раздражённо отпихнул последнюю ручку, и та упала мимо корзины. Гоуст свирепо вскинул голову и втаранился ему прямо в лоб. Не голова, а помойка. Такое с ними случалось. Гоуст оказался той ещё занозой в заднице, Саймон — не лучше, и уживаться в одном теле им было непросто. Тогда Саймон так ничего и не добился от Прайса, разве что разжился несколькими контейнерами с едой, которые с трудом довёз на своём дукати. Тогда — ничего. Зато почти три года спустя он засвидетельствовал рождение тех заявленных лабораторий, настроенный крайне скептически, поскольку все эти годы Саймон вместе с Гоустом искал лазейки. По всему выходило, что частично «Аргус» спонсируют вояки. Информация официально нигде не светилась, публиковать её без достоверных, благонадёжных источников, коих у Райли (узнавшего обо всём из кулуарных бесед под грифом «только никому») не имелось, он попросту не мог. Оставалось выкусывать правду другими способами: так он и оказался на официальном открытии лабораторий, забрасывая доктора МакТавиша и его тучного босса неудобными вопросами. — Ну и что ты там устроил? — облюбовавший кресло в гостиной Прайсов, Саймон только закатил глаза. — И не надо мне вот этого! Доктор МакТавиш — прекрасный человек, известный учёный, он давно работает на «Аргус» и никогда… — Никогда не был замешан ни в каких скандалах, — оборвал его Саймон, принимая чай из рук Кейт. — Всё случается впервые, Джон. Я не говорю о том, что вина на нём, но он — тот, кто проводит эксперименты. Едва ли он может быть настолько слеп. — С чего ты вообще взял, что с «Аргусом» что-то не чисто? — Прайс сложил руки на груди, у него даже усы посуровели, когда взгляд ввинтился Саймону в висок. Он на нас злится, — Гоусту по каким-то причинам нравился Прайс и не нравилось, когда Саймон (по мнению симбиота) портил тому настроение. — Исправь это. — Завались, — подумал Саймон и зашипел от судороги в ноге, едва не облившись горячим чаем. — Я прикончу тебя, если не прекратишь. — А почему ты так защищаешь «Аргус»? — выбросом белого флага такое не назовёшь, но давать заднюю только потому, что симбиот прикипел к кому-то своей чёрной душой, Саймон и не думал. Нет уж, в журналистику не попадают по принципу «быть для всех хорошим» — такие после выпуска строчат хорошие новости в интернете, ведут уютные блоги о разновидностях хлопьев для завтрака или устраиваются гострайтерами у авторов, пишущих бессюжетную жвачку, где никогда ничего не происходит. С хорошими новостями в Куинсе была беда, про хлопья Саймон знал ровным счётом ничего, а строчить книжки о том, как герои сто страниц смотрят друг другу в глаза при полном отсутствии сюжета — лучше сразу пристрелите. С радостью, — мурлыкнул Гоуст и, судя по урчанию, злобно осклабился. Саймон приложил себя по груди. И вернулся к Прайсу. На удивление, притихшему и немного размякшему на широком диване. На животе он устроил подушку и, по привычке, гипнотизировал лужайку перед окнами. — Я знаком с семьёй МакТавиша, — обронив это, он ещё какое-то время молчал. — И не думаю, что Алан способен на что-то незаконное, что бы ты там ни накопал. Саймон только передёрнул плечами. — Я, пожалуй, пойду, — и отставил чашку на столик перед собой. Блюдце звякнуло о стекло, Гоуст недовольно перетёк по венам, заставив поёжиться. Прайс пожал ему руку и проводил до дверей. — Не лезь никуда, ладно? — задумчиво пробормотал он, будто даже не Саймону, который, впрочем, легкомысленно отмахнулся и сбежал по ступенькам. В этот раз до Прайсов он добирался от работы и не взял мотоцикл. Ближайшая автобусная остановка находилась у соседнего дома, но, дойдя до неё и посидев на скамье, Саймон решительно поднялся. То ли дело в Гоусте, до сих пор раздражающе сыплющем угрозами и подначками за Прайса, то ли сил накопилось достаточно и ноги требовали разминки — в любом случае, он отправился дальше и завернул на другую улицу. Шумную, сверкавшую огнями — в этот раз он прилично засиделся, успело стемнеть — и вывесками аптек. От звуков сделалось неприятно, но наушники остались лежать дома, у входной двери, — он не рассчитывал на поздний променад. И всё же вот он, огибает весёлые компании, слышит звон бьющегося за два дома от него стекла (вероятно, шпана грабила местный магазинчик с бухлом или техникой, чтобы после перепродать скупщикам). Саймон преодолел два квартала и уже подумывал выловить такси из потока машин, даже сделал шаг с тротуара, когда слуха коснулось неясное шуршание. Звуки с Гоустом внутри лишь поначалу ощущались слишком — слишком — громкими, чужеродными, почти всегда отвратительными. Все эти похрустывания, чавканья и хлюпанья — давясь тошнотой, Саймон укрывался за наушниками, только бы взять перерыв от людей. Со временем звуки обрели систему: люди превратились в белый шум, он различал теперь звяканье монет, кряхтяще проседавший на один бок автобус, ходивший под окнами дома, копошение собак на прогулках (что особенно нравилось Гоусту), плевки кофемашины в круглосуточном магазине. Многое теперь удавалось игнорировать. Но стоило появиться необычному, выбивавшемуся из выученной схемы звуку, и Саймон навострил уши не хуже русской гончей. Нечто шуршало в тёмной подворотне, будто ползло, и, ведомый любопытством, Саймон с притихшим Гоустом внутри шагнул в ту сторону, разглядывая землю, потому что где бы ещё этому «нечто» ползать? Ничего. Шорох раздался снова, но не снизу: Саймон вскинул голову. — Ты тоже… — начал было он, когда Гоуст перебил его коротким: Да. Мы тоже его видим. В дальнем углу на стене дома, под самой крышей завис… кто-то. Сперва тёмная фигура с угадывающимися человеческими чертами и правда ползла, натурально перебирала руками и ногами, пока не оказалась под выступавшим парапетом крыши, где зависла, словно летучая мышь. Саймон поёжился и прищурился, но со входа в подворотню в этом освещении ничего не разглядеть. Он сделал шаг. Из-под подошвы вылетела смятая упаковка йогурта. — Ч-чёрт, — шипя, он уставился под ноги, заметил, как изгваздал носок берца в розоватой жиже. А, как поднял голову, фигуры на парапете уже не оказалось. Откуда-то из груди вырвалось неровное: — Что это нахрен было? Гоуст не ответил сразу. Потребовалась целая поездка на такси, куда Саймон втёк, стоило избавиться от пресловутого йогурта на подошве, и молчаливый подъём на шестой этаж. Молчал он, и когда Саймон переодевался. А переодевшись, сел за ноут и полез в интернет. Этот человек, — наконец заговорил Гоуст. — Ну неужели, — Саймон раздражённо дёрнул плечом, — я уж думал, ты там помер. Мечтай, — привычно отмахнулся Гоуст и продолжил: — Человек, которого мы видели. Он может быть таким же, как мы. Барабанивший по клавишам Саймон согласно помычал, но всё-таки бросил на проверку: — Ты ведь тоже, да? Ты видел то, что видел я… эту сраную ящерицу, или что это? Он же полз, как… Хотелось не сойти с ума. Сказал парень с инопланетным паразитом внутри, подселённым к нему в катакомбах под наполовину разорённым городом в Ираке. Что это, если не начало одного из фильмов Нолана, где его сыграет ДиКаприо, а Гоуст окажется аллюзией на вытесненные желания. Например: Жрать. Махнув в сторону холодильника, Саймон едва удержался на месте, когда Гоуст выпростал свои щупальца, и поёжился, стоило открывшемуся на затылке зубастому рту сцапать подтекавшую кровью говядину. — Мерзость. Как было ею, так и осталось. С тех пор, как босс периодически отгружал Саймону незатейливый материал еженедельной сводки новостей, куда входила и милая дрянь по типу спасённых с деревьев котят, пришлось стать завсегдатаем твиттера. Подростки и вполне себе зрелые люди строчили любую пришедшую на ум ерунду, лепили хештег NY_Queens, пришпиливали фотографии разного сорта: от тех, что сообщали о проблемах в городе, до едва прикрытых юбками коленок. Саймон цедил под нос проклятья, но еженедельно просматривал помоешный поток сознания местных жителей. — Вот, посмотри, — пост датировался прошлой неделей и ещё тогда привлёк внимание Саймона своим абсурдом, но в свете недавних событий стоило пересмотреть вынесенный фотографии неутешительный вердикт — «полный бред». Выплывший из-за плеча Гоуст перекрыл башкой экран и мерно озвучил текст поста: Человек-Паук спас моего котёнка. Хештег Нью-Йорк Куинс. Хештег люблю своего котёнка. Хештег Генри. Хештег Ллойд. Хеш… — Я понял, — оборвав его, Саймон убрал голову Гоуста с линии взгляда и постучал по экрану. С фотографии на него смотрел котёнок в, судя по размеру ладошки, детской руке, а задний план украшало размытое красно-синее пятно. Будто кто-то… — Улетает, — неуверенно предположил он и дёрнулся, когда повернул голову и напоролся на глаза-блюдца у самого своего лица. — Я просил так не делать. Ты много болтаешь. Мы не всегда слушаем. Губы поджались. Но ты бываешь прав. Нужно найти этого, — Гоуст змеевидно подплыл обратно к экрану, — Человека-Паука.

*

— Давай ещё раз, — пальцы отбивали нервную дрожь по колену, пока Саймон, приспустив кепку пониже, а маску, напротив, натянув до самых глаз, гипнотизировал высотный «Аргус». В разгар дня здесь сновали работники; шумела кофемашина в кофейне, стаканчиком из которой была занята другая рука; у главного входа учительница местной школы, хмурясь и покашливая, куталась в тёплый шарф и громко пересчитывала малышню, прибывшую на экскурсию по лабораториям — по той их части, куда допускались простые смертные. Саймон и сам побывал на такой. Не для школьников, конечно, однако среди любопытствующих граждан оказалось немало оболтусов, едва эту самую школу окончивших. Они сновали между стеклянными стендами и припадали носом к особенно занятным выставочным образцам, пока охранники не замечали отбившихся от стаи и не сгоняли любителей попялиться к остальным экскурсантам. Ничего примечательного. Лин, помощница доктора МакТавиша, в день конференции встретившая в коридоре его и настырного фотографа (Саймон тогда то и дело ловил вжикающий звук выдвигающегося в его сторону объектива, такого же любопытного, как и его владелец с тупой причёской), вела экскурсию и едва заметно кивнула Саймону, как только взгляд угодил в прорезь между козырьком и краем маски. Впрочем, внимания на нём она не заостряла. С экскурсии Саймон вышел с пустыми руками и желудком. Столько слушать о новых технологиях, не пожрав, он не мог. Тогда в кофейне он занял место у окна и принялся наблюдать. Тот вечер и несколько других позволили составить примерную картину. Интерны, судя по всему, заканчивали раньше остальных, торопясь домой или на вечерние лекции в четвёртом часу. Лин уходила в шесть. Сложность заключалась в докторе МакТавише, который, казалось, дневал и ночевал в лабораториях. — Давай ещё раз. Раздавшийся за грудиной вздох ясно дал понять, где именно Саймон у него сидит, но Гоуст всё же терпеливо повторил: Зайдём сверху, через крышу, оттуда по вентиляции. Превратимся не полностью. Цель — кабинет архива в конце лабораторного крыла. Саймон кивнул, хотя понятия не имел, как они смогут такое провернуть. Доверься нам. Голова качнулась как на шарнирах. Но басы Гоуста, обласкав вибрацией изнутри, успокоили. Умело и правильно. Несколько лет в общей шкуре не прошли бесследно: когда притирка, за время которой Саймон с Гоустом едва не прикончили друг друга, сошла на нет, оказалось, что просыпаться не в одиночестве (пусть речь и шла о голосе в его голове, и не только голосе, и не только в голове) Саймону пришлось по душе. Гоуст раздражал и веселил его в равной степени, с щупальцами особо не лез. Разве что пару раз затыкал ему рот, когда Саймон сучил и ерепенился больше обычного; обвивал тугим кольцом резво откликавшийся на грубую ласку член и проталкивал другое щупальце в нетерпеливо пульсирующую дырку. Саймон цеплялся за прохладную, сильную конечность, заткнувшую ему рот, поскуливал и подавался бёдрами, пока не спускал на светлый кафель. После чего, присмирев и размякнув, стирал последствия и отрубался на всю ночь. Гоуст не умел готовить и считал это бесполезной тратой времени, поскольку сам ловко закидывал куски сырого мяса в те места на теле Саймона, где вдруг нарисовывалась раззявленная пасть. Зато умеючи страховал его в тренажёрке; мягкой волной Гоуст показывал те участки на теле, куда Саймону даже в голову не пришло бы смотреть — ну кто знал, что его лопатки умели так двигаться, а он умел их чувствовать? А потому в вопросах своего физического благополучия Саймон Гоусту доверял. Это, впрочем, не остановило мелкую дрожь, когда ночью того же дня, наконец увидев, как доктор МакТавиш спешно покидает здание в — пресвятые угодники — восьмом часу вечера, Саймон оказался на крыше «Аргуса». Напряжённый и собранный. Вспомнились годы в горячих точках, хотя там не приходилось участвовать, только свидетельствовать. Теперь же пришла пора поиграть в такого же военного, каких он выписывал героями собственных статей. Лицо до самых глаз укрылось за плотной чёрной тканью, на голове — всё та же кепка, на этот раз — со срезанной эмблемой «Лейкерс». — Давай, — шепнул он, опустившись перед закрытым наглухо входом на верхние этажи. Город внизу тихо жужжал. Жужжало и внутри Саймона, пока Гоуст обволакивал собой его руки. Вместе они убрали тяжёлую заслонку и проникли в здание. Кто бы мог подумать, что тренировки окупятся в подобном месте. Он-то рассчитывал поигрывать накачанным грудаком в баре. Бесплатный шот или быстрый перепих на парковке, ткнув симпатичного паренька мордой в пропахший кожей дукати, — были бы ему гарантированы. Едва удалось спружинить в тёмной комнате, ловко выскользнув из вентиляции, Саймону смерть как захотелось двинуть кулаком по груди и утробно взвыть, празднуя победу, но оплеуха от Гоуста быстро привела в чувства. — Молчу. Молчи. Это не та комната. — Чего? — сказав это вслух, Саймон выругался, вглядываясь в темноту. Стелажи едва виднелись, но на архив и правда тянули слабо. Больше напоминало подсобку со швабрами. — Какого хрена? — зашипел он. — Ты же сказал, что знаешь, куда ползти. В той или иной степени, — размеренный ответ вызвал оторопь. Саймон глуповато моргнул, но быстро отыскал внутри запал гнева. — Слушай меня внимательно, если мы сейчас… — не успел он договорить, как Гоуст внутри дёрнулся. В здании врубилась сирена. Звук едва не раскроил ему череп. Или это Гоуст, мятущийся, стонущий, изрезающий внутренности на лоскуты, пытался удержаться в теле Саймона, пока последнего гнуло в треклятой коморке со швабрами, порошками и рулонами туалетной бумаги. Обосраться. — Вытаскивай нас отсюда! — рявкнул он и, собрав последние на двоих силы, подпрыгнул к вентиляции, ощущая, как Гоуст насилу оплетает его по рукам и шее.

*

Джонни… пытался. Подняв глаза к потолку, он битый час торчал у себя в спальне. Сдувал прядь взъерошенных волос со лба, пока та не приклеилась к взмокшей коже. От натуги лицо покраснело, а из-под пальцев всё одно вылезала какая-то ерунда. Со дня, когда он совершил набег на компьютер ни в чём не повинной Лин и выудил почти-всю-правду о нынешнем себе, Джонни только и делал, что всячески испытывал тело на прочность. В ход шло буквально всё. Он научился прыгать на стены, цепляться и ползать. Зависал на потолке, а вскоре освоил и крыши. Оказалось, свисать с парапета не очень-то и здорово, хотя фильмы кричали об обратном. От враз прилившей к голове крови он едва концы не отдал в одном из переулков, пока висел вот так, даже показалось, что внизу кто-то копошится. Времени выяснять не было — нужно было поскорее вернуться в нормальное положение, иначе никакие суперсилы не спасли бы его от участи быть размазанным по тротуару. — Осталось бы от Джонни МакТавиша только мокрое пятно, — бормотал он себе под нос, перемахивая с крыши на крышу, пока не добрался до малоэтажной застройки Куинса. Сбросив нить паутины, Джонни в который раз осмотрел её, истрогав и так, и эдак. Не мог налюбоваться и поверить в реальность происходящего. Прочная, та казалась невесомой и неспособной удержать его, крепкого парня. За время в университете он разжился мышцами, а появление способностей лишь укрепило руки, добавило силу спине, да, не стальные тросы, каким Джонни в тайне завидовал, поглядывая тренировки их команды и ненароком заворачивая в раздевалку, откуда его — зубасто скалящегося, опускающего шутки ниже пояса, туда, за край полотенца местного нападающего с крепкой жопой — пинками пытались выставить без бдящего за ним Кайла. И всё же кружевная нить не просто держала — давала прокатиться как на американских горках. Их отношения не заладились сразу. Сперва Джонни перетрухнул, когда, махнув рукой, получил белую кляксу на стене соседнего дома. Благо, поблизости гуляла тишина и патрулировавший их квартал сосед, мистер Дженкинс. Он был крепким мужчиной за семьдесят и бывшим военным, жители района, простив ему старые привычки выглядывать врагов по кустам, разрешили обходить их дворы. Собрав тогда паутину, донести до дома её Джонни не сумел. Та стаяла прямо в руке. Зато его комната ощутила на себе волнения энтузиаста. До утра стены стояли оплёванными паутиной — пока Джонни не успокоился, вырубившись вымотанный собственными экспериментами, так и не стянув штаны до конца. Пользоваться на улице тем, за что его могли упечь в цирк уродов, не рисковал. Поначалу. Средь бела дня. У всех на глазах. А потому и кряхтел теперь в комнате битый час, сражаясь с единственной, кто так ни разу полноценно и не сдался его умелым пальцам, — швейной машинкой Мэри МакТавиш, тихо перетащенной из кладовой второго этажа. Та жужжала под руками и, кажется, разве что не отбрыкивалась, пока Джонни из последних сил старался с ней сладить. — Ну же, у меня почти получилось, — последний стежок лёг чуть сбитой гладью, и прямо в раскрасневшуюся физиономию Джонни уставились глаза-блюдца на сине-красной маске. Идея купить готовый костюм в отделе для карнавалов и выпускных сперва показалась ему гениальной, а после почти обернулась катастрофой, когда выяснилось, что Джонни выглядит в маске матёрым извращугой из парка. Мысленно представив заголовки газет после такого триумфального появления на глазах у публики, он распотрошил старые отцовские запасы в гараже и собственные детские игрушки, а после принялся перекраивать купленное за целых двадцать баксов убожество. Лучше, может, и не стало. Зато легче — однозначно. — Н-да, герой в маске, — вышло ядовито, Джонни потрепал взмокший могавк, тихо взвыл в потолок, но понял, что сил что-то менять у него не осталось. А потому, набив желудок, отправился на полевые испытания. …окончившиеся на дереве. Кверху задницей, на шершавой, крепкой ветке, в густой листве на окраине Куинса, в той его части, где жили семьи за белыми заборчиками, а неподалёку обитали Джон и Кейт Прайс. Джонни посчастливилось приземлиться на глазах у расположенной к нему публики, потому что публике едва исполнилось лет восемь, она лупоглазо моргнула и просияла в него щербиной между передних зубов. — А ты кто? — мальчишка у дерева щурился от солнца, пока пытался разглядеть Джонни в богатой листве, и шмыгал носом. Ревел, что ли? — Там мой котёнок. Он застрял, а я не смог допрыгнуть до ветки, чтобы снять его, — и правда, ревел. Джонни завертел головой и вскоре обнаружил разорявшийся на всю округу взъерошенный комок шерсти с такими же вытаращенными глазами-пуговицами, что и у пацана. — Держи, больше не теряй, — хохотнув, Джонни спустил котёнка в руки мальчишки, повиснув вверх ногами на ближайшей к земле ветке. — А ты кто? — повторив свой вопрос, пацан не испугался, забрал кота и принялся разглядывать его маску. К такому жизнь Джонни не готовила. Геройство геройствами, а крутое имя он себе не придумал и потому с сомнением протянул: — А как бы ты меня назвал? Мальчишка ещё раз шмыгнул, вытер под носом рукавом кофты. — Человек-Паук, — и щедро поделился спустя пару минут серьёзных раздумий, в течение которых Джонни вспомнил, почему старался не торчать вверх тормашками так долго. Кровь прилила к голове, и он, кряхтя, забрался обратно, крикнув вниз: — Значит, буду Человеком-Пауком.

*

— Косарь. Гони бабки или проваливай, пока я не… Хотел бы Джонни сказать, что это всё не его вина, но, увы, кажется, в этот раз он первым полез на рожон. Вернёмся в утро великолепного воскресного дня… лады, утро как утро, день как день. Солнце подогревало, из распахнутого окна пробирало трескучим холодом, возвращённые к жизни батареи пощёлкивали, радуя Мэри МакТавиш и раздражая Джонни, чья кожа не успевала остывать, и теперь он вечно таскался по дому в одних лёгких шортах, выслушивая понукания накинуть футболку. — Капитан Прайс заглядывал, пока тебя не было, хорошо — не застал тебя такого, — чего в нём «такого», на что мать так обречённо махнула рукой, Джонни не сообразил, зато додумался до другого. Упоминание капитана Прайса грохнуло набатом гениальной — тогда ему так показалось — затеи. Если уж Джонни и вздумал помочь Куинсу, а в перспективе и всему Нью-Йорку (да, амбиции не обошли его шотландский клан стороной), то действовать наугад он не мог. Но кто подпустит студента, пусть и будущего журналиста, к полицейским сводкам? Так Джонни оказался на Манхэттене, стискивая в кармане перемотанную проволокой пачку денег, бережно откладываемых почти два года на покупку новенькой камеры. Влажные фантазии о смене объектива пришлось затолкать в такую же дыру, в какой он околачивался уже четверть часа, соображая, правильно ли понял дорогу. Судя по то и дело взрывавшемуся мурашками затылку, правильно. Район Адской кухни считался так себе местечком. Ходи и оглядывайся даже средь бела дня, малыш, чтобы за жопу никто не прихватил — ни в каком из смыслов. Джонни натянул капюшон на глаза и сгорбил плечи, едва по спине скатился любопытный взгляд взъёбанного наркоши из переулка. Скатился вдоль поясницы, перетянутой толстовкой от того, как Джонни свёл кулаки в карманах, мазнул ниже, прогладил задницу и ноги — больной интерес рисковал вот-вот перерасти в мордобой (на что Джонни даже немного рассчитывал), но тут взгляд уцепился за искомую вывеску. То, ради чего он тащился через весь город, толкался в электричке, стиснутый потными телами в вагоне, — клерки в Нью-Йорке перерабатывали и редко меняли рубашки. Голова разболелась, настроение скатилось до уровня замызганной подземки, но обнаруженное место немного обнадёжило. О ломбарде на углу десятой и сорок седьмой, аккурат за рестораном тайской кухни, Джонни узнал случайно. Подслушал, как с неделю назад отец с Прайсом трепались после ужина за сигарой и бутылкой хорошего виски, вручённой директором «Аргуса» доктору МакТавишу через год «отличной работы и верной службы на благо жителей Нью-Йорка, а, быть может, однажды и целого мира» (Джонни не знал, был ли директор шотландцем и имел ли собственный клан, но амбициями от мужика разило за версту). В тот вечер Прайс разоткровенничался и, пряча усмешку в усы, слепясь от света фонаря за окном, сообщил, как у одного из копов девяносто девятого участка угнали тачку, пока тот развлекался в подворотне с пойманной проституткой. Тачку нашли с выкорчеванной радиостанцией. Пусть Прайс и вздохнул в тот момент, недовольный пропажей, история его, кажется, позабавила. Судя по всем данным, собранным тогда из короткого разговора, если та станция где-то и существовала, то только в этом месте. Ломбард назывался никак. Просто ломбард. Как кот, которого зовут Кот. Так и здесь. Но кто знал — понимал, о каком месте речь. Колокольчик звякнул и сразу замолк, едва Джонни прикрыл за собой дверь. Вокруг — прилавки с мелочью; неинтересная и никому не нужная дрянь, побрякушки, каких сотни, тысячи, десятки тысяч по всему Нью-Йорку; стены увешаны ружьями; единственная работающая лампочка тускло светила в дальнем углу, откуда из-за грязной шторы виднелась коморка с коробками и с наваленными в них разнокалиберными сумками и кошельками. На одном из прилавков стояли старые телевизоры, даже один магнитофон. Утопив руки поглубже в карманы, а голову в плечи, Джонни быстро прошлёпал к кассе, где нескладно выпалил: — Полицейскую радио… станцию. Радиостанцию, — прокашлялся, — мне нужно. Я знаю, что она у вас, — и словил на себе тяжёлый взгляд. Не тот, каким одаривал его Саймон Райли в лифте «Аргуса» по пути наверх, к новеньким лабораториям и пёстрой журналистской публике, а тот, которого никогда не желаешь на себе обнаружить. Вскрывающий затупившимся консервным ножом, каким обязательно пропорешь банку и ладонь надвое. Джонни поёжился и тяжело сглотнул. В башке зазвенело до статического треска. Когда он заметил лёгкое движение руки, той руки, что уходила под прилавок. А за движением грянул он. Звук взведённого курка. — Воу, эй! — смешок вышел нервным, рваным и хриплым. Вскинув руки, Джонни сдёрнул с головы капюшон, вновь сглотнул вязкую слюну, а после, набрав воздуха в лёгкие, сам выдал автоматной очередью: — Я не из полиции, клянусь! Мне тут… мне просто шепнул кое-кто… сказали, сюда могла попасть радиостанция, мне только её, у меня есть деньги, вот! И вышвырнул замятую пачку на прилавок. Всю целиком. Та глухо шмякнулась. А Джонни зажмурился. — Чёрт, — и весь скривился. Внезапно пушка под кассой ушла на второй план. На первый выкатилась сучья прижимистость, вооружившись которой он два года откладывал каждый сраный доллар в коробку из-под обуви под кроватью, чтобы разжиться новенькой, блестящей, с крутой выдержкой для ночных съёмок камерой, и прижимистость эта взвизгнула в его тупой башке, напомнив, что он, Джонни МакТавиш, гордо пёрся сюда торговаться и не трясти всей суммой, как перетрухнувший щенок, в жизни в подобных местах не ошивавшийся. Что было чистейшей правдой. Но в своих фантазиях по дороге сюда, уводя перебравший запахов, ставший особо чувствительным нос от влажной подмышки пыхтевшего над ним мужика в электричке, Джонни мнил себя грёбанным дилером, на раз-два готовым порешать любые вопросики. Как он схватил деньги обратно, и сам не понял. А вот мужик за кассой прихерел с его выпада. Но, кажется, прихерел так, что даже заинтересовался обтекавшей перед ним шпаной. — Нечасто ко мне заглядывают такие чудилы, — рука, до того лежавшая под прилавком, наконец вынырнула, поскребла кустистую бороду и махнула перед бедным носом бедного Джонни. Побледневшего и наверняка являвшего собой то ещё зрелище. Явно далёкое от крутого парня, каким он себя рисовал по дороге сюда. — Деньжата далеко не убирай. Сказал и полез в один из ящиков, вытянув из ручек подпорку. На свет показалась радиостанция. Большая, тяжёлая, упакованная в спортивную сумку. Мужик постучал ногтем по чёрному боку. — Ловит полицейскую волну. Сможешь там подшаманить, поймаешь чего покруче, — н-да, рекламщик от бога, ничего не скажешь. — Косарь, — мужик подался вперёд, из-за чего Джонни, протянувший было к станции руку, одёрнул её и нервно запихнул в карман, не зная, чего ожидать. Каждое из новообретённых чувств предательски сбоило в этой провонявшей всяким старьём и порохом коморке. — Гони бабки или проваливай, пока я не прострелил твои мальчуковые яйчишки. И без резких движений, малой. Видишь дырку в стене? Находилась тут пара смельчаков — ты ведь не хочешь, чтобы тебя отскребали от этой стены. Тебя или твои причиндалы. Во все правила преступного мира Джонни пока въехать не успел, но это звучало серьёзно. Кровь барабанила в ушах, а сам он, по ощущениям, бледнел и краснел попеременно от ощущения беспомощной ярости. Пальцы подрагили от страха, какой обычно заставляет бросаться наутёк, наплевав на всё: от бросаемых пожитков до последнего писка гордости. Повернувшись полубоком, он неровным движением сдёрнул проволоку, откинул её на пол и принялся отсчитывать косарь, то и дело промахиваясь из-за дрожащих пальцев. — Всю пачку, — ровно послышалось из-за прилавка. Мужик, вытянув шею, нехорошо щурился. Не глаза — калькуляторы. Точно всё пересчитал быстрее Джонни, а потому, подманив его движением пальцев, отобрал купюры, сунул их под прилавок, быстро пересчитал сам, шевеля губами и бросая на Джонни быстрые, острые взгляды, расчёсывая ими всю холку — так мурашило, что аж до слёз, — и наконец кивнул. — Забирай, — подтолкнул сумку, добавив: — Не знаю, нахрена она тебе, пацан, но больше сюда не суйся. Это я сегодня добрый. Всё, давай, адьос, шкет. Чеши. Присовокупив быстрый отмахивающийся жест. Собачка на сумке взвизгнула, в руки легли стёртые лямки, а Джонни, чувствуя растекавшийся по щекам жар уязвлённой гордости, пережитого страха и запоздало давшего по мозгам адреналина, резким, пружинящим шагом покинул место, в которое и правда не собирался больше возвращаться. Как Джонни МакТавиш. Уходил и воображал, как вернётся сюда Человеком-Пауком и надаёт кудлатому мужику под его наверняка (ему хотелось в это верить) стухшие, морщинистые яйца. Дома удалось прокрасться мимо матери, кружившей по кухне. Джонни наконец смог выдохнуть и даже повозиться со станцией, придя в абсолютный восторг (немного притупивший так и бурлившую в нём злость на мужика из ломбарда), когда тишину комнаты вскрыло первым потрескиванием и сообщением о том, что у патрульных из ближайшего участка всё тихо. — Да! — кулак взлетел в воздух, а на его крик раздался ответный из кухни: — Джонни? Спустись ко мне, помоги с ужином! Нехотя подкрутив громкость, он сбежал на первый этаж и ловко перехватил мать в дверях, не дав упасть увесистому блюду с запечённой уткой. Яблоко торчало у той из задницы. — Думал, его кладут в клюв. — Ты видишь тут клюв? — Мэри пробормотала «yer aff yer heid» и понесла утку на стол в гостиной. — У нас праздник? — Джонни опустил ладонь на загривок. Голова так и гудела с тех пор, как он вернулся с Манхэттена. Силами управлять оказалось непросто, частенько всё тело охватывала неясная дрожь, он словно весь дребезжал и не знал, как успокоиться. — У тебя — нет, а у нас с отцом годовщина, поэтому чем торчать без толку, иди лучше на кухню и займись делом. Он скоро вернётся с работы. — Неужели, — буркнул Джонни, чем заслужил подзатыльник, за который Мэри в качестве извинений притянула его за уши и звонко чмокнула в растрепавшийся могавк. — Не дерзи, милый. Вдвоём они быстро управились, Джонни набрал себе еды, подставился под тёплую ладонь и правда вернувшегося пораньше отца и оставил родителей праздновать наедине, поднявшись к себе в комнату. Где немедленно едва не щекой припал к радиостанции. Всё случилось в момент, когда он отправлял жареный пельмень с говядиной в рот: станция, молчавшая добрые несколько минут, вдруг разорвалась заполошным: — Высотное здание, лаборатории «Аргус». Сработала сигнализация. Вызываю патруль. Повторяю. Лаборатории…